Кристиан Бобен




страница1/5
Дата20.07.2016
Размер0.64 Mb.
  1   2   3   4   5
Кристиан Бобен

Все заняты


--------------------------------
Christian Bobin
Tout le monde est occupẻ

Посвящается Элен Гратэ и Гомезу


* * *

Ариана пила, танцевала, смеялась. Голубое платье, красное сердце. Красивая свадьба. Напитки, танцы и откровения. По этому случаю арендовали замок. Замок - это громко сказано, скорее, большую ферму с огромными комнатами, толстыми стенами и низкими потолками. Ариана много пила, много танцевала и еще больше смеялась. Никому никогда не удавалось ее воспитывать, прививать хорошие манеры. Хорошие манеры - это скучные манеры. А Ариана не знала скуки. Она любила и она хотела. Всё остальное - неважно. Ведь жизнь так коротка. Дай мне то, что я люблю. А я люблю только правду. Покажи мне, что ты собой представляешь на самом деле, отбросив все, чему тебя учили, все, что принято делать. В этом и заключалось очарование Арианы: редкостная полнота бытия - свежая, упрощенная, упрощающая. Ты меня берешь, ты меня бросаешь, но только, чур, не даешь мне уроков, не объясняешь, какой я должна быть. Я, как и ты, подарок от Бога. А подарок не обсуждают. Жизнь столь быстротечна, и надо прожить ее с энтузиазмом, не правда ли? Ариана всегда рассуждала именно так. И мужа она выбрала из десяти претендентов. Эта свадьба стала праздником для одного мужчины и трагедией для остальных девяти. Трагедией веселой, опьяняющей, разноцветной, - и невозможно за это обижаться на Ариану. С тем же успехом можно упрекать весну. Такова Ариана и такова жизнь, скорбь и свет существуют одновременно, и нельзя сделать выбор, не у кого попросить немного времени на раздумье, не бывает передышки, отсрочки, такова жизнь и такова Ариана - две сущности, слитые воедино.


Классическая свадьба. Вначале мэрия, потом церковь. В мэрии всё превосходно, даже нечего и рассказывать. Спокойно, холодно, демократично. Мэр в отпуске. Его замещает помощник по культуре. У него язва желудка; взрослая дочь, которая скоро покинет свой дом и отправится учиться в Австралию; супруга, изменяющая ему каждый вторник с одним и тем же любовником вот уже двенадцать лет. Помощник по культуре не верит в устои брака. Но это не имеет значения, никто его и не просит верить, он должен лишь монотонно произнести несколько заученных статей закона, только непременно монотонно. Он очень хорошо справляется со своей задачей. Через час все уже в церкви. После закона - благословение. Два узла лучше, чем один. Интересно, сколько из собравшихся, включая священника, веруют в Бога (мысль Арианы). Я натер ноги, не надо было надевать эту обувь (мысль мужа Арианы). Моя дочка никогда так не сияла от радости, как сегодня. Каждый раз, готовясь совершить очередную глупость, она светится счастьем (мысль матери Арианы). Мне хочется пить (мысль отца Арианы). Эта девушка действительно красива, а кроме того, она забавна. Она меня смущает и знает это. Господи Иисусе, я не прочь поверить в то, что Вы победили все искушения, но брак, - ведь Вы его тщательно избегали, не так ли? (мысль священника). Что она в нем нашла, ну что же она в нем нашла? (мысли поклонников Арианы, сидящих в задних рядах). Сколько людей - умытых, надушенных, празднично одетых - столько и мыслей. Священник справляется с чуствами, но в последний момент вспоминает о вере, вновь становится священником и делает свое нелегкое дело - говорит с энергией, достаточной для того, чтобы Божественные слова (да-да, ни много ни мало, Божественные слова, яркие солнечные лучи) опрокинули стену из духов, мыслей и костюмов и достигли нескольких душ, не утратив по пути своей силы. Хотя бы нескольких душ. Или хотя бы одной. И это будет победа. Естественно, об этом никто не узнает. Ну хорошо, продолжим. Священник говорит. В прохладе церкви его голос оставляет огненный след. С кем-то что-то происходит, по крайней мере, в течение нескольких минут. Обряд перестает казаться условным. Безумная любовь разлита в воздухе. Но никто этого не ценит. А Ариана в восхищении. Когда священник закончил, она подавляет в себе желание поцеловать его в губы: того, что он сейчас говорил, она никогда не слышала от мужа, и поверьте, это зависит вовсе не от языка, профессии или воспитания, отнюдь нет. Так вот, Бог пришел, Бог ушел; все выходят, Ариана с мужем - первыми, дождь из роз льется им на головы, для всех облегчение, - сейчас начнется долгожданный праздник, - ведь нельзя же в самом деле считать, что он уже начался.
На Ариане небесно-голубое платье. Когда она танцует, похоже, что разверзается небо. Под небесной синевой - самое нежное в мире тело, и сердце в нем бьется ритмичнее барабана. Приближается вечер. Гости засыпают рядом друг с другом, вповалку на столах, заставленных ликерами и блюдами с мясом. Оркестр тоже в изнеможении. Счастье - вещь утомительная. Аккордеонист засыпает первым, следом - гитарист. Дольше всех держится солист. В конце концов он засыпает стоя, сжимая в руках микрофон. Теперь он поет во сне. Глаза открыты лишь у Арианы с мужем, сидящих в разных концах зала. У свадьбы бывает две части: дневная и ночная. Ночная только что началась. В сон погрузились все гости без исключения. То, что будет дальше, не должен видеть никто. Когда наступит следующий этап праздника, гости вмиг проснутся с радостными криками. Возобновятся танцы, вновь пойдут по кругу бутылки вина. Но прежде надо пройти через это: супруга снимает свое небесно-голубое платье, аккуратно кладет его на стул, подносит обе руки к левой груди, вынимает сердце и медленно поворачивает его под светом неоновых ламп, не спуская глаз с мужа. С бьющимся в белых руках сердцем она идет мелким шагом через зал, чтобы вручить его мужу. Тот смотрит и ждет. Ариана двигается, переступая через спящие тела, опрокидывает хрустальный бокал. Теперь она в двух метрах от мужа. Ее сердце бьется в руках как пойманный воробей. Вот она в метре от мужа, она смотрит на него и видит тень в его глазах, она догадывается, что в последующие годы ни этот, ни, наверное, любой другой человек не будет знать, что делать с таким свежим, таким красным сердцем. В последний момент Ариана колеблется, раскрывает руки слишком рано, и сердце падает к ногам мужа, который даже не пытается его поймать. Коснувшись пола, оно разбивается на три части. Значит, у нее будет трое детей. Она их произведет на свет там, за горой.
Ариана собирает осколки и засовывает их как попало обратно в грудь. Надевает свое небесно-голубое платье. Она достаточно увидела, достаточно потанцевала. Она уходит, ни на кого не глядя. Ее муж навсегда останется таким - окаменевшим, с открытыми день и ночь глазами, будто ему выжгли веки, стоящим в зале, заполненном спящими людьми. На улице занимается рассвет. Ариане легко шагать. По пути она собирает ежевику Она подбирает имя для ребенка, который появится первым. Она плачет. Теперь она знает цену слезам. И не жалеет об этом. Она говорит себе, что ангелы, возможно, ее не знают. Душа излучает сияние, светится, горит - но не плачет. Ангелам, чистым душам, везет меньше, чем нам. Вот что она говорит себе, вытирая запачканные ежевикой пальцы о небесно-голубое платье. Она уходит все дальше. Вот она начинает взбираться в гору. Поднимается и карабкается, плача и смеясь.
Да будут благословенны люди, безумные настолько, что ничто и никогда не сможет погасить в их глазах прекрасное сияние страсти. Именно благодаря им земля круглая, а рассвет каждый раз наступает, наступает и наступает.

* * *
Положив под голову три подушки, Ариана сладко спит на диване месье Гомеза. Она завершила первую часть своей работы. И теперь отдыхает, прежде чем приступить ко второй. Ее работа - ведение домашнего хозяйства. Заставлять петь стекла в доме месье Гомеза. Протирать мебель месье Гомеза. Стирать и гладить рубашки месье Гомеза. Все это Ариана только что сделала, и сделала хорошо. К концу второй половины дня, к шести часам, месье Гомез вернется с работы. Он работает в финансовой сфере, в самом крупном банке города, за горой. Месье Гомез грустный. Месье Гомез всегда был грустным. И в детстве, и когда стал взрослым, он всегда находил причины быть грустным. Как и все, не правда ли? Он был грустным независимо от этих причин: месье Гомез родился грустным. Грусть - его первая профессия, его верная супрута, его мать, его память и его цель. Борьба с его грустью - вторая часть работы Арианы. Из этой борьбы она всегда выходит победительницей. Какая-нибудь шутка, песенка, история - и в глазах месье, Гомеза на несколько мгновений зажигается огонек. Когда он возвращается домой, Ариана рассказывает ему свои мысли за день. Каких только мыслей у нее не бывает! Ариана говорит, а месье Гомез смеется. Все очень просто. Ариана забавна даже тогда, когда говорит правду, которая далеко не всегда бывает забавной.


Месье Гомез доволен своей домработницей. Он рекомендовал ее еще нескольким домовладельцам, живущим в городе, за горой. У Арианы теперь три работодателя. У всех свинец в душе и тяжесть во взгляде. Месье Гомез - воплощение грусти. Мадам Карл - высокомерия. Месье Люсьен - ревности. Когда они слушают Ариану, то забывают о грусти, высокомерии и ревности. Есть люди, освобождающие вас от вас самих, причем так естественно, как это способны сделать цветущая вишня или котенок, играющий с собственным хвостом. Истинная работа этих людей - их присутствие. Другую работу они выполняют для видимости, ведь нужно же что-то делать, никто не будет платить только за ваше присутствие, за несколько глупостей, оброненных вами на ходу, или за песенку, которую вы напеваете себе под нос. Однако именно за эти глупости и обрывки песенок месье Гомез платит Ариане, пусть даже он об этом и не знает. В данный момент он не дал бы ей ни гроша: она сладко спит на кожаном диване. Ей снится первый ребенок, который у нее будет. В этом сне, через этот сон он начинает появляться. Маленький пузырек рождается у нее в животе. Маленький пузырек, маленький шарик, маленький мячик. Как назвать этот маленький пузырек, маленький шарик, маленький мячик? Ариана ищет имя в чужом доме - убранном, чистом, светлом, проветренном. Она спит, а потом уже и не спит - она уже летит над диваном, по-прежнему погруженная в сон. Она парит над телевизором, горизонтально движется к верхней полке книжного шкафа, под самым потолком. Не открывая глаз, наугад вытаскивает книгу. Это книга одного поэта начала двадцатого века. Он рассуждает об алкоголе и меланхолии. Поэта зовут Аполлинер. У первого ребенка Арианы будет такое же имя, как у него - Гийом.
Открывается входная дверь. Ариана опускается на диван. Месье Гомез входит в гостиную.
Он застает свою домработницу спящей. Он слышит как она похрапывает. Он смеется. Что поделаешь, есть на свете люди, которые, что бы они ни делали, согревают ваше сердце. Ариана не знает, что летает. Она даже не знает, что храпит. Ей необходим в доме мужчина, которому можно рассказывать, что она делает во сне. В ее доме есть растения, журналы, кот, кенар - но нет мужчины. Мужчину найти трудно. Даже в своих снах она его не видит. Если она сильно храпит, то взлетает только в случае необходимости, чтобы решить какую-нибудь задачу или позволить сну продолжаться. Она никогда не летает очень далеко. Из спальни на кухню и из кухни в спальню. Летом, если окно осталось открытым, спящая Ариана может парить в саду над розовым лавром или липой, всего несколько секунд, только чтобы почувствовать их аромат. Еще никто не заставал ее врасплох. Ее дом - на окраине большого города. Поблизости нет соседей.
Когда Ариана не спит, она любит сидеть на подоконнике со стаканом мятного сиропа в руке. Она рассматривает гору вдалеке. Или же устраивается на шезлонге в саду, возле карликовых помидоров, и читает журнал о частной жизни звезд. Не столько читает, сколько перелистывает.
Читать - это не для нее. В доме месье Люсьена, ревнивца, много книг. Настоящий рассадник пыли. Когда-нибудь их надо будет протереть, одну за другой. Ариана сказала месье Люсьену: «Месье Люсьен, я протру ваши книги специальной тряпкой, страницу за страницей. Я очишу их от всех этих слов, которые их захламляют.». В тот раз месье Люсьен не засмеялся. Впрочем, месье Люсьен не глупый. Он прекрасно знает, что такой тряпки не существует. Чтобы стереть книги, достаточно никогда их не открывать. Так же и с людьми- чтобы их стереть, достаточно никогда с ними не разговаривать. Гийом будет существовать, это точно: Ариана с ним разговаривает беспрерывно. На ходу, во время еды, гладя трусы месье Гомеза и протирая оловянных солдатиков месье Люсьена - армию солдатиков времен Наполеоновской Империи за стеклом. Коллекционер и ревнивец - это одно и то же, одна и та же навязчивая идея - страх потерять вещь. Будет ли ревнивым Гийом? Да, если он этого захочет. Гийом будет таким, каким захочет. В данный момент ему тепло в животе Арианы, животе иногда тяжелом, а иногда воздушном. Ариана смотрит на гору Нет ничего, что больше похоже на отца, чем гора. Когда Гийому исполнится пять лет, Ариана поведет его туда, в даль, повидаться с отцом. Но у нас еще полно времени.

Есть один дом, где Ариана спит очень мало. Это дом мадам Карл. Мадам Карл управляет музеем. Здоровенное современное здание. Бетон, большие окна, зеленые растения. Мадам Карл черпает из недр музея вещи для своего дома. Африканские статуэтки, современную живопись. Все, до чего ни дотронешься в ее доме, создано каким-нибудь художником. Даже когда садишься в кресло, ягодицы покоятся на единственной в своем роде произведении. Так что, войдя, так и остаешься стоять. Все настолько гармонично, что чувствуешь себя лишним. Ариана протирает носы и половые органы статуй, если у них есть то или другое. Она охотно разговаривает с двумя догонскими масками. Они ей не отвечают, не надо преувеличивать, ведь они всего лишь деревяшки.


Мадам Карл, месье Гомез и месье Люсьен ходят друг к другу в гости. В среду вечером они собираются то у одного, то у другого на аперитив. Ариану тоже приглашают. Она рассказывает разные истории, заставляющие их смеяться до слез. Те самые истории, что она придумывает для Гийома, который еще в пузыре, в ее животе. Но не совсем те же. Истории для взрослых слегка подслащенные и пресноватые. Живые люди обычно туги на ухо. Их отвлекает шум.
Только мертвые и готовые вот-вот родиться могут слышать абсолютно все. Для мертвых и для Гийома, который скоро родится, Ариана по вечерам рассказывает прекрасные истории возле розового лавра. А Гийом растет, несмотря на молчание, слова, полеты и похрапывание. Он растет очень быстро. Часы текут, жизнь парит, небо развлекается. Мудрый Гийом слушает в темноте биение сердца своей безумной матери.
Растянувшись на кухонном столе, Рембрандт читает книгу Терезы Авильской. Он начал ее уже несколько недель назад. Но дело продвигается медленно и он дошел только до восемнадцатой страницы. Строки святой сверкают как заснеженный березовый лес. Рембрандт может не спускать глаз с одного предложения несколько долгих недель подряд. Он черпает в этом занятии отраду и утешение. Он даже облизывается от удовольствия.
Из глубины сада приближается Ариана. На ее левом виске вздулась вена, как случается всякий раз, когда она в гневе. Ариана садится напротив Рембрандта, берет книгу, видит имя на обложке, пожимает плечами, кладет книгу обратно, молчит еще несколько секунд. Рембрандт щурит глаза, вздыхает. Ван Гог пожаловался на тебя, и у меня есть полное право прочитать тебе нотацию. Урок начинается: «Я знаю, старина Рембрандт, что тебе от природы свойственно есть птиц. Я уважаю твою природу и даже счастлива, что ты ее сохранил. Тем не менее, хочу напомнить, что и речи не может быть о том, чтобы съесть кенара. А причина проста. Она метафизическая. Месье Люсьен меня научил, что значит «метафизический». Это значит «по ту сторону физики». То есть еще дальше, чем можно увидеть. Любовь, например. Я люблю этого кенара, и поскольку я его люблю, он носит свое собственное имя - то имя, которое я ему дала. Это не просто кенар. Это месье Ван Гог. Ты можешь хоть целый день бродить вокруг клетки, но я тебе запрещаю его есть. Имена и те, кто их носит, несъедобны. Это относится и к тебе. Ты тоже не просто кот. Ты месье Рембрандт. И ты им останешься до скончания века. Даже когда вас не станет, я сохраню в сердце ваши имена, и по-прежнему буду их напевать. Вы -две маленькие вечности - одна с мехом, а другая - с перьями. Если Ван Гог когда-нибудь умрет, то только от старости. Понятно? Держи, вот твоя книга. Я вижу, ты ценишь эту Терезу. Ты бы хотел, чтобы ее съели?»
Гийом из пузыря в животе Арианы слышит эти слова, как и многое другое. У него уже есть все, что нужно. Уши, ноги, руки, мысли, юмор. Самое главное - юмор. Бог, сотворивший мир, получил удовольствие от этого творения. А то, что доставляет удовольствие, хочется делать вновь и вновь. Еще и еще. И Бог - не исключение из этого правила. Как только женщина начинает мечтать о ребенке, Бог создает в ее животе миниатюрный мир: леса, океаны, звезды, и в самом центре - малыша, ведь для любого зрелища нужен зритель. В момент, когда Бог собирается покинуть свое творение, в последнюю секунду, он вкладывает искру юмора в глаза Будды, еще погруженного в амниотическую жидкость. Ребенок, наделенный юмором, должен родиться в срок, он получает, наконец, право появиться на свет. И приходится признать очевидное: большая часть человечества родилась недоношенной.
С некоторых пор Ариана разговаривает со всеми, даже с карликовыми помидорами в саду. Ей никто не отвечает, но это ее не обескураживает. Она больше поет, чем говорит. Она больше щебечет, чем поет. Она благодарит - вот точное слово - благодарит все, что существует. Но за что? Просто за то, что оно существует. Ребенок, которого она носит, ее опьяняет, делает легкой, радостной. Благословляющей.
Сегодня не надо заниматься уборкой. Ариана пьет чай и смотрит на гору. Рембрандт крутится вокруг Ван Гога, а тот, в свою очередь, вокруг солнечного луча. Ариана допивает чай, споласкивает чашку и выходит на площадь купить хлеба. Ярмарочные артисты выступают здесь уже два дня, но раньше она их не замечала. На обратном пути из булочной она садится на скамейку, смотрит на тех, чья профессия - развлекать других. У дамы в будке возле детской карусели такой хмурый вид, будто в этой будке идет дождь. Каждые три минуты она выходит из своего укрытия и крутит над головами смеющихся детей надувной пляжный мячик с привязанным к нему помпоном - пучком красных шерстяных ниток. Маленькие ручки тянутся к нему. Тот, кому удастся схватить этот пучок ниток, получит право - о блаженство! -на бесплатный круг. Детская радость не трогает карусельную даму, не разглаживает хмурые морщины на ее лице. Она здесь не для того, чтобы развлекаться. Она на работе. Давайте не будем плохо говорить о работе.
Ариана поднимается со скамейки, покупает «яблоко любви» - настоящее красное яблоко, покрытое карамельной глазурью. Через два-три года я приведу на эту площадь Гийома. Я ему куплю билет на карусель, на один круг. Нет, на десять. Мне будет забавно наблюдать, что он выберет: вертолет, мотоцикл или поросенка, который поднимается и опускается. Я чуть не сломала зуб об это яблоко. Ты слышишь, Гийом, шум праздника? Думаю, я еще ненадолго здесь останусь. У меня полно времени. Пойдем, прокатимся на поезде в комнате страха.
Ариана, круглая как «яблоко любви», покупает билет и садится в вагончик. Ярмарочные артисты и матери семейств смотрят на нее неодобрительно. Поезд трогается. Двери открываются, затем закрываются, поезд мчится в темноту, убийцы тянут к вам крючковатые руки, гигантские пауки цепляются за ваши волосы. Вы со смехом преодолеваете все ужасы - а вот и выход, успокаивающий яркий дневной свет, поезд тормозит, останавливается. Ариана не сходит. Гийом начал рождаться. Толпы людей, смятение, поучения. Мадам, беременные таких вещей не делают, это безответственно. Ариана улыбается: я не согласна. Гийом идет без усилий, скользит из ее живота как кусок мыла в мокрых руках. Праздник - очень хорошее место, чтобы рожать детей. Приходит вызванный владельцем аттракциона врач, но слишком поздно: Гийом уже тут, он появился в тот самый миг, когда его мать произносила слово «свет». Он плачет в глубине вагона. Воздух, в первый раз наполнив легкие, жжет их. Вопрос привычки. Все хорошо. Все почти хорошо: он не совсем здесь. Потому что он - это не он. Он - это она. Ариана заливается смехом. До чего жизнь забавна! В ней все устроено, чтобы нас удивлять! Ждешь мальчика, а получаешь девочку. Но скажите, что это меняет? Ничего. Абсолютно ничего. Все тот же сумасшедший смех. Та же внезапная смертельная усталость. Глядя на крошечное пухлое личико, внимательно его рассматривая, Ариана придумывает настоящее имя, то имя, которое будет сопровождать это личико во всех его метаморфозах, - Манеж (1).
- Мадам, но такого имени нет.
- А теперь, месье, будет.
1) Manege - карусель (фр.)

* * *
Манеж медленно движется по саду, сидя верхом на Рембрандте. Время от времени она дергает кота за уши, чтобы тот шел быстрее. Какое безобразие! Читать великих мистиков в оригинале - на испанском, латыни, греческом, идиш - и служить пони для четырехмесячного ребенка. Издалека, покачиваясь на своей трапеции, за этой сценой наблюдает Ван Гог, получая огромное удовольствие.


Четырехмесячная Манеж делает свои первые открытия - мир имеет вкус молока и света. Мир входит в тебя через рот и глаза. Правда, иногда мир отлучается, и его заменяет темнота. Манеж всматривается в темноту, не закрывая глаз. Она ждет. Она наделена даром ожидания, умением ждать. Она догадывается, что темнота - это лишь часть времени, что темнота временна, а время идет, не так ли? Иногда время становится чем-то, что нельзя назвать временем, чем-то вечным или, по крайней мере, спокойным (во времени нет ничего спокойного), чем-то светлым и белым - молоком и светом.
Как дела, Ариана? Малышка не мешает вам спать по ночам? Если вы устали, несколько месяцев можете не приходить убирать квартиру, я вам все равно буду платить. Нет-нет, месье Гомез. Совсем нет. Я даже сама удивляюсь. Ведь я прочитала много книг на эту тему: Режину Перну, Франсуазу Дольто. А еще я наблюдала за молодыми мамами в городских парках. Я умею читать между строк и могу услышать то, что не было сказано. Раньше я считала, что маленькие дети - это чудовища. Естественно, никакая мать не осмелится такое сказать. Но я читала, я видела, я предчувствовала: крики и плач через каждые три часа. Тревожные, разбитые, бессонные ночи. Я готовилась к тому, что так будет с Гийо-мом, то есть с Манеж. Но ничего подобного. Я сплю еще спокойнее, чем прежде. Даже можно подумать, что этот малыш меня охраняет и заботится о моем сне.
Месье Гомез улыбается. Он наливает себе второй бокал порто. Месье Гомеза охватывает ностальгия. Он совсем не прочь стать ребенком Арианы. Месье Гомез пускается разглагольствовать. Месье Гомез возвращается к истокам своей грусти: он не знал своей матери. Она родила, как говорится, «под знаком икс». Месье Гомез родился от икс. Икс - это мама месье Гомеза. В сердце месье Гомеза живет уравнение, решить которое он не может: X - это его мать, Y - его отец. Что получится, если X прибавить к Y? Получится месье Гомез, специалист по финансам, прогнозам и балансам. Он щелкает как орешки любые расчеты, кроме этого грустного уравнения, достойного всеобщего сожаления; и жизнь месье Гомеза - кроме тех моментов, когда он слушает Ариану - сплошное сожаление: X плюс Y равно никто.
Месье Гомез на мгновение забывает об уравнениях его работы и его рождения. Он щекочет пухлый подбородок Манеж, а она смотрит на него своими совершенно круглыми глазами. Днем и ночью Манеж смотрит. Прошло несколько месяцев, прежде чем Ариана заметила: Манеж никогда не закрывает глаза. Никогда? - Никогда.
Когда Манеж впервые увидела свою мать летающей, ей было девять месяцев. Она знакомится с карликовыми помидорами, а Ариана на скамейке возле окна читает газету. Манеж попадает в джунгли. Она меньше, чем колышки для помидоров или подпорки для фасоли.
Но в джунглях она ничего не боится. В мире есть вещи, которые колют, режут и щипают. Но нет ничего, что могло бы испугать эти два постоянт но - днем и ночью - открытых глаза. Она движется по джунглям в сопровождении покорного и безропотного Рембрандта. Она жует стебель петрушки, глотает божью коровку. Проходит час. Один час для малыша - как десять лет для взрослого. Примерно. Манеж задела колючие кусты, растущие в глубине сада, около стены. Колючки делают немного больно и сильно раздражают. Раздраженная, Манеж поворачивается, возвращается к дому и застает Ариану заснувшей, парящей над крышей. И тут же делает про себя вывод о матерях вообще. Меня зовут Манеж, мне девять месяцев, и я кое о чем думаю, но не умею еще об этом сказать. Войдите в мою го-лову. Мой мозг сложен в восемь раз как хлопчатобумажная скатерть. В восемь или далее в шестнадцать раз. Разложите скатерть - вот моя мысль в девять месяцев: с одной стороны, божьи коровки невкусные. С другой стороны, колючие кусты j обжигают. Наконец, матери летают. Короче говоря, ничего особенного, совершенно обыкновенные вещи. В этом мире нет ничего, кроме естественного. Или, если хотите, - и это одно и то же - в этом мире нет ничего, кроме чудес.
  1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница