Книги в московском тайнике документальная история библиотеки Грозного




страница4/19
Дата14.08.2016
Размер4.32 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

ФРЕСКИ. Брак, так нашумевший в истории, удостоился даже
особой фрески, обессмертившей его.

Об этой фреске писано уже кое-что, но неясностей в тех


писаниях много, а туману еще больше,

Лично я в Риме фрески не изучал, фотоснимка с нее, изданного в томе ХV «Записок Московского археологического института» за 1912 г. в трех просмотренных экземплярах этого тома, в Ленинской библиотеке не оказалось, и сделать что-либо в этом смысле названная библиотека не могла, [...]

Привожу поэтому высказывания писавших о фреске, представляя читателю самому выбирать вариант, который ему представляется наиболее вероятным.

Первым писал о фреске Ф. И. Успенский.

«В одной из римских церквей, обращенных в настоящее время

в больницу, есть фресковая живопись, представляющая Сикста IV,

окруженного государями, лишенными своих царств. Между представленными здесь фигурами должна находиться и Софья

55
Палеолог, как можно заключить из латинской надписи (в шесть строк), в которой упоминаются имена Андрея Палеолога, Леонардо Токко и Софьи Фоминичны Палеолог. [...] Фреска — это живопись, современная событиям, и потому должна представлять портреты Андрея и Софьи Палеолог и, конечно, заслуживала бы издания»,

Ф. И. Успенский запросил о фреске настоятеля русской церкви в Риме, архимандрита Пимена. Тот ответил:

«В одной из палат больницы, между двух окон, на высоте 9 или 10 метров, фреска представляет папу Сикста IV сидящим на троне, Перед ним три коленопреклоненных фигуры с венцами на головах; эти фигуры должны изображать Фому Палеолога с его двумя сыновьями или его сыновей и деспота Эпирского Леонардо Токко,

На втором плане картины, позади упомянутых фигур, находятся еще мужские и женские изображения, между последними должна быть боснийская королева и Софья Палеолог. Сфотографировать фреску очень трудно, скопировать неудобно — больные. Костюмы заставляют предполагать, что фреска сделана не в ХV в., а гораздо позже и, следовательно, едва ли можно смотреть на изображения, как на портреты». [...]

Отец Пирлинг в своей упомянутой книге «Россия и папский престол», книга 1, пишет на странице 196:

«Фрески Санта Спирита, изображающие жизнь Сикста IV, сохранили память о щедрости этого папы. [...] Налево от прекрасного алтаря, воздвигнутого Палладио (17), на высоте свода, виднеется стенная живопись, более позднего происхождения, чем остальные картины, Изображает она Зою, склонившую колени перед папой. Рядом с Зоей художник поместил, также на коленях, ее жениха. Оба увенчаны коронами. Папа изображен вместе с Андреем Палеологом и Леонардо Токко, Он протягивает Зое кошелек».

Н. В. Чарыков лично фреску изучил, сфотографировал и, как отмечено, издал в томе ХV «Записок Московского археологического института» за 1912 г. при статье «Об итальянской фреске, изображающей Иоанна III и Софью Палеолог»,

«Прилагаемая фотография снята в 1900 г. по нашему распоряжению с фрески, находящейся в Риме в больнице св. Духа. [...] Больница эта была основана в VIII в. усердием короля саксов Ина для паломников-саксов, при папе Григории 11. Преемники последнего, и в особенности Иннокентий 111 (1198 — 1216), заботились о поддержании и улучшении помещений больницы и сооруженной при ней издавна церкви, Однако, ко времени избрания на папский престол Сикста IV (1471—1484),

56

здание пришло в такую ветхость, что оно было заново перестроено, причем больница была значительно увеличена, разукрашена живописью и приведена, в общем, в тот вид, в котором она находится в настоящее время. Верхняя часть стены главной палаты больницы окаймлена фресками, изображающими наиболее значительные эпизоды из жизни Иннокентия 111 и самого Сикста IV, а так как брак Московского великого князя Иоанна 111 с Софией Палеолог состоялся при Сиксте IV, в 1472 г., то и это событие является предметом одной из упомянутых фресок — той самой, которая воспроизведена на нашем снимке и которая, насколько нам известно, впервые теперь



печатается. О ней упоминает отец Пирлинг в своей капитальной истории сношений России со Святейшим Престолом»(18)

Н. В. Чарыков касается этой фрески с археологической точки зрения — относительно времени, когда эта фреска была написана.

«Как интересна была бы она, если бы она была современна увековеченному ею событию! В таком случае можно было бы увидеть в изображении Софии и Андрея Палеологов и, пожалуй, Иоанна Васильевича, портреты, а в тех одеяниях, в которые они облачены, ценные археологические документы. К сожалению, положительные данные, дополненные нашими изысканиями в архиве больницы, доказывают, что фреска была написана не ранее, как через 127 лет после отъезда Софии Палеолог из Рима в Москву.

Латинская надпись, помещенная под фреской, означает в переводе следующее: «Андрея Палеолога, Владетеля Пелопонеза, и Леонардо Токко, Владетеля Эпира, изгнанных Тираном Турок, он (Сикст IV) одарил царским содержанием: Софии, дочери Фомы Палеолога обрученной с князем русских, сверх даров иных, помог шестью тысячами золотых»(19)

Глава III
В МОСКВУ! НА ТРОН!


ПАПА ПРОСИТ. Для какого дела Сикст IV «помог» Софье
6 тысячами золотых, о которых гласит надпись?

Для торжественного шествия в Москву — на трон!

И папа Сикст IV и кардинал Виссарион были наперебой с царевной любезны и обязательны.

Виссарион 24 июня 1472 г, вручил Софье нушительные рекомендательные письма, а папа такие же грамоты через три дня.

57
Самое же важное — папа выдал Софье солидные подъемные.

Архивный документ об этом от 20.VI.1472 г. Пирлингом разыскан в римском государственном архиве. Собственно, это платежный документ трех кардиналов, главных инициаторов крестового похода, на который было собрано 6400 дукатов.

Поход провалился, и походный фонд оказался свободным, Из этих денег 4 тысячи папа приказал выдать Зое, «королеве русской», «на расходы по путешествию в Россию и на другие цели», 600 дукатов — епископу, сопровождавшему невесту в Москву. Остальные 1800 остаются в кассе(1).

По другому архивному документу от 27 июня 1472 г., Зое были выданы 5400 дукатов, а епископу 600, что составляет сумму в 6000 дукатов(2). Деньги эти были истрачены на византийскую принцессу в интересах крестового похода. Свита Зои, по замыслу папы, состояла из греков и итальянцев, не считая, конечно, русских, возвращавшихся на родину.

Среди греков был и Юрий Траханиот(3), один из участников брачных переговоров.

Здесь же был и князь Константин, основатель монастыря, канонизированный православной церковью под именем Касьяна.

Представителем двух братьев Зои был Дм. Ралли(*).

Епископа-итальянца Антонио Бонумбре сопровождали латинские монахи.

Трудно установить точно численность отправившихся в путь. В различных городах, которые проезжали путешественники, упоминается то 100 лошадей, то 50.

Известны грамоты Сикста IV к городам на пути Зои: Болонье, Нюрнбергу, проконсулу Любека, почти тождественные по содержанию.

Вот, к примеру, содержание одной из них (герцогу Модены): «Наша дорогая дщерь во Христе, знатная матрона Зоя, дочь законного наследника Византийской империи, славной памяти Фомы Палеолога, спаслась от нечестивых рук турок. Она укрылась под сенью апостольского престола после падения столицы Востока и опустошения Пелопоннеса. Мы приняли ее с любовью и с честью, как любимую Свою дочь. В настоящее время она отправляется к своему супругу, с которым она Нашими заботами недавно сочеталась браком. Она едет к Нашему дорогому сыну, благородному Государю Ивану, великому князю Московскому, сыну покойного знаменитого великого князя Василия(4). Мы хранили славную своим происхождением

* Из других источников мы знаем, что Софью сопровождал ее старший


брат Андрей, в заведовании которого был огромный обоз (до 70 подвод) с
книгами.— П р и меч. а в т.

58

Зою на лоне нашего милосердия и желаем, чтобы всюду приняли и обошлись с ней благородно. Настоящим письмом Мы убеждаем твою светлость, Государь, во имя уважения к Нам и святому Престолу, воспитавшему Зою, принять ее с кротостью и добротою во всех областях твоего государства, где она проедет. Это будет достойно похвалы и даст Нам величайшее удовольствие»(5).



ШЕСТВИЕ ПО ИТАЛИИ, Прощальная аудиенция Софьи у папы Сикста IV состоялась 21 июня 1472 г. Папа принял Зою в садах Ватиканских, в присутствии посла Вольпе.

Момент был удобный поднять вопрос о флорентийской унии и будущем союзнике в крестовом походе на турок: недаром же он, папа, затратил все «крестоносные» деньги на Софью. Такая беседа, действительно, состоялась; об этом упоминают миланские послы, хотя и глухо.

Жизнь, однако, диктовала другое. 1472 г, скорее был годом взаимного отчуждения и охлаждения, нежели сближения.

Как раз в этом году Константинопольский Синод формально отверг все флорентийские постановления; в Москве расточались почести митрополиту Ионе(6), непримиримому врагу Рима. В довершение бед для Рима в конце этого же года (18 ноября) скончался в Равенне самый деятельный и почитаемый защитник унии, кардинал Виссарион.

Отъезд «королевы русской» был назначен на 24 июня; он состоялся в срок, Никогда еще в Риме не видели такого разноплеменного каравана, какой на этот раз выходил из его ворот.

Византийский орел, кратковременный гость на Тибре, теперь направлял свой полет на север. Шли греки в поисках счастья и почестей; туда же стремились итальянцы, чтобы чеканить монету или решать богословские вопросы; за ними и русские, уносившие с собой мечту о восточной империи. Последуем и мы за караваном от одного этапа к другому, по данным новооткрытых на Западе архивных документов, впервые изданных Пирлингом.

Первый город по выступлении из Рима был Витебрародовое поместье Палеологов. Прибыли Палеологи из Рима в Византию при Константине Великом.

Один местный захудалый летописец так отозвался о проходе знаменитого каравана через город прадеда Софии; «„.через Витебро к своему мужу проехала знаменитая своей красотой и высоким происхождением принцесса; она была взята в жены «русским королем», обещавшим за это отвоевать у турок Морею»(7).


59
Вторым городом, куда затем прибыла Софья, была Сиена. Сиена была предупреждена об этом рекомендательным письмом кардинала Виссариона еще полтора месяца тому назад. Виссарион писал:

«Мы встретились в Болонье [...] с посланным государя Великой России, отправлявшимся в Рим для заключения от имени своего господина брачного договора с племянницей императора Византийского. Это дело является предметом наших забот и желаний, Мы всегда преисполнены были расположения и сострадания к византийским государям, пережившим великую катастрофу. Мы сочли своим долгом придти им на помощь ради обшей нашей связи с отечеством и нацией. Если невесте придется проезжать через Сиену, мы заклинаем вас устроить ей блестящую встречу, дабы ее спутники могли засвидетельствовать о любви к ней итальянцев. Это придает ей особое значение в глазах ее супруга, а вам сделает великую честь. Мы же навеки пребудем вам благодарными»(8).

Сиена между тем пребывала глухой к голосу кардинала. Это видно из того, что отцы города никак не позаботились о встрече гостей; этот вопрос возник внезапно, когда почетный кортеж вступил в город; нужны были деньги для экстренной встречи, а городская касса — пуста. Отцы города большинством голосов ассигновали 50 флоринов, а наличных денег нет. Расход пришлось покрывать налогом, который взымался у городских ворот. Принцессе было предоставлено помещение во дворце, что рядом с собором, сложенным из разноцветных камней. Беспечность Сиены представляется странной, если припомнить, что этому именно городу Фома Палеолог продал такую по тому времени драгоценность, как' мощи (рука) Ивана Крестителя.

Здесь теряются следы наших путешественников, так как о приеме их во Флоренции не сохранилось никакой памяти. Это тем более загадочно, что во Флоренции того времени эллинизм был в большой моде и греки, изгнанные из Константинополя, селились здесь весьма охотно. Добавить к этому, что во Флоренции царили Медичи, которым Софья была обязана некоторым приданым. [...]

И вот 10 июля Софья в Болонье, на большом приеме во дворце. Все болонцы любовались ею. По словам болонских летописцев, она была пленительна и прекрасна. «Когда Зоя показывалась в обществе, она накидывала на плечи парчовую горностаевую мантию, прикрывавшую ее пурпурное платье, Голову ее украшала прическа, блиставшая золотом и жемчугом, Всеобщее внимание привлекал драгоценный камень, оправленный в застежку на левой руке. Благороднейшие молодые люди

60

составляли свиту царственной сироты, спорили из-за чести

держать под уздцы ее лошадь, Особой торжественностью было обставлено посещение Зоей церкви Святого Доминика, где покоился прах основателя ордена братьев проповедников . Зоя благоговейно прослушала мессу на могиле патриарха. Эта сцена глубоко тронула очевидцев» (10)

Вольпе был гидом. Через Литву он не решился вести караван, через Венецию также. (...] Его влекла родная Виченца. Там народная молва называла его «казначеем и секретарем русского короля». Он смело направился в город своих предков, изящный и живописный,

Караван остановился в упомянутой пригородной вилле Тревизана Вольпе, двоюродного брата Жана Вольпе. 19 июля, за два часа до захода солнца, Зоя въехала в город. Ей было оказано гостеприимство во дворце. Два дня, 20 и 21 июля — в чаду празднеств и пиров. В городе в ее честь манифестация. Венецианцы прислали Зое ценные подарки и взяли на себя расходы по путешествию принцессы через их территорию.

Эти великолепные приемы были последними: более Зое не суждено было увидеть лазурное небо и вдыхать теплый и ароматный воздух родного ей юга...

Вскоре перед караваном встали исполинские Альпы с их снежными вершинами.

С Альп спускались к Риверсто и Триенту, дальше по пути через Инсбрук и Аугсбург.

Летописцы же отметили только проезд каравана через Нюрнберг — 10 августа. Тут привал на 4 дня. Городские власти преподнесли Зое дорогой пояс, женщины — бочонок вина и сласти. В ратуше состоялся большой бал, как предполагалось, с участием принцессы. Однако последняя сказалась больной и не захотела поднимать немецкую пыль своими ножками гречанки.

Два наездника перед ее окнами проделали джигитовку, и Зоя подарила обоим по золотому кольцу. В глазах нюрнбергцев Иван был могущественным царем и «жил по ту сторону Новгорода», куда ехал и папский легат, чтобы преподнести Ивану «королевскую корону» и проповедь христианства. Источником нелепых россказней был, конечно, Вольпе. Они были точным отголоском его переговоров с Римом и дали начало странным толкам, державшимся более столетия.

Наконец — Любек (1 или 8 сентября), столица Ганзейского союза(11). Тут царевна прослыла за дочь византийского императора...

Из Любека тяжелый месячный переезд морем до Ревеля(12) (Колывани), что «выше Пскова». В Ревеле особенно трудно пришлось Андрею Фомичу, брату Софьи. На его обязанности,



61

как это можно положительно утверждать, лежало наблюдение за целостью и сохранностью отцовских сундуков с книгами царской и патриаршей библиотек.

Их сперва надо было выгрузить с корабля, а потом погрузить, по примеру отца, на 70 подвод. [...]

В Ревеле тевтонские рыцари(13) оказали принцессе прием от имени города,

Сухопутный переход каравана Софьи от Ревеля до Пскова оказался трудным и потребовал месячного срока; только 11 ноября Псков увидел у своих стен знатную путешественницу.

На пути к Пскову лежал Юрьев; здесь царевну встретили послы великого князя.



ШЕСТВИЕ ПО МОСКОВИИ. Наконец, наша царевна в Пскове.

«И посадники Псковские и бояре, вышедши из насадов и наливши кубци и роги злащенные с медом и с вином, и пришедши к ней, челом ударила... И приемши ея посадник с тою же честию и в насады и ея приятелей и казну...»(14)

Что за казна у бесприданницы, самое путешествие совершавшей на позаимствованные у апостольского престола «крестоносные» деньги? Что за казна, специально для доставки которой в Москву пришлось доставить из Италии свыше полусотни лошадей? Что за казна, о которой даже большинство свиты царевны не имело никакого представления, допуская лишь догадки, что там — неведомые ценности византийских царей да царский гардероб принцессы. Тогда, кроме избранных, никто и догадываться не мог, а мы-то твердо знаем, что там действительно находилась казна, какой мир не видел,— бесценное ядро древних византийских библиотек, царской и патриаршей. [...]

В Пскове Софья (ставшая так называться, как отмечено, по вступлении на русскую землю), вдруг сбросила маску, подчеркнуто-демонстративно, словом и делом заявляя себя стопроцентной православной христианкой.

Сопровождающий Софью папский вероучитель епископ Антоний был, как говорится, «выбит из седла», он только разводил руками, шепча про себя: «Прощай, хозяйские горшки...» Вверх тормашками полетели и «отеческие», но себе на уме, наставления папы и двусмысленные («секретные») внушения Виссариона. По всем церквам псковским пошла Софья «иконы лизать», усердно ставя свечи, с благоговением стала подходить под благословение русского духовенства... [...]

Папский легат Бонумбре являл собою зрелище «рьщаря печального образа» в своем парчовом облачении, в митре, перчатках и с латинским распятием в руках. Он вызывал всеобщее удивление, а когда осмелился не почтить иконы по-



62

православному, то вызвал негодование. Софья, однако, принудила легата подчиниться православному обычаю. С этого момента Рим был забыт и отвергнут: русское православие одержало блистательную победу.

После торжественного богослужения город устроил в честь царевны пир: хмельной русский мед лился рекою!..

Софья была искренне тронута: казалось, будущее ей улыбалось. Покидая Псков, от души благодарила псковичей, обещая им свое заступничество перед великим князем.

В Новгороде внешне тот же энтузиазм, такие же празднества, но — из страха перед Иваном: ведь тот уже протягивал руку к такой его святыне, как вечевой колокол. Но Софья торопилась в Москву — на трон!

Следы ее пути до последней остались в русских летописях.

Вот поезд Софьи уже у стен Москвы.

Гонцы донесли великому князю, что папский легат Бонумбре приказал нести перед собою латинский крыж (крест)— привилегия, предоставленная легату папой. Великий князь экстренно собрал совет: говорили разное. Одни — не обращать внимания, дескать, маловажно; другие опасались скандала, припомнился им митрополит Исидор. Великий князь — к митрополиту (тогда был Филипп)(15). Тот — решительный протест. «Манифестация латинства в сердце России! Да если он войдет в одни ворота, я выйду в другие!..»

Бонумбре предложили убрать крест. Легат уступил, и торжественный въезд Софьи Палеолог в Москву, на трон, совершился мирно и достойно.

Это было 12 ноября 1472 г. Москва была уже в зимнем уборе. Софья привыкла к внешнему виду русских сел и городов, и своеобразная восточная экзотика Москвы произвела на нее скорее доброе впечатление, Боялась она только пожаров, о которых ей так много говорили.

Деревянные, под снегом, лачуги, однообразные ряды лавок и пожарища, много пожарищ... Кое-где виднелись купеческие особняки с каменными подклетами. Последние — они видела-огню пожива, книги некуда спрятать! Даже царственный полукаменный Кремль был мало утешителен*. Тревога царевны за судьбу драгоценных книг все возрастала. Разочарованный виденным, ее брат Андрей лишь подливал масло в огонь своими страхами.

* В Х1У в. Кремль представлял собой маленький городок церквей. Тут и Благовещенский собор, самый близкий ко дворцу, и до двух десятков церквей, помещенных на небольшом пространстве, прижались друг к другу, рядом с ними монастыри, дома придворных, лавки и мастерские.— П р и м е ч, а в т.



63

Всюду — толпы зевак, близ соборов — давка, Митрополит ожидал ее в полуразрушенном соборе (Успенском)(16) в полном облачении, благословил и проводил в покои княгини Марии, матери великого князя. От свекрови — к великому князю - четыре года жданному супругу. Первая встреча, первая беседа о том, о сем [...] Князь произвел впечатление: представительный, высокий, плотный, в чертах лица нечто дикое. Недаром современники прозвали его Грозным, хоть внук и побил все рекорды, [...] Но, возможно, в этот день грозный царь выражал ласку, и одинокая, в чужой среде, Софья могла питать надежду на счастье.

Из покоев Марии и князя перешли в тот же полуразрушенный собор (внутри его была устроена временная деревянная церковь). Митрополит совершил таинство и благословил супругов.

Так, изгнанная Магомедом, греческая принцесса-беженка пришла в Москву и воссела на московском троне, рядом со своим суровым князем Иваном 111. Она стала «королевой русской», но до самой смерти признавала для себя только один титул-«царевна византийская».

Это был брак сугубо политический, вместе с тем подлинно исторический, он был виновником бесчисленных и разнообразных последствий. Для нас, для нашего времени, самое важное из них — Ренессанс в Москве, им созданный.

Глава IV


НА ТРОНЕ

РЕНЕССАНС В МОСКВЕ. Отблески Возрождения несли с собой в Москву иноземцы, отовcюду привлекаемые тароватостью тогдашнего хозяина Москвы.

Отбросив монголов назад, в Азию, Русь могла вдохнуть в себя живительное веяние европейского Ренессанса. Русский народ должен был сделаться учеником Европы и воспользоваться плодами ее прогресса. Рассматривая брак Ивана III с Софьей Палеолог с этой стороны, мы не можем не признать его выдающимся явлением русской истории.

В Западной Европе в это время было чему поучиться: в Италии Ренессанс был в разгаре. [...] Центром Возрождения являлся Рим. Недаром папа Николай Ч собрал здесь величайших художников и талантливейших ученых своего времени, основав Ватиканскую библиотеку и дав могучий толчок развитию знаний и искусства. Вечный город возрождался из-под руин. [...] Он как будто вторично переживал золотой век

64

Августа(1). Дивные создания Анджелико(2), Мелоццо(3), Перуджино(4) вызывали восторг у всех, побывавших в резиденции первосвященника католической церкви, Превознося этот век, гуманисты пользовались языком Данте и Петрарки, Еще чаще прибегали они к классической латыни, которая бы сделала честь Цицерону и Вергилию. Чудесное изобретение Гутенберга и Фауста содействовало самому быстрому распространению Ренессанса. [...]

Ивана III и Софью Палеолог можно признать настоящими творцами московского Ренессанса, Но уровень культуры у нас в то время, да и в последующие века не благоприятствовал расцвету московского Ренессанса, и бесценное культурное сокровище, игрою судеб оказавшееся в Москве, веками пребывало у нас мертвым кладом, мертвым богатством, глубоко зарытым в Московском Кремле.

Нынешняя эпоха — советская — уготованная почва для пышного расцвета советского Ренессанса, имеющего стать для Запада с «Востока светом». А это, повторяю, после уже сделанного в подземном Кремле весьма возможно.



МОСКВА ГОРИТ. Ни от одного бедствия старая Москва так горько и так тяжело не страдала, как от «красного петуха», «Красный петух» был ужасным страшилищем, способным в один час истребить годами накопленное, трудами нажитое,

При первом въезде в Москву 12 ноября 1472 г. Софью поразило болезненно, как отмечено, большое количество воочию виденных ею пожарищ. Это были еще не зажившие раны страшного пожара 1470 г. Тогда, по словам летописей, «загорелся Москва внутри города (т. е. в Кремле.— И. С.), на Подоле, близ Констянтина и Елены, от Богданова двора Носова, а до вечерни и выгорел весь»(5).

Рассказы об этом [...] глубоко тревожили Софью и Андрея — куда же спрятать от огня отцовские ящики с книгами? Андрей Палеолог, как можно полагать, тщательно осмотрел все княжеские и торговые подклеты (подземных ходов и тайников в тогдашней Москве было еще мало, и по размерам они не годились) и остановился на каменном подземелье под церковью Ррождества Богородицы, близ полуразрушенного Успенского собора в Кремле.

Каждую минуту можно было ожидать налета нового «красного петуха». Им (Палеологам) сообщили, что после особенно злостного пожара 1470 г. был еще пожар в год их приезда в Москву — пожар на посаде (в Китай-городе) . В тушении этого пожара самое деятельное участие принимал и сам великий князь, он «и много простоял на всех местах


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница