Литература или литература, демонстрирующая «исчерпанность старого»




страница5/5
Дата13.08.2016
Размер0.67 Mb.
1   2   3   4   5

Вообще, появление обильного числа пасторальных жанров поэтических, драматических, прозаических — кажется даже удивительным в эпоху, пользующуюся репутацией века, ценящего «естественность», ибо репутация самой пасторали связана с ее искусственностью, что превращает ее в глазах некоторых весьма авторитетных исследователей в бесперспективный для Нового времени жанр . Между тем в качестве темы, входящей в круг тех вопросов, которые анализировались просветителями, пастораль позволяет увидеть, насколько «равенство, за которое ратовали философы XVIII в., не имеет ничего общего с вульгарным эгалитаристским дискурсом, модным сегодня» . А в своем жанрово-стилевом воплощении варианты пасторали XVIII в. дают примеры не только устойчивости пасторальной традиции, упадок которой многие специалисты склонны относить к этому периоду, но и экспериментальности, обеспечивающей тот, на первый взгляд неожиданный, всплеск пасторалистики, с которым мы сталкиваемся во второй половине XX столетия.

Самое живое и новое в литературе XVIII в. — конечно, роман. Самый жанр был в этот период актуализирован «как новость»: расцвет романа обозначал в ту пору прежде всего эстетическое приятие повествования о современной, новой (modern) жизни .

Но романная традиция эпохи Просвещения хотя и ценится в литературоведении довольно высоко, однако интерпретируется под особым углом зрения, связанным с состоянием общей теории романа в отечественной и зарубежной науке. Считается, что прежде всего через английский роман просветительской эпохи этот жанр приближается к реалистическому роману XIX в., к «novel», если использовать широко принятую английскую терминологию. При этом понятия «просветительский роман» и «роман эпохи Просвещения» рассматриваются как тождественные, хотя в эволюции романа этого периода нет синхронности с движением Просвещения, и роман в целом не входит в просветительскую жанровую систему, устанавливая с ней сложные двойственные отношения. Устойчиво мнение, что этот просветительский «реалистический» роман, отбросивший книжно-романические условности архаического «romance», — первый шаг к подлинному раскрытию романом своих жанровых возможностей в реализме следующей эпохи. И все же тенденция последнего времени, особенно в западном литературоведении, — осознать привычное противопоставление двух форм (или, точнее, двух стадий) романа как не отвечающее историко-литературной реальности, схематизирующее представление об эволюции этого жанра. Кроме того, как верно замечает один из ученых, выдвигая «novel» в качестве «правильного образца» романа, мы пытаемся сковывать правилами неканонический, свободный жанр и, отдавая исключительное предпочтение английским романистам, устанавливаем его «геополитические» границы .

Думается, что именно жанровая свобода романа становится главным основанием его расцвета в «век изобретения свободы». Прав Ж. Эрар, утверждающий, что речь должна идти не о том, что роман XVIII столетия полезен выражением в нем просветительских идей . Мы должны понять, что независимо от своего участия — или неучастия — в просветительской пропаганде роман как свободный жанр приобщается к созданию новой культуры. Важнейшее завоевание романистики в эту эпоху — именно эта осознавшая себя неотъемлемой свобода жанра, а не «передовое» идейное содержание и даже не «правдивое отражение действительности», о котором обычно говорят в первую очередь, анализируя поэтику романов просветительской эпохи.

Представление о «непосредственном», реалистическом отражении жизненной действительности в романе порой рождается у литературоведов из-за незнания или недостаточного знания предшествующего жанрового контекста: так, практическая неизученность романа высокого барокко в Англии и крайне низкая (при той же неизученности) оценка французской барочной и прециозной романистики попросту не дает возможности ощутить глубокую «интертекстуальность», к примеру, романа Филдинга «История Тома Джонса, найденыша», вбирающего в себя и реминисценции из сочинений Афры Бен, и теоретические положения о романе М. де Скюдери — едва ли не самых популярных романисток в Англии начала XVIII в. .

Наши учебные истории литературы вообще обходятся без анализа роли «старого», барочного романа в среде читателей и писателей этого периода, почти не рассматривают и популярные в ту пору произведения романистики, активно использующие опыт барочного романа — например, «бестселлер XVIII века» — «Кливленд» Прево. Слабо представляя себе реальные читательские интересы людей XVIII в., мы забываем о том, что они сообразовывались со своим собственным, а не нашим сегодняшним вкусом. Он, быть может, не обрел того качества исторической правоты, какой, как предполагается, обладают наши собственные эстетические суждения, имеющие возможность с временной дистанции учитывать сложившиеся в веках «судьбы романа», но все же должен быть принят во внимание, если мы хотим придерживаться критериев историзма в научном анализе. Следует учесть, что, будучи свободен от достаточно строгих предписаний «просвещенного вкуса», не жалующего этот жанр, роман XVIII в. «берет свое добро там, где его находит», в том числе и среди той романной традиции, которая ныне, как нам кажется, навсегда «канула в Лету». Однако снова прислушаемся к словам Валери: «Никому не дано сказать, что окажется завтра живым или мертвым в литературе, в философии, в эстетике. Еще никому не ведомо, какие идеи и какие способы их выражения будут занесены в список утрат, какие новшества будут вынесены на свет» .

Главное в романе XVIII столетия — и в его сентименталистской, и в рокайльной разновидности — не безличное отражение, а пропущенное сквозь разные поэтологические принципы видение действительности. Притом его экспериментальность осуществляется именно в игре «романическими» реминисценциями: роман XVIII в. ценит более всего не преодоление в себе книжности, а художественный анализ соотношения «книжно-романического» и жизненного — «самый скользкий»  и одновременно самый постоянный предмет раздумий романистов и их персонажей. Роман эпохи Просвещения в чрезвычайно высокой степени проявляет то качество, которое специалисты рассматривают как изначальное для этого жанра: «роман предполагает уменьшение известного, вторжение свободного слова и непрофессиональной речи: отсюда — атмосфера болтовни, которую создают для нас уже первые романисты», — пишет исследователь средневекового романа .

Тем более беседа-болтовня с читателем важна для романа Нового времени. Она определяет нарративные принципы романистики XVIII в. настолько, что безусловно господствующей формой становится роман от первого лица, либо (как у Филдинга) роман, соединяющий изложение истории героя от третьего лица с бесконечными авторскими рассуждениями по поводу романных событий и самого искусства романа — рассуждениями, обращенными к читателю, изложенными в форме свободной беседы. Л. Стерн, утопивший «жизнеописание» Тристрама Шенди в его же собственных «мнениях», в этом смысле не изобрел новый способ романного повествования, а скорее довел до логического конца нарративные тенденции, заложенные в жанре с самого начала и используемые, пусть в меньшей степени, чем у Стерна, многими его предшественниками в XVIII в., прежде всего — Мариво и Филдингом.

В бурном росте романной саморефлексии ярче всего выявляет себя жанровая свобода романа. В «погруженности в пространство интеллектуальной и эмоциональной рефлексии» сегодня видят общую особенность XVIII столетия ; но ее концентрированное выражение, думается, представлено именно в романистике. Хотя систематическая романная саморефлексия проявляется по крайней мере еще в XVII столетии, на новом этапе она очень отчетливо изменяет свои формы, становясь не разного рода внесюжетными добавлениями, а органической частью сюжета. Этому способствует общее стремление к нарративной «естественности»: повествует — в письмах, дневниках, воспоминаниях — практически всегда не автор, но герой (герои), доверительно беседующий с читателем, а не пишущий роман (скорее, пишущий, точнее, рассказывающий не-роман, как утверждает, например, героиня Мариво Марианна).

Однако эта «естественность» не тождественна жизнеподобию, и романисты той эпохи непрестанно играют буквальной достоверностью своих произведений, отнюдь не надеясь на наивность читателей, как иногда полагают сегодняшние критики. Так, один из самых читаемых авторов столетия, Прево, сочиняя разнообразные романы-мемуары от имени якобы реальных персонажей, близких к историческим знаменитостям — королям, полководцам, министрам (его Кливленд — незаконнорожденный сын Кромвеля, например), в то же время откровенно заявлял в своем журнале «За и против»: «В романе все должно быть выдумано» .

Создавая своеобразное поле напряжения между «вымыслом» и «правдой», авторы романов вовлекают читателя в собственные размышления и требуют от него, как выразилась одна из исследовательниц, «нелинейного чтения» . Особая роль принадлежит здесь фабульной незавершенности многих романов XVIII в.: Дефо в «Роксане» и Мариво в «Жизни Марианны», Кребийон в «Заблуждениях сердца и ума» и Стерн в «Тристраме Шенди», Прево в «Мемуарах знатного человека» и Виланд в «Истории Агатона» «оставляют читателю полную возможность закончить историю так, как ему хочется» .

Реактуализация поэтологических приемов, стиля, сюжетов некоторых писателей XVIII в., еще недавно либо кажущихся прочно забытыми (Ричардсон, Виван Денон), либо списанных по ведомству детского чтения (Дефо как автор «Робинзона Крузо») — одно из свидетельств того, что романная проза XVIII в. не устарела не только как объект читательского интереса, но и как источник плодотворной эстетической традиций. Парадоксально, но роман XVIII столетия, который пользовался научной репутацией «реалистического» и рассматривался как прямой предшественник романистики XIX в., как раз не находил в названную эпоху столько подражателей и продолжателей , столько стилизаторов и пародистов, сколько их обнаружилось в XX в. И спектр межроманного взаимодействия весьма широк: от использования сюжетов просветительской («Пятница, или Тихоокеанский лимб» М. Турнье) и непросветительской («Неспешность» М. Кундеры) романистики до обращения к, казалось, прочно забытым жанровым формам «апокрифических» мемуаров («Записки викторианского джентльмена» М. Форстер) или романов-продолжений («Зима красоты» К. Барош).

Иные ученые считают, что этим всплеском актуальности романа эпохи Просвещения мы обязаны «новым романистам». Однако заслуга «возрождения» романистики XVIII в. принадлежит не только Н. Саррот, А. Роб-Грийе и другим сочинителям этой линии — достаточно вспомнить, что уже в творчестве Пруста ясно сказалась связь с опытом романа того периода, в первую очередь — с Мариво. Но, во всяком случае, дерзкую экспериментальность романной прозы эпохи Просвещения ниспровергатели традиций классического романа почувствовали действительно остро.



Не только роману, но и литературе XVIII столетия в целом никак нельзя отказать в новаторстве еще и потому, что само содержание и границы понятия «литература», по мнению многих исследователей, конституируются в ее новом, современном виде именно в тот период. Дело не просто в увеличении книжных тиражей, распространенности переводов, порой жарком обсуждении литературных проблем в периодической печати — хотя эти процессы, разумеется, важны. Меняется функция литературного произведения, соотношение автора и читателя, читателя и критика — последний, по словам французского исследователя, становится не законодателем, а «психологом эстетического удовольствия» . Причем уровень и степень рефлексии над этими категориями значительно усиливается. По существу весь ход литературной эволюции в XVIII в. сопровождается непрестанными размышлениями писателей о правде и вымысле, о взаимоотношениях писателя и читателя, о самом акте чтения . Дух свободы, проникающий в поэтологические принципы эпохи, способствует развитию прикладной теории того или иного жанра, исходящей не из заранее предписанных общетеоретических законов творчества (эстетика выделяется в отдельную, общую науку, она — над практикой и потому не задает литературные программы какому-либо направлению или им всем вместе), а из индивидуальной практики писателя, из «законов, им самим над собою признанным». Из этого либерального художественного духа XVIII в., не меньше чем из эпохи барокко или романтизма, с которыми так любят открыто связывать себя писатели XX столетия, протянуты нити к пестрой, многоликой литературной атмосфере сегодняшнего дня, с ее эстетическим плюрализмом.

И в заключение: литература XVIII в., разумеется, имеет право на терпимость и снисходительность — ценности, которые она сама более всего защищала, — но не нуждается в них, ибо на самом деле выступает как великая и новаторская литература. Гораздо больше она испытывает потребность в по возможности непредвзятом, доброжелательно заинтересованном прочтении и в качественно новом литературоведческом истолковании, которое — впереди.
1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница