Комедия не окончена




Скачать 468.85 Kb.
Дата19.07.2016
Размер468.85 Kb.
КОМЕДИЯ НЕ ОКОНЧЕНА
Едва ли будет преувеличением сказать, что большинство комедий, собранных в этом томе, необычны. Конечно, сегодня мало кто удивится, если в театре его сосед по креслу вдруг сорвется с места, взбежит на сцену и окажется актером, а потом, отыграв свое, не уйдет по старинке за кулисы, а поспешит по зрительному залу к боковой двери — до следующего выхода. Нынешняя публика твердо знает, что это из области «находок», что это признак современности и хорошего тона, что режиссер тут дерзнул, и поостережется спрашивать об уместности и художественной обязательности каждого такого дерзновения. По зрительному залу равно могут бегать и трагические венценосцы былых времен и наши вполне обыкновенные симпатичные современники. Лишь бы не сидели, как ретрограды, на сцене и не играли по дедовским правилам.

Но прикинем: пьесы Людвига Тика, в которых и не так еще перемешиваются подмостки и партер, писаны чуть ли не два столетия назад, во времена Шиллера и Державина! А ведь нас ожидают в представленных здесь комедиях и другие сюрпризы — это еще не все. Что нам делать под занавес клейстова «Амфитриона» — смеяться или испытывать «ужас и сострадание»? Тут, скорее, как говорится, «не смешно». Откуда свалился в комедию Граббе поэт Рат-генгифт (по-русски — Крысоядский) с его гениальной мыслью написать стихи о том, что он не может найти ни одной гениальной мысли, — не из модерна ли XX века, не из философии ли и поэтики «некоммуникабельности»? Что за комедию ломает Бюхнер, чуть ли не в каждой реплике своей пьесы аукаясь то с помещенными в этом же томе Брентано и Тиком, то с десятком других писателей? Добрая половина текста — не свое! А немецкие исследователи посвящают Бюхнеру, в том числе и этой комедии, целые тома — не как компилятору, а как национальному гению. В чем дело?

Рискнем повториться, ибо это существенно: по времени создания тут все вроде бы давняя история, «классика». Но как далеко это от

привычного представления о «классической» комедии! Разве что «Разбитый кувшин» Клейста являет нам до осязаемости живые и одновременно приподнятые над моментом, вознесенные в сферу вечного комедийные характеры и ситуации, да «Понс де Леон» Брентано дает более или менее традиционный очерк комедии интриги. Все остальное странно мерцает, переливается, драматургические структуры отражают не столько жизнь с присущими ей ситуациями, типами и характерами, сколько друг друга — как в бесчисленных, да еще и кривых зеркалах. И опять-таки: как все это, несмотря на давность, часто выглядит чуть ли уже не до банальности знакомым! Классика, которую не надо «осовременивать»! Тут тебе все — и «театр в театре», и сломанная невидимая стена между сценой и залом, и эффекты остранения, и трагикомедия абсурда, и обнаженные кулисы, и — не забыть бы за этой «современностью» самого главного! — вечный плачущий под краснощекой губастой маской паяц.

Комедии эти собраны в одном томе не случайно: в истории жанра, да и шире — в истории немецкой литературы — этот карнавал составляет особый, единый пласт и законченный круг. Когда оглядываешься назад, на пройденном пути видишь прежде всего вершины; все остальное бесстрастно поглощается перспективой по мере отдаления. Если посмотреть так на историю немецкой комедии тех времен, то от дальней вершины лессинговой «Минны фон Барнхельм» (1767) по направлению к нам будет провал в треть века, затем вдруг целая гряда — комедия Тика в лучших ее образцах, Клейст, Граббе, Бюхнер, — одна эта гряда больше чем на треть века (1797—1836); а затем снова, до конца его, более или менее ровная, редко нарушаемая гладь — вплоть до «Бобровой шубы» Гауптмана (1893).

Но означенная гряда выделяется опять-таки не в силу случайного скопления талантов на одном временном участке; она — уж



1 В этом наброске не учтена особая австрийская традиция комедийного жанра (Раймунд, Нестрой, Анценгрубер, Шницлер — если оставаться в пределах XIX века), но и тут сдвиги в схеме едва ли были бы существенными.

останемся в рамках избранного образа — рождена потрясением, катаклизмом. Дело в том, что перед нами здесь комедии либо романтические, либо — скажем пока упрощенно — антиромантические, то есть в обоих случаях непосредственно связанные с романтизмом; а это широкое общеевропейское духовное течение был вызвано к жизни событиями Французской революции 1789-1794 гг., ознаменовавшей в истории Европы окончательное установление новой эпохи — эпохи буржуазной.

В момент свершения буржуазной революции во Франции те писатели и поэты, которых вскоре назвали романтиками, был юностью Европы, поколением в основном 17—20-летних. Они вступили в европейскую литературу на волне революции, были окрылены ее лозунгами Свободы, Равенства и Братства и принесли с собой дух бунта и дерзания, по-юношески безоглядную жажду новизны, культ ничем не ограниченной свободы творческого гения* (Этот дух почти физически ощутим в задорных первых комедиях Тика.) Но «упоение в бою» длилось недолго: своим на удивление острым чутьем эти окрыленные бунтари вдруг почувствовали всю буржуазность совершившегося переворота и всю его роковую значимость для европейской истории. При этом буржуазность они восприняли не в ее конкретном классовом обличье (для этого особенно в Германии, тогда объективно и недоставало еще возможностей), а как внезапно обрисовавшуюся угрозу духовном; началу прежде всего, как фантом всеобщей усредненности и прозаизма, как массовую круговую поруку чисто материального, утилитарно-практического интереса. Это постоянно надо иметь в виду когда дальше будет идти речь о бунте романтиков против буржуазности. Да, постепенно они будут замечать и ее более конкретные социальные приметы, но всегда главной характеристикой буржуазности («филистерства» — в специфически немецком варианте) для последовательных романтиков будет оставаться именно это; воинствующая бездуховность, одномерность, откровенный культ кошелька и живота.

Распознав опасность, романтики прежде всего оглянулись назад

Почву, на которой это поколение взрастало, образовывало Просвещение. Просветители, воюя с сословными предрассудками феодального общества и отстаивая права буржуазного третьего сословия, «просвещали головы для приближавшейся революции», по классической формуле Энгельса1. И коль скоро романтики разочарованы были результатами этой революции, они, естественно, возложли вину за нее прежде всего на просветителей, подвергнув радикальному сомнению и их идеологию и их методологию. Материалистаческая в своей основе философия просветителей предстала им теперь идеологическим основанием буржуазного практицизма и прозаизма, а просветительская ставка на разум сочтена была исторически скомпрометированной — ведь, как отмечал впоследствии Энгельс, «этот вечный разум был в действительности лишь идеализированным рассудком среднего бюргера, как раз в то время развивавшегося в буржуа»2. И, отталкиваясь от этих принципов, романтики попытались сделать ставку на принципы противоположные: вместо разума возвели в культ чувство, вместо «рассудка среднего бюргера» идеализировали творческий гений, поэзию и фантазию, провозгласив их абсолютную, ни в чьих санкциях не нуждающуюся свободу.

1 К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве, т. I. М., «Искусство», 1976, с. 347. г Там же, с. 383.

Тут мы и подошли непосредственно к нашему предмету. «Действие происходит в партере... Комедия уже полна». Будут давать «Кота в сапогах». Господин Мюллер в растерянности: неужто и в самом деле наберутся наглости показать примитивную детскую сказку? Господин Шлоссер тоже: «Разве мы дети, чтобы нам показывали сказки?» Господин Фишер успокаивает: «С подобными суевериями мы давно покончили — просвещение принесло свои плоды». Господин Мюллер успокаивается: «Скорее всего, это обыкновенная мещанская драма, из семейной жизни...»

Итак, занавес в комедии Тика «Кот в сапогах» поднимается, собственно говоря, не над сценой, а над зрительным залом. В зале сидят господа, чьи фамилии — в их взаимном сочетании — для немецкого слуха звучат так же, как для русского слуха прозвучал бы ряд «Иванов, Петров, Сидоров». Они не хотят «детских прибауток» — они надеются на «мещанскую драму».

Перед нами — первый существенный идейный пласт комедии.

«Мещанская драма» — историко-литературное понятие. Такое обозначение дано было характерному драматургическому жанру, сформировавшемуся и развившемуся как раз в просветительскую эпоху. Изначально, «по идее», эта драма противопоставляла аристократизму классицистической трагедии, изображавшей страсти королей или, во всяком случае, знатных, высокородных героев, принципиальный интерес к миру более обыденному, к жизни именно «третьего сословия», для которого классицистическая традиция отводила до сих пор лишь «низкую» сферу комедии. Теоретические поборники «мещанской драмы» (Лессинг, Дидро) отстаивали право низших сословий (но преимущественно, конечно, «третьего», буржуазного) на столь же богатую и достойную драматического воплощения жизнь души, на те же высокие страсти, что прежде считались лишь достоянием «верхов». Благородство не в происхождении, а в разуме и морали человека, к какому бы слою он ни принадлежал, — ют исходный импульс просветительских защитников нового жанра. И жанр этот имел свои вершины — в трагедии («Эмилия Галотти» Лессинга, «Коварство и любовь» Шиллера), комедии («Женитьба Фигаро» Бомарше). Много позже, уже после того катастрофического измельчания, которое претерпела «мещанская драма» в рассматриваемую нами эпоху (о чем сейчас и пойдет речь), Фридрих Геббель, отвлекаясь от главного направления своего драматургического интереса, в одной-единственной драме — «Марии Магдалине» — показал, на что способен даже безнадежно скомпрометировавший себя жанр в руках мастера.

Но к началу XIX века «мещанская драма» докатилась поистине (о бездн эстетической безвкусицы и морально-идеологического ханжества, причем прежде всего именно в Германии. Символами того измельчания стали имена двух популярных драматургов — Ифланда и Коцебу. Спекулируя на просветительских идеях сословного равноправия и буржуазного «здравого смысла», эти писатели наладили форменное поточное производство комедий и драм, в которых откровенно, у всех на глазах, эксплуатировались одни и те же идейные и формальные шаблоны. Серийность — душа и плоть этих драм. Над добропорядочным бюргерским семейством нависает гроза: сын ли попал в долги, дочь ли задумала мезальянс — это уже варианты. Мезальянс в свою очередь может быть направлен «и туда и сюда»: в деле замешан либо вертопрах-аристократ, либо, напротив, перекатная голь, и неизвестно, что хуже. После разнообразных (но переходящих из пьесы в пьесу) волнений и перипетий все разрешается непременно благополучно: на место вертопраха-аристократа может быть вовремя подсунут честный молодой буржуа, семейство, разоренное сыном, может быть вовремя спасено наследством случайно подвернувшегося богатого дядюшки — тут тоже возможны варианты, но осуществленного мезальянса драматург, что показательно, избегает — бог с ним, с равенством сословий, главное, чтобы состояния были равны. Собственно говоря, антиаристократический запал первопроходцев тут давно уже исчез: на злого аристократа, коль таковой появится, непременно найдется более могущественный добрый князь, и вообще, как говорит один из героев-резонеров Ифланда, «терпеть не могу, когда люди лезут, куда им не след». Апологеты «добропорядочной» морали несли со сцены идеи умеренности и аккуратности, и это было то, что их публика теперь, после революционных треволнений, хотела и ждала. А на тот случай, если она, не дай бог, заскучает, наготове были и посильные пряности: сюжет с какой-нибудь перуанской «жрицей солнца» либо пикантные двусмысленности в обыденном сюжете, бессмертная «клубничка», — то и другое входило прежде всего в амплуа Коцебу.

Немецкие соотечественники окрестили этот мутный поток «ифландиадой»; несмотря на весь ходульно-слезливый драматизм, это действительно был эпос буржуазной пошлости. Наш же Пушкин в свое время пользовался хлестким словечком «коцебятина».

Тем не менее, утратив свои начальные достоинства, «мещанская драма» сохранила и даже усилила свои амбиции. Конечно, это уже были, как мы видели, амбиции не классовые, а кассовые. Но прикрывались они вполне высокими «программными» «теоретическими» лозунгами: моральное воспитание общества, изображение повседневной бюргерской жизни «как она есть» — вот на что притязала эта драма («ей рады мы, ее с охотой ждем — ведь так, как в ней, и дома мы живем», — снисходительно-сочувственно писал о ней Гете). Так что мещанский зритель, погрузившийся в эту тепловатую волну сытого спокойствия и оппортунизма, еще и тешил себя причастностью к подлинно правдивому, «жизненному» искусству.

Надо представить себе всю эту атмосферу, чтобы в полной мере понять смысл «детских прибауток» Тика — и их содержания и их формы. Зрители в «Коте в сапогах» — не просто мещане, а мещане «просвещенные» и потому настроенные весьма агрессивно. Они не только поднаторели в вопросах современной им театральной техники и эстетики, чья шаблонность облегчила им эрудицию, — они, помимо того, убеждены, что театр для них и существует. Поэтому они с сознанием полного права каждый раз напоминают ему — он должен быть правдоподобным, поучительным и развлекательным, так чтобы они сполна могли получить свое: и увидеть себя со сцены — «преображенными», но все-таки легко узнаваемыми, — и вовремя растрогаться, и вовремя облегченно вздохнуть и расслабиться. За тем они и пришли, за то они, между, прочим, и заплатили деньги. Если эти условия не выдерживаются, они незамедлительно требуют автора. И автор покорно выходит, изворачивается, оправдывается; если оправдания не принимаются, он капитулирует и спешно перестраивается: нужна эффектная заключительная сцена — он «падает ниц» перед машинистом: «Подайте знак, чтобы -запустили сразу все машины!»

Сопротивляется, бунтует лишь сам театр.

Ведь все только что сказанное о зрителях, авторе и машинисте — не история постановки пьесы, а уже пьеса. Все это — не только играемая «прибаутка», чье содержание само по себе не так уж и существенно, но и перебранки по этому поводу между партером, сценой и за кулисами — все это вознесено перед нашим взором на подмостки, так что ералаш получается весьма впечатляющий.

Театр на наших глазах вроде бы и распадается на свои составные части — и именно благодаря этому распадению возрождается ежесекундно, торжествует снова и снова как принцип, как игра. Театру возвращается его исконная идея, его суть.

Тик работает методом «от противного»: он разрушает сценическую иллюзию, нанося ей удар за ударом, и в большом и в малом. На ближней дистанции рушатся, провожаемые ядовитым смехом, серийные драматургические блоки «мещанской драмы», картонные домики плоского, пошлого — и потому ложного! — правдоподобия. На дальней дистанции, освобожденная от вериг, возрождается Комедия — встает вдохновенная, не считающаяся с правилами Игра, смех ничем не скованный, беззаконный.

И это — второй существенный пласт тиковской комедии. Она не просто полемика с «ифландиадой»; она живет и за пределами этой полемики как некое самостоятельное художественное целое.

Тик подтвердил это прежде всего практически: через два года после «Кота в сапогах», в 1799 году, он опубликовал свою комедию «Шиворот-навыворот».

На первый взгляд — тот же ералаш, только еще больший. Так же устраивают потешную «кучу малу» сцена, кулисы и партер. Под обстрелом все та же публика и та же драматургическая традиция.

Но, разобравшись повнимательней, убеждаешься, что это не простое повторение прежней структуры. Ее основные составляющие развиты, углублены. Да, Тик варьирует прием «театра в театре», снова методически разрушает сценическую иллюзию. Но делает это еще свободней и уверенней — уверенней в художественной правомерности этой операции. Чувствуется, что эта игра важна писателю и сама по себе, а не только как средство изничтожения ифландов, коцебу и их аудитории.

Вроде бы повсюду тут действует не формотворческая, а разрушительная стихия — лишь бы все поставить с ног на голову, оглушить и запутать зрителя окончательно. Навыворот так навыворот. И вот уже не просто «сцена представляет сцену», как гласит лука-; во-невинная начальная ремарка, а и вместо Пролога выходит на сцену Эпилог; зритель не просто выражает недовольство пьесой, а и, влезши на сцену, сам принимается играть; перебунтовались актеры — один насильно захватывает себе чужую роль, другой и вовсе прыгает в партер, ему захотелось вечерок побыть зрителем; на сцене театр возводится уже не в квадрат, а в куб и выше: все новые и новые пьесы появляются одна из другой, как матрешка из матрешки.

Однако все эти головокружительные трюки соотнесены с единым художественным центром — именно с разрушением иллюзии и вывертыванием наизнанку всего, что считается каноническим для пьесы. Раз осознав этот принцип, мы уже не удивляемся так сильно каждому новому выверту; мы почти можем его предугадать. Хаос оборачивается выверенным расчетом — своего рода гармония наоборот. Если это безумие, то оно последовательное. Да и в самом деле — разве в конечном счете всякая комедия не есть «последовательное безумие», не есть так или иначе организованный художником и выставленный на всеобщее осмеяние абсурд?

Тик стремится создать как бы воплощенную формулу самой Комедии, праформу ее.

Это становится особенно очевидным, если мы снова переведем взгляд на собственно содержательную сторону тиковских комедий. В принципе против ифландовской профанации правдоподобия они бунтуют прежде всего — и весомей всего — своей формой. Сюжеты, лежащие в их основе, как уже мельком говорилось, сами по себе не столь существенны. Во всяком случае, вместо «Кота в сапогах» могла быть использована любая другая сказка Перро (по сути, Тик и это продемонстрировал, в разное время и с разными установками аранжировав для своего театра и «Синюю Бороду», и «Красную Шапочку», и «Мальчика с пальчик»). Ее можно было бы с не меньшим успехом расцветить разнообразными частными шпильками в адрес высмеиваемых авторов и филистеров (даже и венценосных, как король в «Коте в сапогах»).

Правда, тут важно, что это именно сказка. .Филистерскому прозаизму и жажде «правдоподобия» во что бы то ни стало Тик, как и многие другие романтики, принципиально противопоставляет сказку, с точки зрения чопорного здравого смысла — «детскую прибаутку», вздор, небылицу, а с точки зрения романтиков — символ фантазии и легкой игры, даже «канон поэзии», по словам Новалиса. Когда в концовке «Кота в сапогах» затерроризированный публикой поэт говорит, что он всего лишь пытался воскресить в зрителях «забытые впечатления детских лет», заставить их забыть все образование, все читанные рецензии и «снова стать детьми», — он говорит это искренне, уже без всякой маски и без насмешки.

Но искать в самих сюжетах особую мораль, характеры и т. д. не имеет смысла.

Впрочем, в комедии «Шиворот-навыворот» основной, «самый первый» сюжет — со Скарамушем и Аполлоном — более функционален.

Скарамуш, шут, не просто узурпирует роль Аполлона, бога искусств (а свою роль шута, что тоже символично, отдает одному из представителей «просвещенной» публики). Расположившись на Парнасе, он бойко налаживает там буржуазный прогресс, пристраивает к полезному делу муз и т. д. И он чувствует за собой мощную поддержку зала: ведь на этот раз публика еще более воинственна, чем в «Коте в сапогах», — там поэт менял по ее требованию нюансы, тут она уже завоевала сцену и распоряжается в пьесе по своему усмотрению; как она гонит взашей поэта, так Скарамуш гонит бога поэтов Аполлона. Сказка хоть и ложь, да в ней намек, и еще какой! Буржуазная пошлость убивает поэзию. Поэт — на побегушках у публики, Аполлон пасет овец.
У тиковской комедии не сложилась судьба.

Современный писателю театр не заинтересовался этими комедиями — был, очевидно, к ним не готов. Но и в последующей критике на протяжении всего XIX века сохранялся взгляд на них лишь как на романтико-иронические выверты, далекие от подлинных забот жизни и искусства. «Литература, сплошь литература!» — восклицал Рудольф Гайм, автор капитальнейшего исследования о романтической школе, подразумевая примерно то, что мы сегодня зовем «литературщиной». За комедиями Тика признавалось в лучшем случае то достоинство, что они остроумны и забавны (как будто для комедии этого мало!), но перспективы в них не видели.

Отчасти в этом виноват сам Тик и его романтическое окружение. Тик дал себя увлечь инерции разрушения старых форм театра и в конце концов разрушил форму собственного. В комедии «Шиворот-навыворот» хаос, как мы видели, все-таки еще организован, но форма перенапряжена до предела, до разрыва; свидетельством тому служит хотя бы то, что ее надо уже внимательно отыскивать, она далеко в глубине, а на поверхности — «ералаш». А вот в следующей комедии этого же ряда — «Принц Цербино» (1799) —«ералаш» победил, пьеса растянулась неимоверно в длину, но и распалась, не состоялась как пьеса. Еще используются приемы разрушения иллюзии (среди них и один драматургически гениальный — в какой-то момент герои сами запутываются в хитросплетениях комедийной структуры и начинают ожесточенно прокручивать пьесу назад, сцена за сценой, в поисках просчета); но формотворческая воля ослабла, по сути, исчезла совсем. Лирическая стихия, которая в комедии «Шиворот-навыворот» лишь создавала — в музыкальных интермедиях — фон, занимала строго отведенное ей внесюжетное место, здесь вторглась в сюжет и смыла его, так что осталось чисто механическое — под одним заголовком — соединение этой стихии и суммы частных «приемов».

Знаменательно, что Тик потерпел поражение там, где захотел вдвинуть в свою комедию еще и воплощенную драматургическими средствами положительную идейную программу. С этой последней и связана преимущественно лирическая стихия. Подзаголовок комедии гласит: «Путешествие в поисках хорошего вкуса». Пародируя по ходу дела во вставных эпизодах самые разные жанры современной ему драматической литературы, Тик ведет своих путешественников к «Саду Поэзии», где обитают великие гении прошлого — Данте, Петрарка, Шекспир, Ариосто. Но тут-то и сказалась вся отвлеченность, расплывчатость и декларативность именно положительной программы многих ранних романтиков: это прежде всего поэзия вообще, фантазия вообще, прекрасный полет духа вообще. Расшатывая традиционные структуры в полемике с «классиками», романтики далеко не часто в создании новых художественных структур приходили от эксперимента к формальному свершению. Даже Тик, с его острейшим чутьем театра, в непародийных своих романтических пьесах — «Геновеве» (1800), «Императоре Октавиане» (1804) и др. — многословен, аморфен и вял.

Остроту указанного выше противоречия (конкретность отрицания и расплывчатость утверждения) Тик и продемонстрировал в «Принце Цербино»: в содержательном плане тем, что с горечью вернул героев к начальному состоянию, ибо символы-то «хорошего вкуса» они увидали, но, так сказать, ничего поделать с этим опытом не смогли, — а в формальном плане тем, что не сплавил лирику и сатиру в единое целое и впал в аморфность, драматургической структуре любого жанра особенно противопоказанную.

Думается, что с тиковской комедией дело довершили его же собратья-романтики. Они-то его первые комедии встретили с восторгом и принялись им подражать. Клеменс Брентано написал комедию «Густав Ваза» (1800), пародируя одноименную пьесу Коцебу, Август Вильгельм Шлегель пародировал того же «мастера» в своей «Триумфальной арке в честь г-на Коцебу» (1801). Здесь не место рассматривать подробно эти произведения, скажем только, что они, продолжая благое идейное дело, по сути, скомпрометировали его формально, усилив у современников впечатление бесперспективности этой хаотической и, по видимости, в самом деле чисто литературной перебранки. И это почувствовал сам Тик; недаром в своей сатире «Геркулес на перепутье», появившейся в один год с «Густавом Вазой» Брентано, он уже иронизировал и над буржуазными адептами новой, романтической школы.

И все же не стоит недооценивать благих порывов всех этих авторов. «В нынешнем мире, — написал Брентано в это же время, — можно выбирать лишь между двумя возможностями: быть либо человеком, либо буржуа, и ты отчетливо видишь, чего избегать, но не видишь, что обнимать. Буржуа заполнили все и вся, и людям ничего не остается для самих себя, кроме самих себя». Тут с поразительной для этих забияк емкостью и серьезностью выражена как раз внелитературная и совсем нешуточная основа их художественных эксцентриад: и вещий страх перед буржуазным полоном, и растерянность в определении положительного идеала, и отнюдь не высокомерный, а, скорее, безрадостный выбор самоизоляции.

В этом — самое весомое оправдание ранней романтической комедии перед временем и веком. Удачная или не очень, она, как-никак, была восстанием вкуса против буржуазной мещанской пошлости, вступавшей в эру своей стабилизации (заглянем на секунду вперед — как все больше эта пошлость будет ужасать Флобера, Мопассана, Чехова!). И есть горькая ирония в том, что современник романтиков Гете, именно в эту пору разрабатывавший принципы «веймарской классики», принципы меры и вкуса, объявивший «прекрасное, доброе, вечное» идеалом искусства, не только не принял романтиков (это уже особая история), но и со снисходительным благодушием способствовал успеху «ифландиады». Немецкие исследователи подсчитали, что на веймарской сцене при Гете каждая четвертая поставленная пьеса принадлежала перу Ифланда или Коцебу (не считая других авторов того же плана!), а в целом за эти годы было поставлено 87 пьес Коцебу, 31 пьеса Ифланда и — укажем для масштаба — 8 пьес Шекспира1. Известны и многочисленные сочувственные отзывы Гете об этих двух писателях — от 1792 года до 1826 года. Романтиков Гете жалил, и больно (особенно Клейста) — Ифланда и Коцебу разве что изредка журил. Как все-таки точен был Энгельс: «...Гете то колоссально велик, то мелок; то это непокорный, насмешливый, презирающий мир гений, то осторожный, всем довольный, узкий филистер. И Гете был не в силах. победить немецкое убожество; напротив, оно побеждает его...» .



1 См., в частности: Klingenberg К.-Н. Iffland und Kotzebue als Dramatiker, Weimar, 1962.

2 К. Маркс и Ф. Энгельс об .искусстве, т. I, с. 465.


Возвращаясь к Тику, можно сказать так: в современной ему литературной и театральной атмосфере его новаторство как комедиографа и драматурга оказалось в конце концов слишком тягостным, непосильным для него самого. Комедии «Шиворот-навыворот» и «Принц Цербино», созданные в течение одного года, обозначили рубеж: форма напряжена до предела возможного, загнана на острие и в тупик. После этого Тик решительно оставляет слишком рискованные эксперименты. Буквально в следующем, 1800 году он пишет серию пьес, судя по структуре которых он будто и слыхом не слыхал о возможных нарушениях сценической иллюзии. Контраст тем удивительней, что в некоторых из них Тик по инерции еще продолжает переосмыслять в комедийном плане сказочные сюжеты («Красная Шапочка», «Чудовище и заколдованный лес»); но, сохраняя иронию по отношению к просветительской системе здравого смысла, Тик ограничивается частными словесными уколами и уже не посягает на целостность традиционного образа мира. Ой в лучшем случае насыщает сказочный сюжет комическими элементами. Сам же этот сюжет функционирует, как в любой традиционной пьесе: создает иллюзию особого «взаправдашнего» мира, предполагает сопереживание зрителей и т. д. Оттого в нем все сильнее лирическая стихия, и превосходство мира поэзии, фантазии и любви над прозой жизни не обыгрывается, а лишь снова и снова декларируется в рассуждениях персонажей и их «ариях» (поскольку «Чудовище и заколдованный лес» еще и имитирует жанр «комической оперы»).

Вообще комедия Тика иссякает, затухает. Он пишет в том же году крайне расплывчатую лирическую драму («Геновева»), через четыре года публикует «Императора Октавиана» — еще одну драму такого рода, которую почему-то называет «комедией» (видимо, просто из-за счастливого конца). Лишь десятилетием позже — в «Мальчике с пальчик» — в последний раз вспыхнет его комедийный дар, но и это будет достаточно традиционная драматургическая структура, комическое переосмысление сказочного сюжета в рамках «иллюзионного» театра. И как показательно, что здесь под иронический обстрел в полной мере попадает и романтизм, — ибо, конечно же, линия незадачливого Земмельциге, чье юношеское парение в возвышенных сферах обернулось вдруг по воле злодея Лейдгаста такой трагикомической буквальностью, представляет собой пародийное снижение романтического энтузиазма. Зрелый Тик прощается здесь с карнавалом и фейерверком своей юности.

Но это не значит, что Тик целиком зачеркнул прежний опыт, признал себя побежденным. Не раз впоследствии он напоминал, что неуспех своих ранних комедий он относит не на счет самого художественного принципа, а на счет его несвоевременности. Блестящий знаток истории театра, издатель, комментатор и переводчик Шекспира, обладавший, как уже отмечалось, повышенным драматургическим чутьем, Тик в полной мере осознавал и новаторство своих экспериментов, и их глубинное — при всей внешней эксцентричности — соответствие законам жанра, самого театра.

Ведь принцип разрушения иллюзии искони не чужд был театру; напротив, он входил в число его естественных компонентов. Театр, особенно комедийный, всегда помнил о незримой стене между сценой и залом и находил удовольствие в неожиданных, пусть и эпизодических, попытках «пролома» этой стены. Как показали исследователи античного театра, прямой контакт с публикой и, в частности, веселое и дерзкое «поругание» ее заложены в самом генетическом коде комедии, в «комосе», и уже Аристофан фактически разрушал сценическую иллюзию не только в «парабасах» (прямых обращениях к зрителю в партиях хора) — это еще можно рассматривать и как «правило игры», как изначально заданный и привычный структурный компонент драмы как таковой, — но и в течении основного сюжета, когда время от времени герои могли вдруг обращаться прямо к машинисту сцены, апеллировать к зрителям и т. д. Эта традиция оставалась активной во всей линии и всех формах народного зрелищного театра. Ближайшей к тиковскому времени тут была линия итальянской комедии дель арте, Гоцци прежде всего. Тик все это прекрасно знал и учитывал, имена Аристофана и Гоцци не раз вспоминал.

Но «высокая» европейская драма в целом пошла по иному пути, она делала ставку именно на сценическую иллюзию и всегда обещала себе тем больший успех, чем прочнее зритель поверит в то, что перед ним на сцене живой человек с его страстями, а не актер с его игрой. Ко времени Тика, как мы видели, это вылилось еще и в плоское, ханжеское, конъюнктурное жизнеподобие «ифландиады».

И вот, подобно Гоцци, незадолго до этого демонстративно противопоставившему фантастический мир своих фьяб просветительскому морализму и бытовизму Гольдони, Тик рассчитанному миру «мещанской драмы», просветительского и — шире — традиционного театра вообще противопоставил свой мир «шиворот-навыворот». И при всей дерзости и искрометной игре действовал вполне продуманно и принципиально. В позднейших своих теоретических рассуждениях о театре, об искусстве актерской игры он не случайно настаивал на необходимости активного — поверх завораживающей иллюзии! — идейного контакта сцены с залом. «Истинно художественная форма драмы, — писал он в 1821 году по доводу постановки «Принца Гомбургского» Клейста, — требует от ее создателя, чтобы он о многих предметах говорил лишь намеками либо даже совершенно умалчивал <...> Образованный зритель получит удовольствие лишь от такого произведения, в коем поэт будет вынуждать его к действенному соучастию, заставит его дополнять с помощью разума, воображения и поэзии то, что скрыто от взора». И чуть ниже он критикует «так называемые семейные драмы» (имея в виду прежде всего Ифланда) за то, что они притупили у зрителей «внимание и способность к комбинированию»: «Благороднейшие, я бы сказал даже, самые священные естественные ощущения вызываются по самым ничтожным и мелочным поводам, и большая часть зрителей, привыкнув к этому, бездумно отдается чувству умиления и с некоторым даже высокомерием презирает всякую критику, которой внушают подозрительность эти потоки умильных слез».

Как, однако, знакомо это звучит! Где мы это уже слыхали? Противопоставляются два типа театра: «Один вовлекает зрителя в действо, другой заставляет его наблюдать действие со стороны. Один подавляет его активность, другой ее пробуждает. Один стимулирует его чувства, другой требует решений. Один действует внушением, другой аргументами». Или вот еще — о зрителях старого, традиционного театра: «Они сидят с раскрытыми глазами, но они не смотрят — они пожирают взглядом; они не слушают — они внимают (...) Зритель жаждет испытать вполне определенные ощущения, как жаждет этого ребенок (...) Чтобы достичь эффекта остранения, актер должен отказаться от всего, что он учил с целью добиться вчувствования публики в создаваемые им образы. Поскольку он не хочет вводить публику в транс, он и сам не должен впадать в транс». Это же Брехт, его знаменитая теория остранения!

Переклички эти — их можно привести и больше — далеко не случайны. Первый сценический успех был сужден «дезиллюзионистской» комедии Тика лишь в 1921 году (постановка «Кота в сапогах» Юргеном Фелингом в Берлине). В этом же году была поставлена в Риме — с громким общеевропейским резонансом — пьеса Луиджи Пиранделло «Шестеро персонажей в поисках автора», возрождающая тиковскую технику разрушения иллюзии. В эти же годы начинает пробовать дезиллюзионистскую технику Брехт, закладываются основы будущей теории «эпического театра».

Пиранделло с признательностью вспоминал Тика, а Брехт не вспоминал. Но как бы то ни было: оказывается, тиковские «литературные забавы» предвосхитили очень существенные тенденции театра XX века, причем уже не только в комедийной линии. У того же Пиранделло техника разрушения сценической иллюзии используется для воплощения резчайшего разрыва между реальной жизненной трагедией и возможностью ее адекватного сценического воплощения.

Прием этот оказался удобным и для разных форм философской и исторической драмы-притчи XX века — для сопряжения отдаленных во времени друг от друга исторических эпох, выявления в них некоего общезначимого морального опыта (Жан Ануй во Франции, Теннесси Уильяме в США и т. д.).

Как уже указывалось вначале, этот прием становился нередко и общим местом, шаблоном и модой — так что зрителям впору было и затосковать по доброму старому «эффекту соучастия». Но, думается, Тик в этой ситуации первым осмеял бы моду на остранение, как осмеивал он царившую в его время моду на жизнеподобие. Именно потому, что в искусстве всякая погоня за модой и «модерном» ради них самих оскорбляет вкус.

О том, сколь остро ощущал Тик внутренние возможности драматургической формы, свидетельствует и такой частный момент, в Первым опытом писателя в комедийном жанре была одноактная пьеса «Общество за чайным столом» (1796). Тик высмеивает в ней «просвещенных» буржуа и аристократов, которые за чайным столом издеваются над суевериями, а потом тайком друг от друга наведываются к цыганке-гадалке. Любопытнее всего в этой пьесе не сюжет, а изображение этого самого «чайного общества». Вот герой комедии Вернер приводит своего друга Элерта «на чашку чаю» в приличный берлинский дом; в племянницу хозяина дома Юлию Вернер влюблен, но она, по слухам, согласилась отдать своккруку более знатному и богатому претенденту, барону фон Дорнбергу. Следует такая сцена:

«Юлия. А вы, однако, припозднились. Еще немножко — и не застали бы чаю.

Вернер. Весьма сожалею, но мой друг...

Юлия. Не хотите ли чашечку?

Э л е р т. Благодарю покорно... премного благо дарен...

Юлия. Вы не пьете чаю? .

Э л е р т. Если... о да! (Хватает чашку и выпивает одним духом.)

Д о р н б е р г. Вы окончательно оправились от недавнего падения с лошади?

В е р н е р. О да.

Э л е р т. Ты падал с лошади?

Дорнберг. И с риском для жизни!

Э л е р т. Вот видишь, что значит скакать как бешеный.

Вернер. Мадемуазель, я рад видеть вас такой оживленной. Ни весна, ни осень...

Ю лия (протягивая ему чашку чаю). Не угодно ли?

Вернер. Благодарю вас. Как только я увижу чашку чаю, меня охватывает панический страх.

Э л е р т. Я, собственно, тоже его не пью.

Вернер. Этот бледный, трезвый напиток в таких же смертельно бледных чашках! Этот чудесный аромат, и беседа за чашкой чаю, и кипящий чайник, — о, чай способен отравить мне любое общество!»

Не правда ли, знакомая атмосфера? Пустой разговор ни о чем, собеседники говорят мимо друг друга, реплики обрываются, перебиваются, но есть и подспудная напряженность (Юлия — Вернер, Дорнберг — Вернер), скрываемая банальными словами, нарочито комической патетикой, этой настырно встревающей «чашечкой чаю»... Разве не по такому же принципу строил многие сцены своих драм, например, Чехов? Конечно, уж тут-то связей нет никаких.. Просто Тик предвосхитил и еще один модус сценического выражения, получивший на театре права гражданства и статус поэтики лишь в XX веке.

Пожалуй, у тиковской комедии все-таки сложилась судьба.

Но в той эпохе тиковские новшества не прижились. От них, как от излишеств юности, отказались сами Тик и Брентано. Последний повторил тиковский путь: после «Густава Вазы» опубликовал сначала «комическую оперу» — «Веселых музыкантов» (1803), потом вполне традиционную комедию «Понс де Леон», потом оставил этот жанр вообще.

Не в последнюю очередь это связано с изменением самого статуса, «внутренней температуры» романтического мироощущения. Та угроза буржуазности, которую романтики попытались было развеять бурлескной издевкой, вовсе не хотела развеиваться. Она, напротив, сгущалась, консолидировалась, и все заметнее мрачнел, осознавая ее всесилие, романтизм. Не углубляясь сейчас во все перипетии этого в высшей степени драматического процесса, приведем только такой «крайний» факт: в 1817 году Брентано решительно порвал с романтизмом, проклял искусство вообще и обратился к самому ортодоксальному, поистине фанатическому христианскому аскетизму.

Проклята была здесь игра. Именно такой игрой, тщеславной,
далекой от реальной жизни снобистской забавой, «литературой»
представился теперь Брентано их ранний задорный бунт. Тик не порвал со своей юностью столь радикально — он просто оставил ее за собой (либо вспоминал о ней позже с добродушной иронией человека, умудренного опытом). Но, несомненно, ощущение разрыва с реальной проблематикой жизни было и у него: формальный бунт еще не решает этой проблематики. «Понс де Леон» Брентано стал последней вспышкой раннего, боевого, победного романтизма. Все разрешается благополучно в этой комедии интриги с ее хитроумной, подчас изрядно утомительной путаницей сюжетных узлов, с ее фейерверком неуемного острословия, то и дело как бы отрывающегося от действия пьесы и работающего на холостом ходу самовоспроизводства. Здесь уже нет никаких особых сценических «штучек», развивается самоценный сюжет с характерами, но от живой жизни это все равно весьма далеко — все стилизовано «под Испанию», все условно, «литературно»; разве что в образе Понса вибрирует порой пронзительная личная нота — тоска по настоящей, не романтически-стилизованной «скучающей» любви.

Вот так и получилось, что тиковские формальные новшества, будучи соотнесены с реальным ходом вещей, предстали всего лишь преждевременным и эфемерным торжеством над буржуазной пошлостью и были отвергнуты как непригодные для серьезного расчета с нею. Лишь поздним эпохам дано было высветить и воплотить во всей ее значимости изначальную причинно-следственную связь между шутливым, по видимости формальным приемом и серьезной экзистенциальной проблематикой, породившей, «спровоцировавшей» его, — за комедией почувствовать бытийную драму. Пиранделло разрушал иллюзии уже не только сценические и воевал не только с профанацией правдоподобия — он обнажал жизненные кулисы и уличал во лжи всю систему обывательского самоуспокоения. А тиковская попытка сценического воссоздания смехотворной пустоты мещанского «чайного бытия» — не обернулась ли эта «техническая» проблема театра своей гораздо более серьезной стороной на новом этапе, у того же Чехова (чеховские драмы, объявляемые комедиями, — знаменательный поворот!).

Последующая судьба драматургических жанров в Германии подтверждает эту логику. То, что комику стало не до шуток, по-разному продемонстрировали своими творческими судьбами Тик и Брентано, когда сходили с комедийной стези вообще. Спонтанный протест против стабилизирующейся буржуазной бездуховности и одномерности из сферы комедии переместился в сферу трагического; ей, этой бездуховности, противопоставляли романтики свой то отчаянный, то отрешенный индивидуализм, культ гения, то вершины духа, то бездны души — но при всех нередко очевидных излишествах это всегда была защита человека неодномерного, взыскующего, страждущего. Из этого импульса родились трагедии Клейста; но и там, где Клейст обращался к комедии, он, как мы увидим ниже, всякой «игре» предпочитал саму жизнь («Разбитый кувшин») и даже «классическую» комедию приводил на грань трагедии («Амфитрион»). А все последующие по времени значительные явления в этом жанре у немцев уже так или иначе ведут полемику с самим романтизмом — пародийно-литературную (Платен) либо экзистенциальную (Граббе, Бюхнер), — причем у последних комедия заметно изламывается уже в трагикомедию, а главное — романтизму они предъявляют горький счет именно за его отрешенность от жизни, за его непростительную, по их убеждению, «литературность».

Но сначала — о комедиях Клейста.

Клейст одним из первых остро ощутил «смертельную», как говорят немцы, серьезность эпохи и, при всей внешней условности, «параболичности» большинства его сюжетов, воплотил это в накаленном трагизме своих драм и новелл. Но и комедии его являют собой резкий контраст к уже знакомым нам образцам.

«Разбитый кувшин» — это прежде всего на удивление жизненное, полнокровное комическое действо. Четкий, накрепко сбитый, без малейших отклонений сюжет; сочные, яркие, живые характеры, причем не просто «из жизни», а из жизни, заметим, подлинно народной, комизм рождается из самой ситуации и самих характеров — каждая из бесчисленных острот ими и только ими порождена и потому функциональна, она характеризует не автора и его способность к остроумию, а самих этих людей. Немцы по праву причисляют «Разбитый кувшин» к числу немногих своих классических, бессмертных комедий.

Но все в этой комедии не только по-настоящему смешно, но еще и таит в глубине более серьезные смыслы. Например, за уморительно выспренним панегириком фрау Марты своему разбитому кувшину некоторые современные исследователи не без оснований разглядели комически преображенную символику безвозвратно разрушенной первозданной цельности мира — а это и сквозная тема Клейста-трагика. Мотив юридического восстановления попранной справедливости здесь предстает как бурлескная вариация на тему «Михаэля Кольхааса» — глубоко трагической повести Клейста. Когда Ева, вынужденная ради блага своего же возлюбленного скрывать до поры до времени события той «роковой» ночи- и тем самым ставить на карту свою честь, не выдерживает внутреннего давления и страстно требует от своего Рупрехта безоглядной, вопреки всем очевидностям, веры в ее любовь — это тоже кровная, больная тема Клейста, жаждавшего именно в чувстве и доверии к «голосу сердца» найти опору в расколовшемся, зияющем безднами мире. И давно уже подмечено, что неспроста главным персонажам даны имена Адама и Евы — героев самого первого грехопадения; что история незадачливого ловеласа судьи Адама, как бы вынуждаемого «роком» распутывать историю собственного преступления и греха, в известном смысле повторяет формальную логику сюжета об Эдипе... Вот так повсюду в этой забавной и вроде бы немудрящей «жанровой» комедии то больше, то меньше раскрываются стереоскопические горизонты, глубины, за историей нидерландских крестьян и судейских ореолом встает судьба современного человека, шире — человека вообще, шире — всего человечества. Если в «Разбитом кувшине» трагедия, однако, лишь смутным, тревожным напоминанием маячит за искрометно-веселым сюжетом, за плотной стеной житейского юмора, то в «Амфитрионе» она как бы ненароком разрушает стену (оказавшуюся на самом деле хрупкой!) и необратимо путает комедии все карты. Сама история создания «Амфитриона» наглядно демонстрирует эту закономерность. Начав по заказу издателя переводить одноименную комедию Мольера, Клейст очень скоро ушел от оригинала, и традиционный комедийный сюжет о невольном адюльтере Алкмены незаметно Превратился в трагическую историю раздвоившейся души, вдруг заколебавшейся в самом святом, что ее до сих пор охраняло и держало, — в своем чувстве, в «голосе сердца». Так в традиционный сюжет входит — и тоже расширяет его — глубоко современная проблематика: здесь романтик Клейст, изверившийся в рационализме просветительского века и пытающийся вместо разума сделать ставку на чувство, пристрастно и бескомпромиссно поверяет свой теоретический поступок живой человеческой судьбой.

Традиционно критика подчеркивала в образе Алкмены неколебимую — хоть и испытывающуюся поистине на разрыв — веру в «голос сердца». В самом деле, как ни старается Юпитер — в знаменитой пятой сцене второго действия — направить чувство Алкмены на себя (именно как на Юпитера), он вынужден снова и снова убеждаться, что обличье Амфитриона, принятое им, как отражатель стоит между ним и сердцем Алкмены. Но вот современная исследовательница Лилиана Ховерленд1 со всей весомостью восприняла тот факт, что в последней сцене Алкмена, будучи наконец-то поставлена лицом к лицу с обоими «претендентами», выбирает все-таки Юпитера и резко отвергает Амфитриона. Конечно, Юпитер и в этот момент носит облик Амфитриона, но все-таки концепция «цельности чувства» и безошибочности «голоса сердца» здесь колеблется весьма основательно. Разлад в душе Алкмены оказывается гораздо более принципиальным, чем считалось до сих пор. Но, видимо, чего не учел проницательный критик, — это того, что чувству-то Алкмена как раз осталась верна и в этот момент, ибо оно, очевидно, было сильней в ту роковую для Алкмены ночь. И сейчас, отдавая предпочтение Лжеамфитриону, она, привыкшая доверять своему чувству, пытается сделать на него последнюю ставку — и тут же со всей убийственной ясностью осознает, что бесповоротно нарушила долг. Почти классицистическая дилемма, но поданная с чисто романтическим ощущением неразрешимости трагического противоречия.

1. См.: Hoverland L., Heinrich von Kleist und das Prinzip der Gestaltung. Königstein., 1978.

Однако Клейст не хочет поражения этой едва ли не самой любимой своей героини. Только не Юпитер своим царственно-щедрым жестом спасает Алкмену — ее спасает Амфитрион. Именно в этом суть странного на первый взгляд поворота — когда отвергнутый Амфитрион сам признает правоту Алкмены. Теснимый полководцами, поставленный — теперь он! — перед жестоким выбором: публично обличить во лжи Алкмену либо отречься от себя — он выбирает последнее! Причем не просто из рыцарского сочувствия — он тоже искренне верит в сердце Алкмены, в то, что по доброй воле «эти неиспорченные уста» не могут солгать, и ради сохранения этой меры готов пожертвовать собой, своим «я». Но тут-то, в этом акте бескорыстного самоотречения, он себя наконец в полную меру и обретает.

Ведь что происходит? Клейст выстраивает тут многозначительную параллель, проникнутую тончайшей иронией. Для завоевания сердца Алкмены Юпитеру необходимо было «одолжить» лицо у Амфитриона — Амфитрион ради сердца Алкмены отбрасывает это лицо! Юпитеру это ничего не стоило — Амфитриону это стоит всего. Но, как бы перенимая от Алкмены эстафету безоглядного доверия к сердцу, он тем самым становится вровень с нею, причащается ее трагедии, человеческой трагедии вообще, и, гляди-ка, насколько величественней и выше предстает теперь Человек — в лице этих двоих, со всей их уязвимостью, — по сравнению со всемогущим и все легко разрешающим Громовержцем.

С помпой возносится на небо Юпитер, а на грешной земле, поверх площадной перепалки Меркурия с Сосием, поверх раболепных славословий полководцев, как в пустыне окликают друг друга, ищут друг в друге оплота эти оставленные и «ослабленные» богом души: «Амфитрион! — Алкмена! — Ах!..» Удивительная «комедия» — комедия о мужестве и величии .такого крохотного, такого разорванного человеческого сердца, игрушки в руках богов!

Клейст в «Амфитрионе» воплотил, материализовал то, что лишь подспудно ощущалось в начальных комедийных эскападах Тика, Брентано: романтическая ирония балансировала на грани трагедии.

В рамках охватываемой данным сборником эпохи «Разбитый кувшин» Клейста был последней «чистой» комедией высокого ранга; в течение двух десятилетий, отделяющих ее от «Роковой вилки» Платена, на немецкой сцене было мало веселого (не считая, конечно, все тех же Ифланда и Коцебу). Одиноко и заброшенно стоит в этом двадцатилетии «Мальчик с пальчик» Тика. Но и эта комедия, как уже говорилось, ознаменовала собой сдачу начальных позиций: отказ от самых ярких сценических новшеств, возврат к более или менее традиционной структуре. К тому же Тик беззлобно-иронически травестирует здесь многие комплексы романтизма («воспарение») и — попутно — немецкой классики (за историей Земмельциге и Мальвины для немецкого витателя той поры безусловно должны были обрисовываться тени Вертера и Лотты, за мизантропическими тирадами людоеда Лейдгаста — яростные монологи Карла Моора и других «бурных гениев», в истории с вязанием Мальвины прямо пародируются некоторые пассажи из «Римских элегий» Гете и т. д.).

Трагический кризис романтического сознания — вот основной тон этого двадцатилетия. Хотя «начальный» романтизм на рубеже XVIII–XIX веков («иенская школа» — Новалис, ранние Тик и Брентано) утверждал всесилие гения и возможность эстетического преодоления мира, уже в ту раннюю эпоху обозначились и разрывы внутри романтического сознания, контуры трагедии этого безоблачного максимализма и «гениоцентризма» (в рамках «иенской школы» — у Вакенродера и в новеллах Тика, вне этих рамок — у Гёльдерлина). Следующие этапы углубления трагедии — мораль иного, уже стоического максимализма у Клейста (самоутверждение героя ценой смерти — «Петнесилея», «Михаэль Кольхаас») и идеология «гейдельбергской школы» (Арним, зрелый Брентано), противопоставившая крайностям романтического индивидуализма другую крайность — полное растворение индивида в безымянном народном потоке вплоть до религиозного отречения художника.

При этом показательно неуклонное движение романтизма с духовных высот к земной проблематике: образ всесильного гения-творца трансформируется в образ гения страждущего, терзаемого сознанием греховности своих притязаний на равенство богам (Эмпедокл у Гёльдерлина); но это пока все еще «трагедия в верхах»; а вот у Клейста, у гейдельбержцев трагедия переносится на землю. Грандиозной попыткой нового синтеза стало в 10—20-е годы творчество Гофмана: возвращаясь к проблеме гения, Гофман в то же время и обмирщает ее, располагает своих художников-«энтузиастов» в реальной атмосфере, и тут-то обнаруживается вся трагическая противоречивость романтического существования, воплощаясь в знаменитом гофмановском «двоемирии». То, что ранними романтиками зачастую лишь подразумевалось и декларировалось, но не впускалось в создаваемый ими художественный мир (например, «двоемирия» нет в художественной вселенной Новалиса), теперь, у Гофмана, воплощается в образы и предстает во всей своей бытийной весомости, порождая гротески, кричащие контрасты, смех сквозь слезы и слезы сквозь смех. И это — последний всплеск воинствующего романтизма, максималистского принципа «все или ничего». Дальше, вплоть до 30-х годов, пойдет романтизм уже «без амбиций», и это касается не только эпигонов («швабская школа»), но и крупных поэтов, сохраняющих связи с этой линией: место космоса — обиталища гения займет посюсторонний проникновенный лирический пейзаж, место самого этого бунтующего гения — «лирический герой» с гораздо более посюсторонними юношескими и зрелыми страданиями, место «конечных» проблем бытия, «последних вещей» — стихия интимного лиризма и психологизма либо эпическая, балладная стихия национальной старины (Эйхендорф, ранний Гейне, Уланд).

Здесь важно следующее обстоятельство. Крайним выражением кризиса романтического индивидуализма стала в рамках драматургических жанров так называемая «трагедия рока», буйно расцветшая на немецкой сцене в 10-е годы (Захария Вернер, Адольф Мюльнер, Эрнст Кристоф Хоувальд). Ныне этот жанр, задуманный как предельно трагический, может произвести лишь комическое впечатление, но тогда он на короткое время впечатлил публику. Все эти трагедии, под стать «мещанской драме», строились по шаблону: в основе каждой из них лежала тема наследственного проклятия, тяготеющего над семейством, и возмездия, обрушивающегося на ни в чем не повинных потомков. Этот идейный каркас подкреплялся набором сюжетных и сценических трафаретов: числовой символикой (возмездие настигло героев в определенный день, что и прямо декларировалось в заголовках — «24 февраля» у Вернера, «29 февраля» у Мюльнера), зловещим образом «семейного привидения», столь же зловещим орудием убийства, уже с момента поднятия занавеса висящим над сценой и пускаемым в ход в назначенный час. Однако неуклюжая эта трагедия, при всей ее вопиющей безвкусице и ходульности, тоже явилась своеобразным симптомом отрезвления от начальных романтических иллюзий. Вместо гения, полубога человек предстал в ней пешкой в руках неведомых и враждебных ему сил. Правда, если здесь и велась полемика с романтизмом, то сугубо романтическими же методами: вместо одной крайности предлагалась другая — своеобразный антропоцентризм навыворот.

О серьезности этой проблемы самой по себе свидетельствует не только очерченная выше общая атмосфера эпохи, но и то обстоятельство, что жанру «фатальной» трагедии оказались причастными два великих имени: еще в драматургическом первенце Клейста, трагедии «Семейство Шроффенштейн» (1803), звучали мотивы всевластия рока над человеческой судьбой, и уж прямо использовалась структура «трагедии рока» в «Праматери» Грильпарцера (1817). Но оба эти произведения далеко выходили за рамки «канонического» жанра, а вот он-то сам, профанируя традицию античной трагедии, очень скоро безнадежно скомпрометировал себя и самую яркую о себе память оставил не в сочинениях Вернера и Мюльнера, а в бесчисленных издевках над ними и пародиях на них.

Одной из самых остроумных таких пародий явилась комедия Платена «Роковая вилка» (1826). Надо сказать, что в оригинальном своем драматургическом творчестве (комедиях и исторической драме «Камбрейская лига») Платен не создал ничего выходящего за рамки лишь чисто историко-литературного интереса. Но две его пародийные комедии — вместе с упомянутой «Роковой вилкой» еще «Романтический Эдип» (1829) — представляют живой интерес и до сих пор, даже несмотря на то, что они изобилуют конкретными намеками и выпадами, для современного читателя без специального комментария непонятными.

В основу комического эффекта в «Роковой вилке» положен беспроигрышный — но и внутренне строго оправданный — драматургический расчет. Коль скоро «трагедия рока» представала этакой современной наследницей античной трагедии, Платен, знаток и ценитель этой последней, бьет «фатальных» драматургов оружием, которое они сами вложили ему в руки. Банальный сюжет с возней вокруг зарытого клада подан в сугубо классической форме, в череде античных стихотворных размеров. Контраст этот порождает сам по себе массу комических эффектов, усиливаемых еще тем, что одновременно пародируются ходовые приемы «трагедии рока» (орудием возмездия предстает столовая вилка, начальное «убийство» состояло в том, что во время обеда муж Саломеи, испуганный ее визгом при виде паука, проткнул себе этой вилкой глотку и т. д.).

Для Платена «трагедия рока» — вопиющее оскорбление вкуса. Но и только. За бунтом ранних романтиков против «ифландиады» таилось и нечто большее, чем просто внутрилитературная перепалка. Платен лишь этой перепалкой и поглощен, он воюет на очень узком участке, с одним только жанром, причем жанром заведомо без будущего, жанром обреченным (и фактически себя уже исчерпавшим ко времени появления «Роковой вилки»).

Между тем сам Платен склонен был придавать своей борьбе особое, общенациональное значение. В парабасах комедии есть немало громких деклараций о долге поэта и искусства, о задачах именно немецкого поэта и т. д. Но это, если внимательно вчитаться, только декларации, они выдержаны в самом общем и абстрактном духе; а подкрепленные лишь весьма скромным творческим даром, они выглядят подчас и просто претенциозными. Так что Платен без достаточных оснований притязал на роль современного Аристофана (эти притязания тоже явственно прочитываются в его пародийных комедиях). Правда, он перенял много формальных приемов у Аристофана и не без успеха их применял. Но за шутками и издевками Аристофана, при всей их внешне лобовой конкретности, вставала и переломная эпоха, и серьезная духовная битва ценностных систем, дыхание «почвы и судьбы» — у Платена всякий широкий фон отключен, либо переведен в план абстрактных деклараций, либо разменян на сугубо личные обиды и счеты (их у Платена тоже было немало, но это уже другая история).

Гораздо более серьезный расчет с прошлым (и прежде всего с наследием романтизма) — комедии Граббе и Бюхнера. Но здесь надо прежде бросить снова взгляд на эпоху.

Граббе начал свой творческий путь в 20-е годы — в эпоху Реставрации. Внешне для Европы это было возвратом к прежней, «дореволюционной», феодально-монархической структуре общества — после крушения наполеоновской империи и политического оформления «нового порядка». Но буржуазное развитие, конечно, невозможно было остановить, и выход скоро был найден в специфическом для этой эпохи компромиссе верхов — буржуазии с аристократией. Этот компромисс породил особую атмосферу лицемерного либерализма и регламентированного свободомыслия. Но даже и это последнее молниеносно пресекалось, когда грозило вылиться в угрозу устоям, как это было, например, с подавлением национально-освободительных движений 20-х годов.

Это нанесло самый весомый удар идеологии романтического антропоцентризма. Романтизм как искусство идеала, веры во всесилие гениальной личности, мечты об абсолютной свободе был обманут дважды: сначала буржуазной революцией, потом — для тех из романтиков, кто мечтал о возврате к добуржуазным временам, — Реставрацией (не случайно в конфликт с идеологией Реставрации вступили такие «аристократы» от литературы, как Арним в Германии, Виньи во Франции).

Все это породило настроения тотального разочарования и безверия, крушения всех иллюзий. В литературу пришел промотавшийся наследник романтического героя — не наследник даже, а последыш — «лишний человек», герой с устрашающим вакуумом в душе, пускающийся порой, чтобы заполнить этот вакуум, в самые рискованные авантюры, предпочтительно эмоционального плана (поскольку социальный протест воспринят был теперь как совершенно бесперспективный, а неверие в идеалы удобнее всего выразить в пренебрежении нравственными ценностями). Отсюда — болезненная сосредоточенность на темах лицемерия, скуки, любовной авантюры без любви, отсюда бравада неверием и душевной пустотой. Это уже не просто новая ипостась романтизма — это уже и отрицание его как обмана, как «сна золотого», формирование более реалистического взгляда на мир, который возникает поначалу как чисто психологическая реакция отрезвления от прекраснодушных иллюзий.

Именно таким искусством возвышенного иллюзионизма и предстает для писателей новой эпохи романтизм — а заодно, заметим сразу, и искусство «веймарских классиков», и вся традиция немецкого философского идеализма, от Канта к Гегелю. Оттого так взвинченно реагирует новая эпоха на саму идею «воспарения», возвышения в сферу «идеала» — она, эта новая эпоха, не менее романтической травмирована земными буднями, но она уже знает, что от земли никуда не уйти. И ее первый импульс (собственно, как и у ранних романтиков по отношению к просветителям) — уличить предшественников во лжи, стащить их с идеальных высот на грешную, прозаическую, но неизбежную землю.

Это проблематика, по сути, всего творчества Граббе. Хронологически почти ровесник XIX века (родился в 1801 г.), он духовное дитя эпохи Реставрации — промежуточной, межеумочной эпохи, как воспринимали ее его современники. Человек с несомненными задатками, он, как клеймом этой эпохи, отмечен был предельной разорванностью сознания, заставлявшей его бросаться из крайности в крайность. Он яростно ненавидел торжествующую буржуазную пошлость, но эта ярость и застилала ему взор, ослепляла его, превращала проницательнейшего критика буржуазности, каким он нередко бывал, в ниспровергателя всех вообще нравственных норм, в как будто бы принципиального нигилиста. Первым из «проклятых поэтов» Европы XIX века называли его впоследствии отечественные критики.

С нигилистической эксцентриады Граббе и начинает свой творческий путь — в трагедии «Герцог Теодор Готланд» (1822) — и последовавшей сразу же за ней комедии «Шутка, сатира, ирония и кое-что посерьезнее».

Все градации издевки заявлены уже в заголовке пьесы; не хватает только гротеска, но его хватает в самом содержании. Заявлено, однако, и притязание на «более глубокий смысл» (так дословно переводится последняя часть заголовка).

Объект издевки у Граббе — прежде всего современная ему ; литература и ближайшая к ней по времени литературная и — шире — общедуховная традиция. Темой «духовного воспитания»; и открывается гротескная полифония этой комедии: пьянчуга-учитель наставляет на ум кретина-ученика. В фейерверке диктуемых этой ситуацией комических нелепостей вспыхивают отдельные слова и формулировки, для внимательного наблюдателя постепенно складывающиеся в определенную связную картину. «Выдающийся ум», «новоявленный гений», «аллегоричнее и поэтичнее», «любуясь звездами», «как бы в рассеянности», «человек оригинальный» — все это выстраивается в систему знаков, отсылающих нас к идейной атмосфере и романтизма и всей возвышенной немецкой идеалистической' традиции. А своего апогея заявленная таким образом проблематика достигает в тех сценах, где черт — и главный персонаж и своеобразный режиссер этого гротескного балагана — располагает всю немецкую литературу и «немецкую идеологию» последних десятилетий в аду, и к черту летят не только третьесортные писатели-современники Граббе, но и Шиллер, и Кант. Стихия тотального отрицания распространяется и на общественно-политические сферы, причем отрицается все подряд: и буржуазная революция, и Реставрация, и национально-освободительное движение, и меттерниховская цензура. Неспроста черт объявляет себя автором «Французской революции, трагедии в четырнадцати годах с прологом от лица Людовика Пятнадцатого и хором эмигрантов». Вся современная политика, да и жизнь, по мысли Граббе, либо циничное лицемерие, либо беспочвенный идеализм, и поэтому все это — «от лукавого», все — балаган абсурда, инсценируемый дьяволом фарс. Противовесов как будто бы нет, уповать не на что.

Такой тотальный антиидеализм, именно в силу своей тотальности, метафизичности, оборачивается в конечном счете тем же романтизмом и идеализмом, только наизнанку; меняются лишь знаки — положительный на отрицательный; методика остается одна. Там абсолютизировался идеал, вершины духа — здесь абсолютизируется нигилизм, бездны преисподней, тупик, Ничто.

И все-таки нигилизм здесь не монолитен. Атмосфера безвыходности, тупика, заклятого круга нагнетается при всей внешней балаганности так ожесточенно, что уже одно это сигнализирует нам: здесь не циничная насмешка стороннего человека — здесь выворачивается кровное, больное, здесь воюют с собственной верой в идеалы, режут, что называется, по живому. Комедия вспыхивает трагикомедией. А кое-где эта затаенная пристрастность и прямо вырывается наружу — например, в беседе Мольфельса с Рагтенгифтом о взаимоотношениях современного гения с публикой. И странное дело: вот Платен, например, охотно и многословно декларировал свою озабоченность судьбами немецкого искусства и даже немецкой истории, немецкой свободы — но не ощущается за всем этим той боли, того отчаяния, которые ощущаются за нигилистической бравадой Граббе. Платен регулярно (в партиях «Хора») выходил на сцену и читал зрителям пространную и высокопарную мораль; Граббе появляется один раз — сам, под собственным именем (отголосок тиковского разрушения иллюзии), — зато как появляется! Под самый занавес, к наступившей «идиллии», к чашке пунша, к очередной вакханалии, бесшабашный гуляка, монстр («ноги колесом, глаза косые, а лицо, как у обезьяны») — но с фонарем! Как Диоген — «человека ищу!».

Этот луч фонаря ;— как «немая сцена» в гоголевском «Ревизоре». Остановить абсурд, зафиксировать его навек, всем на обозрение и в урок — таков последний акт авторской художественной воли, и он сразу бесконечно возвышает автора над душным миром абсурда и как бы впускает таким образом в комедию воздух, надежду, перспективу...


Конечно, это опять-таки — чисто эстетическая, «литературная» победа над миром абсурда. Победа формы над хаосом. Но и это уже немало. Не слиться с хаосом, не подчиниться ему, а провести между ним и собой резкую черту — пускай всего лишь одним художественным жестом под занавес, — и уже хаос не всесилен, уже есть что-то помимо него и против него. Хотя бы воля поэта.

Наверное, тут и таится в разносной комедии Граббе «более глубокий смысл». И, наверное, это внезапное явление поэзии из пошлости и ничтожества, эту диалектику, составляющую секрет всякой подлинной комедии, имел в виду Геббель, когда сказал впоследствии: «Комедия — это шальной поцелуй, даруемый возвышенным низменному».

«Леоне и Лена» Бюхнера — последняя комедия в нашем ряду. Для ее автора к разочарованиям, отметившим творчество Граббе 20-х годов, добавилось и новое, еще более горькое: на гребне революционного подъема 1830 года Бюхнер попытался поднять на вооруженную борьбу немецкое крестьянство — и потерпел сокрушительное поражение. Это поражение он тоже поставил в счет идеализму и романтизму, расцененным им теперь как «возня и громкие призывы отдельных личностей», как «бесплодное и глупое занятие». Следуя до конца «антиидеалистической» логике, он романтическому возвышенному культу гения противопоетанил «дьявольский фатализм истории», убеждение в том, что «господство гения — кукольный театр, смешная попытка бороться с железным законом».

Этой же логике следовал в 30-е годы и Граббе в своих исторических драмах («Наполеон, или Сто дней», «Ганнибал»). Вообще их многое роднит с Бюх пером — и отмеченное выше разочарование и обращение к реализму (с явственными чертами жесткого механистического детерминизма — как в приведенном выше суждении Бюхнера). Но что существенно для нас в данном случае — это то, что оба они, трагики по натуре, после первых своих предельно пессимистических трагедий (у Граббе уже упоминавшаяся «Герцог Теодор Готланд», у Бюхнера историческая драма «Смерть Дантона») обратились к жанру комедии и создали весьма необычные его образцы.




В «Леонсе и Лене» удивительно все — и сам этот взрыв как будто бы совершенно непритязательного веселья после трагических бездн «Смерти Дантона», и незамысловатость сказочного сюжета, и идиллическое благополучие развязки.

Но о самой поразительной черте комедии говорилось вначале: в ней едва ли не все чужое, заимствованное, начиная от сюжетных линий и ситуаций и кончая отдельными репликами. Это не отдушина, не передышка и не плагиат. Это совершенно новая художественная структура. Сравнение с Граббе поможет ее понять.

Как и Граббе, Бюхнер идет здесь в атаку на идеализм и на романтизм как его крайнее выражение: бюхнеровские заимствования почти все черпаются из этого идейного резервуара (см. комментарий к пьесе). Но если Граббе издевался над романтическими комплексами впрямую, то Бюхнер уходит от прямой оценки. Он вынуждает своих героев изъясняться готовыми фразами из романтического репертуара, он составляет диалоги из цитат. Возникает странно эфемерный, отраженный мир: в нем есть свое развитие, свой «сюжет», но наивнее всего на этот сюжет полагаться — ибо тогда мы ненароком примем кукол за живых героев.

Перед нами именно парад клише, уже «апробированных» высокопарных фраз, типичных романтических ситуаций. Бюхнер передразнивает романтизм, издевательски повторяя, как мальчишка, вслед за ним каждую фразу. А можно выразиться и по-другому: романтизм в комедии Бюхнера как бы сечет сам себя, ибо, ничего не подозревая, выбалтывает всю свою — в представлении Бюхнера, конечно, — внутреннюю пустоту, искусственность, «книжность», далекость от реальной жизни и ее подлинных страстей и забот1.

Попросту говоря, это тоже пародия, но пародия совсем особая.

1 Более подробный анализ комедии см. в предисловии автора данной статьи в кн.: Г. Б ю х н е р. Пьесы. Проза. Письма. М., «Искусство», 1972.
Например, пародия Платена проста и «классична»: она высмеивает вполне определенное, конкретное художественное явление, по тем или иным причинам достойное осмеяния. Объект традиционной пародии — либо жанр, либо стиль, часто то и другое в неразрывном единстве (в данном случае пародируется стиль и четко обозримая формальная жанровая структура «трагедии рока»).

Граббе в своей комедии, как уже говорилось, не столько пародировал, сколько впрямую издевался; он не имел в виду никакого определенного жанра, не имитировал романтический стиль, и элементы пародирования заметны лишь в некоторых сюжетных ситуациях (диспут натурфилософов, похищение и освобождение Лидди и т. д.). Но зато Граббе распространил свою насмешку на целую художественно-идеологическую систему.

Бюхнер в рамках этой эпохи поднялся к своеобразному синтезу. Он сохранил всю широту и весомость объекта насмешки, сохранил и усилил пародирование сюжетных ситуаций, а вот что касается стиля, он, наряду с «традиционным» пародированием его, широко — даже преимущественно — использует прямую цитацию. Для него комизм романтической декламации даже и не нуждается в высвечивании, специальном подчеркивании, «передергивании» — эта декламация комична изначально, «в оригинале». Достаточно простого монтажа.

Вот так и возникает специфическая структура, требующая совершенно особого читательского восприятия. С одной сторонь. перед нами будто бы традиционное сюжетное произведение, и есть соблазн так к нему и подойти — как к самодовлеющему, замкнутому в себе «тексту». Но, с другой стороны, на все собственно сюжетные перипетии накладывается пародийный смысл и заведомо делает их двусмысленными. Другими словами, не о судьбах Ле-онса и Лены идет у Бюхнера речь — о судьбе Романтического Мировоззрения. В отличие от традиционной пародии такую структуру можно обозначить как пародию мировоззренческую.

Дело тут не только в оригинальности Бюхнера. Здесь откристаллизовались, отлились в целостную форму художественные искания целой эпохи — и открылись новые перспективы.
Структура эта начала явственно обрисовываться уже с первых шагов романтизма (хотя некоторые элементы данной формы можно возвести и к Аристофану и к Сервантесу). С этой точки зрении уже в ранних комедиях Тика высмеивается целая мировоззренческая система. Правда, в «Коте в сапогах» сюжет сказки сам по себе непародиен и как бы существует независимо от «сцен в партере», но уже в комедии «Шиворот-навыворот» многочисленные «театры в театре» строятся на имитировании разнообразных жанров (прежде всего, «мещанской драмы»), а в некоторых «лирических» вставных пассажах «Принца Цербино» вообще трудно понять, «всерьез» они лиричны или это уже пародии.

Историкам литературы известен принцип «романтической иронии», сформулированный именно ранними немецкими романтиками. Это ирония над собственным воодушевлением — «над милым сердцу предметом», как говорил теоретик этого принципа Фридрих Шлегель. Задуманная как свидетельство высшей свободы романтического гения, его полной независимости от «предмета», она на самом деле уже представляла собой отрезвляющую поправку к романтическому «вселенскому» одушевлению, горькое предчувствие неосуществимости своей жажды абсолюта («с психологической точки зрения то было мужественное сокрытие раны», — скажет современная писательница ГДР Криста Вольф).

Это отчетливо раскрылось на вершине романтической иронии — в гофмановских «Житейских воззрениях кота Мурра». «Кошачья» сюжетная линия, демонстративно сополагаемая с традиционно «гофмановской» историей Крейслера, функционировала как пародийное кривое зеркало всей романтической идеологии, и столь дорогая сердцу Гофмана тема героя-«энтузиаста» лишалась своей однозначной положительной характеристики, представала в игре иронических подсветов и приобретала черты двусмысленности, неабсолютности.

Если бросить теперь взгляд вперед, за эпоху Бюхнера, то можно увидеть уже немалую традицию этой формы в самых разных родах и видах литературы. Отчетливые черты мировоззренческой пародии есть в «Атта Тролле» Гейне. Но особенно активизировалась эта форма на стыке XIX—XX веков — как реакция на новый всплеск «идеализирующих», неоромантических течений. Таковы поэтические циклы Моргенштерна о Пальмштреме, таков цикл комедий Штернгейма «Из героической жизни бюргера». Традиция идет вплоть до романов Гюнтера Грасса.

Перед нами, таким образом, традиция очень влиятельная. Она оформлялась и укреплялась как радикальная «дезабсолютизация» прежних идеологических ценностей, причем возникала она всегда на решающем переломе эпох, в те моменты истории, когда внешне как будто бы рушились все прежние — и именно «идеализирующие» — системы.

И думается, что это традиция прежде всего чисто немецкая. Абсолютизация «духа» ведь наиболее отчетливо проявлялась именно в духовной жизни нации «поэтов и мыслителей»; но тем обостренней воспринималось противоречие между идеальными построениями духа и реальным течением общественного бытия. И «философический» склад ума оставался и тут верен себе: даже когда немецкие поэты и мыслители ощущали необходимость более трезвого, объективного подхода к реальности, они зачастую предпочитали не столько исследовать непосредственно эту реальность, сколько прежде всего «разделываться» с идеализирующими системами прошлого этапа. Эти системы ниспровергались как солгавшие кумиры, но в самой страстности этого ниспровержения, в самой сюжетной нерасчлененности пародии и «серьезности» выражалась не только тайная горечь расставания с ними, но и весьма преувеличенное — по сути, фетишизированное — представление о роли идеологических систем, построений духа в истории.

Возвратимся под занавес к нашей комедии. В «Роковой вилке»
Платена среди многочисленных рассуждений на эстетические темы
есть такая афористическая характеристика современного немецкого поэта:
«Не картину мира лепит, блага вольности лишен, —

Лишь картину той картины создавать он обречен».

«Лишь картину той картины»...
Это очень точное определение и немецкой комедии рассматриваемой поры. За исключением комедий Клейста, все другие пьесы так или иначе отражают в
первую очередь не сам мир, а литературу, идеологию, то есть отражение мира в той или иной художественной и мировоззренческой системе.

Ученый, восклицавший: «Литература, сплошь литература!» —. имел, стало быть, на то основания. И все-таки констатация «литературности» этих комедий не должна носить характера лишь отрицательной оценки. Конечно, это их сущностная черта, тут ничего не поделаешь. Но мы и попытались показать, что за этой «картиной картины» немецкие комедиографы уловили не только литературные тенденции века, а и «кое-что посерьезнее».



Им не дано было, этим грустным весельчакам, смеясь распрощаться с прошлым. Оно возвращалось снова и снова как настоящее, нимало не уничтоженное их смехом. Мещанская ли, роковая ли трагедия — по сути это была в разных ипостасях прежде всего трагикомедия (а то и трагедия!) буржуазного века и буржуазного бытия, которую они открывали, заклинали своим смехом — и которая их переживала.
1983 А. Карельский


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница