М. Ф. Климентьева Нарративная ситуация в прозе «обыкновенных талантов» Имена тех русских литераторов XIX века, которые не вошли в число «имен гениальных»




Скачать 114.79 Kb.
Дата20.03.2016
Размер114.79 Kb.


М. Ф. Климентьева

Нарративная ситуация в прозе «обыкновенных талантов»

Имена тех русских литераторов XIX века, которые не вошли в число «имен гениальных», надолго оказались жертвами культурно-мифологического нарратива: классическая литература создается гениями (здесь список имен колеблется от трех-пяти до полутора десятков), все прочие — авторы «второго-третьего рядов», в творчестве которых большие закономерности историко-литературного процесса наиболее очевидны. Известный коннотат В. Белинского «обыкновенные таланты» усиливает и оттеняет в контексте статьи «Взгляд на русскую литературу 1846 года»1 значение этого нарратива. Имена Н. Полевого, А. Воейкова, О. Сенковского, А. Вельтмана и многих других относятся к ряду «имен забытых», в лучшем случае составляют фон для «великих»: Полевой и Карамзин, Воейков и Жуковский, Сенковский и Гоголь, Вельтман — «предтеча Достоевского»2 и т. п. Литературная репутация Ф. Булгарина и Н. Греча (авторов очень разных по эстетической позиции) определилась их политическими симпатиями; в этом случае под давление предиката Булгарина, реакционера и одиозного журналиста, угодил и Греч со всеми возможными последствиями такой идеологической оценки. Представление о журнальном «триумвирате» 1830-х гг. организовало в политическую группу три имени: Булгарин — Греч — Сенковский — и оказалось устойчивым во времени, хотя и неверным. В случае с этими авторами «второго ряда» модель нарративного дискурса переместилась из области художественной в плоскость идеологическую. Чаще всего репутация субъектов культурно-мифологического нарратива историко-литературного процесса зависит не от степени таланта писателя и не от принадлежности к определенной эстетической парадигме, а именно от нарративного дискурса, который сложился в их собственных художественных созданиях и литературно-полемических текстах.

Причины этого видятся в той нарративной ситуации, которая сформировалась в прозе «обыкновенных талантов» в 1830-е гг. В качестве исходного материала размышлений о характере нарратива берется журнальная и отдельно изданная проза А. Воейкова, Н. Полевого, О. Сенковского, т. е. наиболее известных именно в тридцатые годы литераторов, журналистов и литературных критиков. Разный художественный мир, мировоззренческие и эстетические приоритеты, своеобразие личности каждого автора делают очевидной нарративную ситуацию, созданную ими в прозаических текстах. Под прозаическими текстами следует понимать не только конкретные жанровые образования, в основном повести и путешествия, но и полемический материал, представленный в журналах в художественно организованном виде (например, «Сцены из прозаической жизни» в журнале «Литературные прибавления к “Русскому инвалиду”»). Конечная прагматическая цель нарративного опыта — упорядочение литературной и окололитературной (полемической, на уровне литературных столкновений) практики, чаще всего не своей, а общей практики создания художественного текста, приведение ее к некой каждым автором по-разному понимаемой норме. В этом случае индивидуальная художественная одаренность, талант, эстетический вкус и профессионализм литератора играют решающую роль, хотя только этими факторами нарративная ситуация не ограничивается.

Нарративная ситуация характеризуется, во-первых, особым субъектом повествования. У А. Ф. Воейкова в 1830-е гг. остается примерно пять из прежних двух десятков псевдонимов, один из которых — А. Кораблинский (Алексей Кораблинский) — срастается с фигурой самого Воейкова и становится по сути его повествовательной маской. Примерно та же функция у повествователя Сенковского: Барон Брамбеус, Тютюнджи(у)-оглу, доктор Карл фон Биттервассер — маска заменяет имя, становится опознавательным знаком фигуры и позиции литератора. Вельтман и Н. Полевой (исключение для Полевого составляют «Повести Ивана Гудошника»), как правило, избегают эксплуатации повествовательной маски, в ней нет нужды, т. к. сама повествовательная манера является отличительным признаком «аукториальной ситуации»3 «в этой немного вычурной болтовне чувствуется настоящий талант»4, «вот толстая тетрадь, в которой заключается полное описание моей жизни. Она вся написана карандашом <…>, чтобы потомство, истерши локтем многие места, не могло разобрать всего, что было написано…»5.

Повествователь, при всей определенности денотата, — не лицо, а функция, нарратор. Специфика нарратора Воейкова, Вельтмана, Полевого, Сенковского состоит в его поистине всеобъемлющем кругозоре. Морализаторская позиция Воейкова подразумевает знание всей жизни, всей литературы, всех моральных принципов без исключения, монополию на истину; фантастическое путешествие «по белу свету» Брамбеуса совпадает с границами мира в целом; путешествие по географической карте Вельтмана незаметно переходит в путешествие по миру вообще, «История русского народа» и исторические повести Полевого предполагают не только принципиальную полемику с Карамзиным, но и свое видение истории. Иначе говоря, нарратор балансирует «на границе» вымышленной действительности, но в очень широком нарративном охвате.

Нарратор всегда «привязан» к конкретному тексту, топографически определенному и семантически значимому (см. первое появление Барона Брамбеуса на Невском проспекте в цикле «Петербургские нравы»; А. Воейков-Кораблинский — постоянный гость светских литературных гостиных, незадачливый карточный игрок и, разумеется, петербуржец). Причем известный топоним — это только намек на внелитературную заданность нарратора, указание на реальную биографию, которой на самом деле нет, биографию «маски».

Упомянутые Воейков и Сенковский, как известно, принадлежат к двум разным типам условных литературных объединений 1830-х гг. — «аристократы» и «купцы», «знаменитые друзья» и «торговое направление». Этимология данных коннотатов сугубо различна и функционируют они в разных стилевых пластах: 1) в устной речи, в повседневном общении, 2) в полемических столкновениях на страницах журналов. Однако то и другое выражения связаны общим основанием — редакционной жизнью повременной печати в ситуации культурного перелома. Распад кружковой культуры и значительное снижение культуры салонной переориентировали нарративную функцию на журналы (в нашем случае «Библиотека для чтения», «Литературные прибавления к “Русскому инвалиду”» и «Московский телеграф»).

Еще в середине 1820-х гг., издавая совместно с Н. Гречем «Сын Отечества», Воейков в редакционной статье заявил, что «наши знаменитые друзья украшают наш журнал своими бесподобными сочинениями»6. Под «знаменитыми друзьями» подразумевались конкретно Жуковский, Пушкин, Вяземский. В журнальной ситуации 1830-х гг. этот коннотат актуализировался и приобрел значение полемического оружия в борьбе с «торговым направлением», когда от решения вопроса об авторитетах и приоритетах зависело конечное состояние массовой литературы. Использование авторитетных имен в контексте журнальной полемики по литературным вопросам становилось надличным символом универсальности мнений журнального нарратора. Полемическому разделу «Пересмешник», входящему в каждый номер журнала «Литературные прибавления», Воейков (здесь нельзя не отметить соединение семантики названия раздела с функцией нарратора), как правило, предпосылал эпиграф, в котором, на его взгляд, концентрировалась главная мысль публикуемого материала. Дважды в неделю (по средам и субботам) выходящий журнал всегда начинает полемический материал поэтическими строфами. Частотность использования строк А. Пушкина, князя Вяземского, В. Жуковского, Боратынского, Грибоедова вдвое превышает, например, строки А. Сумарокова, Милонова, Богдановича (выборка сделана из журнала «Литературные прибавления к «Русскому инвалиду» за март 1832 г., январь, июнь, август 1834 г.):

Я знаю: дам хотят заставить

Читать по-русски. Право, страх!

Могу ли их себе представить

С Благонамеренным в руках!

А. Пушкин

Пересмешник. Красоты Барона Брамбеуса. Продолжение первой главы, содержащей красоты слога барона Брамбеуса, почерпнутыя из его фантастических путешествий (орфография и курсив оригинала).

Статья представляет собой выписки из книги «Фантастические путешествия Барона Брамбеуса», которые нарратор Кораблинский сопровождает ироническим комментарием: «<…> мы представили нашим читателям восемь выписок и указаний: пусть оне говорят сами за себя и свидетельствуют об изяществе слога барона Брамбеуса. Это система юной Французской словесности, а барон Брамбеус непримиримый враг оной»7. Изъятая из контекста третьей главы «Евгения Онегина» часть строфы XXVII создает по замыслу Кораблинского нарративную ситуацию полемического заострения, пушкинская ирония намеренно исключается, стиль и слог Брамбеуса, якобы претендующие на «русскость», на деле сопоставляются со стилевыми крайностями в духе «неистового романтизма»: «Пусть читатели заглянут на страницы 162, 163, 164, 165-ую: <…> у многих голова начала кружиться: они падали на землю, и в ужасных корчах, сопровождаемых поносом и рвотою, испускали дух, не дождавшись конца представления; в течение нескольких часов, большая половина спасшегося в горах народа сделалась ея жертвою, покрыв долины и утесы безобразными, отвратительными трупами; мы тотчас пустились обнаруживать нашу новую, и для нас самих непонятную склонность к шалостям, бросая с неистовым хохотом трупы усопших наших товарищей с обитаемого нами утеса в пропасть, лежащую у его подножия».8

Кораблинский извещает читателей о своем нежелании утомлять их длинными выписками, поэтому сам выбирает речевые несообразности («закричал горизонтально», «она, с жирною улыбкою») и этические двусмысленности («тыл избранной им позиции у хвоста скотины своей подруги», «толстая хозяйка давно уже сидит на мне» и т. д.). Иронический комментарий функционально рефлективен; для создания оценочной нарративной ситуации достаточно «чужого текста» и реплик нарратора, направленных на материал книги Брамбеуса (части «Сентиментальное путешествие на гору Этну» и «Ученое путешествие на Медвежий остров») и способ его подачи. Прагматическая цель Воейкова — дискредитация журнального соперника Сенковского, достижение которой абсолютно обязательно в условиях коммерциализации журнальной литературы. Гротеск, гипербола, сатирическая фантастика Брамбеуса используются, однако, уже не литературным противником, а нарратором как формы организации собственного литературно-полемического материала — «чужой текст» архитектоничен, он необходим в нарративной ситуации как сфера эстетического отталкивания.

Позиция самого О. И. Сенковского была в общих чертах осмыслена в первом исследовании его творчества П. Савельевым еще в 1858 г.: «<…> личный вкус и личные впечатления считал он единственным мерилом произведений словесности» 9. Эта оценка верна, хотя и недостаточна. По мнению А. А. Жук, выйти из кризисной ситуации поисков новой художественной системы, из эстетического разлада, смешения понятий Сенковскому было труднее всех, т. к. «он отверг возможность философской эстетики, которая стала магистральным путем развития русской литературной мысли»10. Позиция Сенковского осложняется еще и ситуацией нарративного перехода: на заглавном листе первого номера издаваемого Смирдиным журнала «Библиотека для чтения» (1 января 1834 г.) в алфавитном списке лучших российских литераторов отдельно друг от друга были помещены Барон Брамбеус и О. Сенковский. Сенковский еще и редактор нового журнала (хотя иногда редакторами назывались И. Крылов или Н. Греч), но «никто <…>, кроме Сенковского, не имел ни малейшего влияния на состав и содержание “Библиотеки для чтения”»11.

Роль редактора первого в России журнала энциклопедического типа предоставила Сенковскому широкие полномочия для формирования массового читателя и массовой литературы. Огромный тираж (до пяти тысяч подписчиков), жанровый размах, тематическое и стилистическое разнообразие публикуемых материалов, помещаемые сведения из разных областей знания создавались именно субъектом нарратива Сенковским-Брамбеусом: его иронией, сарказмом, пониманием морали «ногами вверх» определялся «журнальный дух». Известная оценка А. Герцена «желчная, закусившая удила насмешка Сенковского была месть, была досада, отражение обстоятельств, отрицательное раскаяние в своей слабости, была маской, — но никогда не была убеждением»12, тем не менее, не просто характеризует позицию журнала, но отражает широкую нарративную ситуацию. Утилитарная цель — огромный читательский успех — достигалась только через единый стиль журнала в 30 печатных листов. Единый стиль журнала (о чем неоднократно заявляли с разных позиций уже современники Сенковского) определялся редакторским диктатом и произволом.

Но редактор Сенковский и Сенковский-писатель, скрывшийся под нарративной маской Барона Брамбеуса, а затем и Тютюнджи(у)-оглу или Пюблик-султан-багатура, создавали эффект многократного умножения читательского восприятия. Так фабульный план «Фантастических путешествий…» — авантюрные похождения Барона, за которыми угадываются иронически переосмысленные и гротескно усиленные восточные впечатления самого профессора-ориенталиста Сенковского. Непременные сатирические выпады против нравов современного общества объясняются, по словам Брамбеуса, тем, что нравственные воззрения на человеческую природу давно «окаменели» и разошлись с нормами общественного поведения. Как родовой признак массовой прозы тридцатых годов поэтика полемического намека на журнальных недругов пронизывает повествование и сообщает ему постоянный комический тон. Таким образом нарративная ситуация настойчиво направляет внимание читателя к оценочности. Ситуацию дополняют комические литературные реминисценции: колкое, как бы случайное упоминание имени становится в нарративе безотказным оценочным средством. Но оценка передоверяется читателю, для самого нарратора «все на этом свете делается опрокидью», поэтому этические и эстетические императивы размыты, смех становится самоцелью. Это принципиально отличает нарративную ситуацию в журнале Сенковского от морализаторской позиции, занятой Воейковым в 1830-е гг., и от нарратива журнальной прозы Н. Полевого в «Московском телеграфе». Заметим, однако, что вопросы общественной морали и нравственности всегда и всеми упомянутыми нарраторами помещаются в литературный контекст. Важным в данном случае оказывается вопрос выбора круга чтения, читательских приоритетов, имеющих для каждого из авторов отдельную ценность.

Выходивший с 1825 г. до цензурного запрещения в 1834 г., «Телеграф» мыслился его издателем и редактором Н. Полевым как общественно-литературное издание с конкретной эстетической и политико-социальной программой: романтизм, демократизм, антидворянская направленность. Работа Полевого над «Историей русского народа» полемична по отношению к «Истории Государства Российского» и, безусловно, нарративна. Настойчивый поиск в истории истоков национальной самобытности сделал в случае Полевого исторического нарратора посредником между автором истории — народом — и самим историческим дискурсом. Усиление нарративной ситуации наблюдается в исторических повестях Полевого, выступившего под маской Ивана Гудошника (1830-е гг.: «Повесть о Симеоне, Суздальском князе», «Повесть о Буслае Новгородце», «Пир Святослава Игоревича, князя Киевского, Византийская легенда»), где исторические подробности имеют условно-поэтический и потому спорный характер. Представляется, что здесь действуют отмеченные В. Шмидом принципы формальной организации нарративного текста: «В эстетической установке на текст действует презумпция семантичности всех его элементов, как тематических, так и формальных. <…> тематические единицы приобретают вторичный смысл, а элементы формальные, сами по себе не имеющие какого бы то ни было референциального значения, наделяются смысловой функцией»13.



Нарративная техника каждого из авторов различна. Фантастический нарратив, ложные сюжетные ходы у Вельтмана и Сенковского «остаются сигналами спонтанной, зафиксированной в процессе своего становления работы»14. Такие сигналы есть знаки интроспекции нарратора, который и остается на этом уровне, не претендует на обобщение. Исторический нарратив у Полевого в повестях и эпическая дескрипция у Воейкова, вибрирующая на грани собственно описания, например, путешествия переводчика из дворян Полетаева по России, и иронических интенций этого путешествия, создают эффективную персональную нарративную ситуацию, право повествования от стороннего лица. Но во всех нарративных случаях, заметим, данными характеристиками отнюдь не исчерпывающимися, спутываются непреложные, заранее известные характеристики и акценты, возникает, в терминологии социолога П. Бурдье «поле адаптивного габитуса»15. В результате буквального текстового развития нарративной ситуации создается, во-первых, представление о довлеющей себе абсурдности национальной жизни и пессимистическое понимание жизни в целом, во-вторых, рискнем предположить, что литературоцентричный нарратив16 культурного русского человека складывался именно в поле деятельности «обыкновенных талантов».

1 Белинский В. Статьи и рецензии. М., 1971. С. 342.

2 Переверзев В. Ф. У истоков русского реалистического романа. М., 1937. С. 86.

3 Манн Ю.В. Автор и повествование // Историческая поэтика. Литературные эпохи и типы художественного сознания. М., 1994. С. 436.

4 Пушкин А.С. Полн. собр. соч. М., 1966. Т. 10. С. 348.

5 Сенковский О. И. Сочинения барона Брамбеуса. М., 1989. С. 33.

6 Материалы по истории русской литературы и журналистики 1830-х годов. Л., 1934. С. 154.

7 Литературные прибавления к «Русскому инвалиду». 25 августа 1834. № 68. С. 537.

8 Там же. С. 538–541.

9 Савельев П. О жизни и трудах О. И. Сенковского // Сенковский О. И. (Барон Брамбеус). Собрание сочинений. СПб, 1858. Т. 1. С. 516.

10 Жук А. А. Сатира натуральной школы. Саратов, 1979. С. 51.

11 Гриц Т., Тренин В., Никитин М. Словесность и коммерция. М., 1929. С. 328.

12 Герцен А. И. Полн. собр. соч. и писем. Пг., 1919. Т. 10. С. 309.

13 Шмид В. Нарратология. М., 2003. С. 36–37.

14 Манн Ю. В. Автор и повествователь // Историческая поэтика. Литературные эпохи и типы художественного сознания. М., 1994. С. 444.

15 Бурдье П. Социальное пространство и генезис «классов» // Бурдье П. Социология политики. М., 1993. С. 53–87

16 Вайль П., Генис А. Страна слов // Новый мир. 1991. № 4. С. 239–251.



База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница