Казачий Присуд Хроника семьи Дроновых




страница5/6
Дата13.08.2016
Размер1.12 Mb.
1   2   3   4   5   6

ЖИТИЁ


Просыпаюсь в родном курене моего дедушки. Уже давно развиднелось. За окном слышу, как щёлкает кнут, пастух сбирает хуторское стадо, кричит на коров: «Аля-аля!», телятам: «Тпрусь-тпрусь». Рядом на полу, на постланном старом-престаром ватном одеяле посапывают-зорюют мои двоюродники братеник Толик и сётрушка Оля. Бока чуток отлежал, перевёртываюсь добирать свои законные парнишонковые утренние часочки, скоро бабушка скажет: «Здорово начявали».

То первое впечатление от казачьего детства. У каждого есть родное гнездо, родимый дом, своя атмосфера в семье, традиции, быт. Носители моего воспитания - дедушка Николай Матвеевич Гавринёв (отчим отца), бабушка Анна Алексеевна. Матвевич и Аляксевна, так их называли станичники, дедуся и бабуся, как обращались к ним внуки.

Каждое лето мы обитали на хуторе Казансколопатинском Верхнедонского района в родовом казачьем курене. Слово произошло от монгольского «круг». Нигде в жилищах русских не встречал интересную специфичную особенность - все комнаты соединены по кругу кольцом, из нашего дома, как и в других хуторских, имелось два выхода. К тому же каждая стена имела по два окна, из них можно было смотреть на все четыре стороны, то есть по кругу. В чулан ведут всходцы - деревянные ступеньки. Крыша четырёхскатная, крытая жестью, в некоторых хуторских домах соломой. Выходы один в сторону огорода, погреба и пчёльника, порожки второго смотрят на улицу.

Дом четырёхкомнатный, состоит из кухни, залы, спальни, комнаты для лекарств и препаратов (дедушка был ветфельдшером), три из них выстелены некрашеными досками, в кухне пол глиняный. Только сказано, что земляной, он гладкий, как отшлифованный, да с секретом - вокруг кухни под полом, от печки идут духовые ходы, зимой они создают отличный тепловой комфорт. Глиняный пол часто банили, обмазывая свежей глиной.

Летом зала отдана нам, ребятишкам, кровать застелена идеально, без морщиночки, подушки, как башни набитые, нам на них делать нечего, на полу, на старых ватных одеялах поспим. В святых углах кухни и залы расположены божницы: икона в старинном окладе, лампада, пучки засушенных трав. В углу стол, на котором лежит Псалтирь. На стенах вывешены послевоенные семейные фотографии.

В.А. Колесникова (Дронова) у остатков родового куреня,

х. Казансколопатинский. 2009 год.
Зимой комната является вотчиной пчёл, дедушка заносил улики, чтобы создать тепло и уют медоносам. В стужу на кухню доставляли поёнышей - ягноков, козенят, худобят, они обсыхают и живут в тепле несколько дней. Курень имеет два уровня, состоит из «низов» и «верхов», на низах не отапливается, там кладовка и зимний курник для кочета с курами, для них есть отдельный маленький вход и оконце.

Казаки в большом количестве имели подручный материал - деревья, кусты, камни, отсюда два типа ограды, плетень и каменная кладка. Плетень нужная постройка: ограждает от шалающихся бугаев, защищает от солнца, от ветра, и воздух пропускает, что немаловажно при летней жаре. Имелся перелаз - ступеньки с обеих сторон.

Из донских круч выламывались камни, особенным способом отёсывались, каменная ограда забора гляделась красочно и внушительно.

Стены куреня сделаны из дубовых пластин, оштукатурены с обеих сторон, за ними следили, часто белили. Занятным было устройство окон, ставни-оболонки на ночь запирались на засов - длинный металлический стержень со штырями, которые вставляли в коробки, изнутри на них навинчивали гайки, зачековывали. Внутренние стены набивные, из смеси глины с соломой, в доме всегда тепло и сухо.

Посерёдке кухни спаренные печи, блистающие чистотой. Одна - голландка, на её плите можно было кухарить, в духовке запекать. Другая, за одну стенку, - русская, с исподом, с лежанкой. Кизеки, хворост, дрова прогорят, на угли бабушка рогачом становит горшки, чапельником сковородки. Всё, что выходило из этой печи, было исключительно вкусно и духовито. Когда печь не нужна, затоп отгораживался завеской. Снизу «под» - маленькая ниша, где высушиваются чурбаки, другая разжижка. Над сводом печи на редкость уютный пригрубок, тёплая площадка, укрытая от постороннего глаза, за что в особенности любима детьми.

Мебель проста, чаще всего её изготавливали местные умельцы, особенно ценен красивый сундук, объёмный и внушительный, с откидной крышкой, расписанной цветами. Я как-то спытался отнять его у сестры Веры, плюхнулась на скрыню, обхватила стенки руками, стала вопить, что у казаков такое добро переходит от бабушки к внучке.

Во дворе гавчит верный Тузик. Рядом с домом обязательный летник, грубка-горнушка, кой-какие казаки имели крытые кухни, но больше было очагов прямо под открытым небом. Топили кизеками, дровами, зимой углём, лишь позже в дом пришла керосинка, а уж керогаз стал особой приметой прогресса. Электричества не было, отсюда и питание было в основном из молочных продуктов, мясо-то негде хранить. Лишь изредка Матвевич доставал из погреба солонину к борщу - баранину, свининку, либо кочетов расплодилось больше, чем нужно, тогда потчевались куриной лапшой.

На хоздворе построены сарай, баз и сенник. Это хранилище также имело два выхода, в один со стороны луговины заталкивали сено, из другого проёма можно зимой доставать корм, не выходя из база. Вспоминаю чудную ночь: ночуем на верхах сенника на свежевысушенном разнотравном сене, запах кружит голову, сверчки трещат. Только страшновато из-за мышей, бесперечь шуршащих всю ночь.

Рядом с амбаром, кохкая, купается в пыли куриное племя.

Особая статья - погреб. Его после войны вырыл и обустроил мой отец, Александр Тихонович. Открываешь крышку ляды, расположенной на взгорке, по лестнице спускаешься в чудо разносолов. Весь подвал в кадушках, это большие дубовые бочки, скреплённые обручами, в них солёные огурцы, помидоры, капуста, арбузы и гордость бабушкина - мочёнка, поздние сорта яблок, идущих на заготовку. Они плавают в особом сусле, изготовленном из ржаных отрубей и многих-многих частей, составляющих семейный секрет. Более лакомого вообразить невозможно, когда зимой, обмыв яблочек, вгрызаешься в хрустящую стылую плоть.

Перед тем, как отправить в бочку капусту, её обычно мелко резали. Часть разламывали на листья или солили целиком в вилках, хруст стоял, будто кролики за столом потчуются, то мы угощаемся пилюстками. Сверху бочки клали круглую деревянную крышку, каждые несколько дней Аляксевна подогревала воду, вымывала кружки.

В пятидесятые, шестидесятые годы в казачьих станицах не было принято запирать двери, в засов вставлялась палочка-заложка, хозяин мог смело идти в центр, к соседу, краж не было.

Усадьбу с двух сторон омывали неглыбкие речушки, из которых брали воду для полива. Отрывали на дне речки котлубань, оттуда черпали цебарками, под каждое дерево ведер по 70-80 таскали, ажник босые пятки сверкали. В огороде, который поближе к дому, копань без сруба, вода близко. Дедуся изготовит клюшку с сучком на конце, бух ведрушку в колодец, тянешь на поверхность, вылил воду на помидоры-огурцы.

Рядом с домом вздымается изумительной красоты меловая гора, поросшая сибирьком, полынком, чабрецом, другими травами, возле подножья бьёт живица, такого редчайшего вкуса ключевой воды более нигде не встречал. У других казаков, что проживали подальше от речки, отрыты колодцы, туда опущены деревянные срубы, рядом устанавливали столб, на него крепили длинную жердь, на коротком конце груз, на длинном окончании крепится шест на бечёвке. Прицепишь цебарку, перебираешь руками отполированную, гладкую жердину, из колодезя, из тьмы глубин, плывёт холодная, ломящая зубы вода. Устройство называется журавель или журавлик.

Между речкой и усадьбой устремились в небо пирамидальные раины. Вдоль речушек в один ряд высажен сад, в полном наборе яблони, дули, белосливы, шпанки, терновка. Посерёдке схилилась разлапистая черёмуха, выбросила белые дурманящие цветки, как выспеет, от меленьких терпких ягодок рот так и вяжет. По огороду растёт бзника, её сбирали на вареники.

Усадьба была обширной, огородов - три, один для овощей, два - для картошки, отдельно луговина, по ней то там, то сям мочажины. Каждое лето мы, уже подросшие казачата, траву выкашивали, сено переворачивали, сушили и таскали вяхирем. Устройство состояло из двух палок, выгнутых дугами, между ними перевиты верёвки, положил тройчатками три-четыре навильника, взвалил на спину, поволок в амбар. За сенокосом зарослая левада из тальника, дикой жевики и жигучей крапивы.

Овец и коз летом не видали, эта худоба паслась в общем стаде, зато после зимовки нашим святым делом было нарезать кизяков. В катухе, где зимовали овцы, оставался слой навоза сантиметров 15-20. Берёшь особенную прямоугольную лопату, аккуратно нарезаешь кирпичики, Толик тащит их на бугор, на солнышко, Олька выставляет кизеки «домиком», когда они просушатся, несём и складываем в низы куреня. Зимой будет топка для русской печки.

С детства бабушка «заразила» меня пчеловодством, на дедовской пасеке за каждой из дроновских-трифоновских семей прикреплялся улик, на долю приходилось по два-три пуда мёда. До сих пор помню, как бабуся открывает крышку, достаёт рамку, стряхивает пчёл, я несу добычу в дом. Матвевич обрезает верхушку сотов смоченным в тёплой воде ножом, и гудит медогонка, отбивает мёд. Сцапаешь ломоть хлеба, в другой руке корчик с холодной родниковой водой, подставляешь губы, язык под стекающую медовую струю, на подбородок роняются жёлтые тянкие капли.

Главной кормилицей была корова, чего только бабушка из молока ни придумывала, каша, лапша, блинцы, оладьи, вареники, затирка, казачья кухня неповторима и редкостна. Фирменное блюдо верховых казаков - взвар, густой компот из сухофруктов. Почему-то не снедали бураки, даже красная столовая свёкла слыла как кормовая.

Бабуся, надев завеску, колготилась около печки день и ночь, даже бурсаки пекла сама. Запомнилась глиняная утварь - кубышки, махотки, кувшины. Корчажки обладали изумительной способностью сберегать свежесть. Молоко сперва выстаивалось, после этого снимались сливки в два пальца толщиной, простокваша получалась густой, как студень. Каймак, кислое молоко приобретали в корчажках неповторимый вкус.

Поверьте на слово, молоко в такой посудине, поднятой из погреба, намного слаще, нежели в кастрюле из холодильника! А борщ, употреблённый деревянной ложкой, гораздо вкуснее, чем съеденный самой красивой мельхиоровой. Ложки беспременно расписные, в цветах и орнаментах.

За столом сидели чинно, за шалости можно от дедушки получить колотушек, заработать ложкой по лбу, а то черпаком.

Конечно, провожать корову зелёных куженят не заставляли, прижаливали утром рано расталкивать, вот повстречать скотину - святое ребячье дело. В наши обязанности входил сбор овощей, фруктов, прополка огородов, картошки. Сбирали падальницу для прокорма скотины. Как подросли - работа на сенокосе, заготовка угля. Тяжёлым трудом было добывание дров, в Колодезянском лесхозе выписывали несколько кубометров, лесник отмечал высохшие, спиливали лесины под корень, разрезали и на телеге везли домой.

Самым ходовым материалом считалась древесина. Дедушка запомнился в соломенной шляпе - бриле, на ногах чевяки, всё время что-то строгал, то были птичьи кормушки, поилки. Даже точило было изготовлено в виде деревянного корытца с водой, туда опускался брусик - круглый каменный диск, насаженный на стержень с ручкой. Крутишь устройство, камень замачивается, лучше заостряет инструмент. У бабушки имелась прялка, этот предмет домашней утвари имел своеобычное успокоительное действо. Журчание самопряхи приносило семье спокойствие, уверенность в завтрашнем дне. Бабуся гоняет кружало, тарахтит и тарахтит, в сон клонит, умиротворённо засыпаешь.

Бурлила казачья кровь, гойдали по садам. Чего было лезть? В каждой леваде от фруктов ветки гнулись. Как-то во время очередного набега на соседскую усадьбу набузовали яблок, груш, тут ни отель, ни отсель - здорово были - дед Нестеров Иван Иванович. Сей же час взналыгает и будет водить по хутору, как сомка на удочке. Старшие Юрка и Толик спопашились, доразу сбежали, я реву, через речку прыгаю, телепаюсь, а сам дули из-под майки не выбрасываю!

Лютым врагом младых лопатинцев были гарбузики. Всё лето мы носились разобутые, даже чириков не носили. Колючие семена этих горошин вонзались шипами в голые пятки как раз, когда надо было сматывать удочки, удирая от бахчевника.

Общество можно оценить по увеселениям, забавам, играм. Шебуняли до поздней ночи, допоздна не могли нас загнать в дом. Во время игры в «кулючки» схоронишься, самому в темноте страшно, долго кличут, ищут, где укрылся. Делали лаптушки - палки для игры в лапту, чем сильнее ударишь летящий в тебя мяч, тем больше надёжи, что твоя команда успеет перебежать поле. Маленькую палочку клали на край ямки, биткой щёлк по краю, в воздух подбрасываешь и забиваешь подальше, игра называлась «в клека». Так воспитывались умение, сметка. Любили групповые игры, в «панаса» - ловля с завязанными глазами, в «ручеёк» - когда проходишь среди бесконечного ряда пар, выбираешь, кто по душе. Играли в застуколку, в догонячки, в ловитки, в чехарду, в утюшку, это когда на запруде в воде друг друга догоняли, - всего более 140 игр поименовано в Словаре донского казачества.

Поверьте, наши вздохи об ушедшем не ностальгия, а плач по утерянной культуре общества.


СЕМЬЯ

Казачья семья это близкие люди, с которыми мог поделиться и горем, и радостью, всегда имел поддержку и понимание. Через много-много лет в трудную минуту я знаю, Толик снимет с себя последнюю рубашку, Оля приедет вытереть слезу, Вера и Володя станут рядом в радостях и в горе. Стержень, вокруг которого всё крутилось - дедушка Николай Матвеевич Гавринёв, отчим моего отца. Незаметно, без понукания, он умел расставить всё и всех по местам, на что строптивая казачка-дереза, жена Анна Алексеевна, в девичестве Коршунова, и та прислушивалась, понимала. Уж таков казачий обычай.

После Гражданской войны, когда расстреляли мужа, Дронова Анна Алексеевна осталась одна с тремя детьми. В те годы семья была на грани голодной смерти. Спас неприметный табунщик конно-плодового станичного завода казак станицы Казанской Николай Матвеевич Гавринёв. Он взял в жёны Анну и вывел в люди всех её детей и свою, народившуюся в 1925 году дочь Анастасию.

Немало испытал Николай Матвеевич. Прошёл горнило Империалистической, в России её называли второй Отечественной, Великой, а Дону её чаще именовали Германской. Как почти все казаки, в Гражданскую участвовал на той и на другой стороне, закончил воевать у красных в 51-й Московской советской дивизии.

Остался жив, а в Отечественную, на старости, едва не получил пулю от тех же германцев. Анна Алексеевна писала на фронт своему сыну о событиях, происшедших в оккупации:

«Мы, Шурушка, остались живы и не знаем как. За что нас бог покарал? За хутором схоронились красноармейцы. Фашисты Матвеевича заставляли искать, чтобы привёл их на расправу. Сами-то боялись лезть в бурьяны. Знали станичники, что дедушка ещё раньше нашёл бойцов, предупредил их: «Сидите, не ворочайтесь, не шевелите лопухи». Хитрил, как куропатка, стал разворачивать кусты, да бурьян, итить всё дальше и дальше от красноармейцев. А когда перешёл яр, то немцы стали стрелять в него, горланить: «Ком, ком!» Подошёл - схватили, кричат: «Партизан, коммунист». Господи, какой с него коммунист.

Соседка, как услыхала эти слова, то и поминки справила по Матвеевичу, но Бог миловал. Хотели изверги-немцы дедушку нашего застрелить, а мы с внучечком Володюшкой заслонили его, стали впереди и кричим: «Стреляй, супостат, всех. Помирать, так вместе, казаки не боятся смерти». Ихний старший, как услыхал, что мы казаки, то начал быстро-быстро рявкать на своем собачьем языке. На меня буркалы вытаращил, шею вытянул, как гусак, гогочет: «Козачка. О! Зи ист козачка, баба ист козачка». «Не козачка, гутарю, а казачка я донская, все мы казаки». Они, подлюги, заливаются, им смех. Старшой опустил пистолет, цокнул своим жабьим языком, враженяка, пальцами щёлкает: «Гут, гут», говорит, - и уехали. Долго мы не могли в себя придти. Я никак внучка не угомоню, напужался, заикается, тут дедушка расплакался, шутка ли дело, под пулей стоять.

Потеха была опосля, когда немцы скрылись. К нам во двор понабежали хуторские, и стар, и млад. Они, оказывается, всё видали. Сначала плакали, нас жалеючи, а потом подняли меня на смех: «Зи ист козачка, зи ист козачка!» И когда научились гутарить на энтом противном языке? И горе, и плач, и смех…

Ой, расписалась я нонича, ажник рука болит, а хочется тебе всё рассказать. Мы, казаки, не такое переживали, переживём и эту напасть, кару Господнюю».

После Гражданской Н.М. Гавринёв стал ветеринарным работником, обслуживал закреплённый участок. Территория была обширной - хутора Казансколопатинский, Ерёминский, Колодезный, Сухой Лог, где не только колхозные фермы, но и большое частное подворье. В распоряжении находились кобылка с двуколкой. По бездорожью его «скорая помощь», как могла, добиралась до места вызова, где Николай Матвеевич проводил лечение, делал назначения. Ветеринарная подмога осуществлялась бесплатно, трудодни, а затем заработную плату платил колхоз, немного доплачивал сельсовет.

Одна из комнат в нашем курене было отдана под ветаптеку. Там лежали странные блестящие инструменты, исходили таинственные запахи неведомых для нас препаратов. Комната всегда загораживалась ставнями, полумрак необходим для сохранности лекарств.

До самой пенсии дедушка работал сельским ветфельдшером. Да и после, когда был уже на заслуженном отдыхе, часто приходилось видеть горестную фигуру пришедшего хуторянина: «Матвевич, коровка ляжить, помоги, ить сдохнить...» Брал дедушка свою потёртую ветеринарную сумку, и отправлялся пешком лечить семейную кормилицу. Со слов старожилов, Николай Матвеевич был глубоко знающим ветеринарию, подготовленным, опытным знатоком своего дела. За его плечами более 50 лет работы по специальности ветеринарного фельдшера. Хуторяне уважали его как работника, просто хорошего человека.   

Дочь Анастасия, чаще звали её Норой, была настоящей казачкой, сорванцом из сорванцов. Старший брат Александр вспоминал: «Наварила Аляксевна вареников с творогом, мы с Нарочкой разделили их пополам. Она своё съела, в мою миску заглядывает: «Шурушка, давай по-братски поделимся». Ещё пополам поделились. Уж когда в третий раз прицелилась на мои оставшиеся вареники - по затылку!»

В шестнадцать лет, прибавив себе год, Нора добровольцем ушла на фронт, прошла ускоренные курсы связистов. Служила телефонисткой в лётной части, вышла замуж за военного лётчика, который служил в том же полку. Высокий блондин, красавец из Коломны, лётчик-истребитель Виктор Петрович Трифонов женился на донской казачке. Вернулись с войны - и снова по военным гарнизонам, опять военный быт и лишения. Жили на Сахалине, затем в Литве, в Шауляе и в Каунасе. В.П. Трифонов осваивал новейшие типы МИГов, служба была опасной и напряжённой. Не один раз приходилось выполнять тяжкий долг - хоронить своих сослуживцев, не вернувшихся домой из полёта.

Родились сын Анатолий и дочь Ольга. Оба окончили Каунасский политехнический институт. Анатолий работал на оборонном заводе, потом служил в десантных войсках, совершил в ходе учений десятки прыжков с парашютом. Стал заместителем начальника военного завода, подполковником. На пенсии возглавил солидное предприятие в Калининграде.

Ольга была начальником отдела технического контроля крупного оборонного завода. У обоих гавринёвских наследников достойные дети, жизнь вошла в надёжную колею.

До преклонных лет сохранила Нора Николаевна жизненный задор, упорство и энергию. Её племянница Вера Колесникова (Дронова) с удивлением рассказывает, как почтенная бабушка в ноябре окунается в холоднючем Немане, делает интенсивную спортивную разминку, каждый день обливается студёной водой.

Александр был благодарен отчиму за воистину отцовскую заботу и справедливость. Сколько мог, помогал родителям, во время войны высылал офицерский аттестат, а также доплаты за ордена. В полуголодную пору это была весомая помощь, существенное денежное и продовольственное подспорье.

В пятидесятые годы, когда на дедовской усадьбе сбирались сродственники, не то, чтобы Матвеевич примоловал своих, от родной дочери Норы внуков Олю и Толика, наоборот, к Шурушкиным внукам - Володе, Вере и Валерию был желаннее родных. Всегда спокойный, выдержанный, дедушка был семейным авторитетом. Лишь однажды он вышел из себя, обнаружив зарубку на лестнице. Старый вояка понял её происхождение. Это мы с Толиком где-то раздобыли обломок казачьей шашки, старший брат её испробовал на лестнице, а я заначил за пазухой обойму винтовочных патронов. Первый и последний раз видел побледневшее лицо деда, разговор был серьезный, с полной и безоговорочной конфискацией военного имущества.

Когда годы подкосили отчима, А.Т. Дронов отправлял сына Валерия на лето помогать деду Николаю Матвеевичу. Прилетел как-то в Казанку, после «кукурузника» Ан-2 всего наизнанку выворачивает, пришёл к сестре своей бабушки, девяностолетней Фёкле. Бабаня подала чашку борща, эдак литра на полтора, чугунную сковородку со скворчащим салом, залитым яешней, глазков на десять. Валерий еле живой от угощения, отказывается, тёта Фёкла ему:

- Лихоманка тебя забери, чи ты ня казак?

В Лопатине, на дедовской усадьбе взялся косить сено на луговине, по мочежинным местам. Никто не торопит, темп можно держать плавный, равномерный и спокойный. Рядок ложится ровно, стерня – низкая, без подрывов, прижатая коса пяточкой смотрит влево. Подкошенная трава шелестит, красота! Едет по бугру на бедарке какой-то незнакомый тутошний дед, потом прознал - Курючкин Павел Аввакумович. Кличет парнишонка - подойди. Поздравствовался, тот спрашивает:

- Дронов?

- Да, откель знаете?

- По замаху, по косовой сажни видно. Но-о!..

Вспомнился рассказ деда Матвевича о казаках, которые владали «баклановским ударом», разрубали всадника одним ударом шашки, начиная нападение с ключицы потягом от рукоятки, с прогибом по ходу - и под углом пластали тело противника пополам, до седла.

Раз в лето родня, от Сахалина до Балтики, слеталась гостевать в родной курень, сбиралось больше, чем полхутора. Становили лавки, от плясок подпрыгивали керосиновые лампы семилинейки и десятилинейки. На столе простая и вкусная снедь, потребляли казачью «дымку», градусов 50. Даже прибаутку казаки сложили про сие изделие:

- Чем казёнка от дымки отличается?

- Тем, шо её мало!

Казаки любят гулять, когда есть что на стол выставлять. Мы из-за двери лупали глазёнками, смотрели, как поют, веселятся, танцуют вприсядки станичники, всю ночь гулеванили казаки, и ни одного пьяного.

Дети, ни при каких условиях, при гостях и в гостях вместе с взрослыми за стол не садились, своё место на кухне отделят, там и снедай.

Вообще в пятидесятые годы в казачьих хуторах хмельных на улице, упаси Господь, не было видно. Вольность в поведении, в том числе в злоупотреблении спиртным, всегда порицалась в казачьем обществе. Оказывается, это было обусловлено историей казачества. В боевых действиях, в походе казакам категорически запрещалось употребление спиртного, как и приближаться к женщине. Один пьяный мог угробить целое подразделение. Каплюги излечивались нелёгким трудом и тяжкой службой. По свидетельству адмирала Крейса (конец XVIII века) «в походе у казаков редко встретится пьяный, ибо запрещается им, под опасением строгого наказания, брать с собою вино или водку».

Правда, после взятия населенного пункта три дня были временем сплошной казачьей гульбы, в том числе и питейной, и свободного обращения с женщинами. «Что взято с бою, то не награблено». Ещё в первой половине XIX века царская казна выделяла на поход деньги, которые потом надо было вернуть за счёт добычи. Но с 1837 года казачий «дуван» был запрещён. В двух верстах от станицы Казанской сохранилось место под названием «Дуванная поляна», где, по преданию, казаки делили добычу.

Вольность поведения, в том числе в злоупотреблении спиртным, всегда порицались в казачьем обществе, что продолжалось вплоть до второй половины XX века.

Самобытная казачья песня славилась многоголосьем, запевала из затейливых переливов исполнял короткую музыкальную фразу, остальные подхватывали. В нашей родне не было не поющих, даже если «медведь на ухо наступил», подладится чигуня, мало-помалу подтягивает, голосит для украшения песни, а солист выводит летящим дискантом, как гутарили - «дишканит», любо-дорого всем и радостно. Доля казачья на войне, любимая река Дон были основными темами. Казаки пели в строю и на отдыхе, на свадьбах и вечеринках, проводах и встречах служилых. Были песни приговорные - для сопровождения танца, проходные - предсвадебные, служивые - военные песни. С раннего детства сопровождала колыбельная, она и по духу была полувоенной. У каждого казака была своя любимая песня, от которой щемило сердце и наворачивались на глаза слёзы.

Песенное исполнение на Верхнем Дону рознилось от мелодий низовых станиц своей распевностью. Нигде не слышал такого раздольного, протяжного, волокового «По Дону гуляить», как в родной станице Казанской. Вообще было исключено, чтобы опосля хотя бы одной рюмки не заиграть песню с протягом, это воистину была игра души и сердца.

Если вы спросите, чего более всего жаль из утерянного, отвечу - речь, язык казачий. Он был настолько своеобычным и отличавшимся от москальского, что многие слова и доси малопонятны моим домочадцам, да и читателям этой хроники. Хотя русские и стали смекать, что такое буркун, ужака, сапетка, чакан, гардал, тузлук, но это уже остатки языкового великолепия. Говор казачий неповторим, уже никогда не услышу бабушкиного: «Чи я ня казачькя?», дедового «жаних», «вядро», «чайкю», «страма», «кубыть», «ноня», «таперича»… Исчезли певучие обороты: «Сашил новыи брюки, фарсовитый, как новый гривинник», «Атец траву кося, ана исть ня прося», «Ябланка фкусная, как выспея». Донские выражения певучи, искрометны, современный русский человек не всегда может понять их смысл.

Интересная особенность - в донском казачьем языке не было среднего рода, только мужской и женский: неба, сена, поля. Сохранялось сильное якание в первом слоге: вясна, зямля, тяпло, нявеста, в грязе. Буква Щ произносилась как двойное Ш.

В целом донской казачий говор значительно отличался от русского, в донской лексике имелась большая группа слов, употребляемая только на Дону. Как отмечено в Большом толковом словаре донского казачества: «Языковый состав представлял самостоятельную лексическую систему, не совпадающую с системами других русских диалектов».


Мария Фёдоровна Быкадорова, Валерий Александрович Дронов

и Мария Семёновна Дронова, 2010 г. ст. Казанская.
Нашему народу были присущи жизнестойкость, жизнерадостность, весёлость нрава, некоторое зазнайство, чуть-чуть хвастовство, но - только дома, в обыденном общении. Казаки любили подтрунивать друг над другом, над соседями, да и над самим собой. Почти у каждой станицы имелись насмешливые клички. Соседи мигулинцы прозывались «чернецы». Близ станицы Мигулинской стоял мужской монастырь. По ночам монахи шастали к вдовушкам. Однажды чернеца поймали охотники и загнали в кушири. Так и прилила кличка к станичникам.

С Казанской приключилось схожее. Ждали приезда войскового Атамана, он должен был переправиться через Дон. На окраину станицы выставили караульного, чтобы вовремя дал сигнал. Утром спросонья казуня услышал: «Квак, квак ...» Это цапля стала гонять лягушек. Он спросонок не разобрал крики цапли и лягушек, крикнул: «Сейчас, Ваше Превосходительство....» и погнали паром встречать Атамана. Цаплю казаки звали чапурой. И пристало к казанским станичникам прозвище «чапура». По-другому: «Чапура (цапля)  в речке клевала лягушек».

Верховые казаки придумали для низовых насмешливое прозвание «таранья толочь». Те в ответ нарекли верховых чигой: «Чига лыко драла, чига лапти плела».

Донцов отличало поведение в обществе скромное, умеренное, они принесли из России чувство самостоятельности и основательности. Можно пройти по улицам верховых станиц, чтобы удостовериться в некоторой суровости, выдержанности поведения на людях.

Гордость воспитывалась сызмальства. Когда шведский король Густав Адольф вручал М.А. Шолохову Нобелевскую премию, Шолохов ему не поклонился. Казаки не кланялись даже царю. Высокая порядочность складывалась из выполнения трёх заветов: никогда не ври, не завидуй, не предавай. Как они разнятся с фальшивыми ценностями века XXI-го: «не верь, не бойся, не проси»…

Казаки почитали себя особым, привилегированным сословием, жёны-москальки и хохлушки в почёте не были, они не знали казачьих обычаев, могли допустить оплошность. Но отношения в казачьей семье соблюдались на редкость мягкими и заботливыми. Моя мама, коренная ставропольская хохлушка, вспоминала, что с детства приобвыкла к грубоватому общению, как только в украинской семье её не называли: «Катэрино», «Катько». Приехала в хутор Лопатин, в родовой курень мужа, услышала «Катюша», ей стало в диковинку.

Не были казаки ангелами, сильное словцо, ухарская частушка красили жизнь общества. Как пели казаки в «Тихом Доне»: «Девушка красная, уху я варила, уху я, уху я, уху я варила»… Да и мимо пропустить фигуристую бабоньку, не подержаться за чью-то глазастую жёнку, было как за грех. Даже пословицу сложили: казак без молодки, что рыбак без лодки.

Когда казак отбывал на действительную, сев на-конь, обнимал жену. Держась за стремя, она подавала стопочку, последнюю перед походом, «стременная» именовалась. Есть другое толкование: часть стремени, куда вставляется ремень, похожа на рюмку, если перевернуть. Выехал, за бугром жалочка поджидает, был бы дружок, найдётся и часок. Полюбились, пригубили распоследнюю чарочку, энта прозывалась «забугорная», либо - «закурганная». Ещё одно разъяснение. В старину казаков провожали не в хуторе, а все выходили далеко за станицу, к кургану, там и прощались. Желали служивому славу отцовскую да дедовскую помнить и приумножать, выпивали последнюю рюмку на родимой сторонке.

Умели любить, быть преданными. Не святоши были, но и не развратны. Певица Надежда Плевицкая в Империалистическую посетила фронт, где в составе эскадрона воевал легендарный донской герой наш, верховской казак из Усть-Хопёрской Козьма Фирсович Крючков. Казачий дозор в составе пяти человек вступил в схватку с вражеским разъездом из 27 немецких драгун. Казаки одолели противника, при этом 24-летний К. Крючков сразил 11 немцев. После боя у него насчитали 16 колотых ран и уруб на трёх пальцах, у коня - 11 ран и уколов. Плевицкая предложила уряднику сняться вместе с ней на фотографии, тот очень вежливо просьбу отклонил: «Извините, барыня, я человек женатый и сниматься с дамою мне неудобно».

Женщины были особым кланом, со своими обычаями. Казачка могла получить медаль «За усердие» за домовитость, благопристойное поведение и если снаряжала на службу не менее трёх сынов. Такие женщины пользовались почётом и уважением, сам Атаман склонял пред ними голову. Казачки гордились своим происхождением: «Не боли болячка, я - казачка!». Женщины во всём должны были отдавать первенство мужчинам, даже уступать дорогу при встрече, причём независимо от погоды.

Только холостым ребятам было дозволено самим ходить по воду. Оженился мой отец, сходил с вёдрами к роднику, хуторские бабы (в казачьем языке не было слова «женщина») сразу выказали недовольство ему и молодой жёнушке.

Вошёл в кровь обычай, когда младшие невестки подчинялись старшей. Ох, не в радость складывалась эта традиция уже в наше время моим младшим сношенницам Алле и Ирине! Нашёл историческую причину таких порядков. Оказывается, когда была одна казачья семья, то в большом доме жена старшего сына стряпала на всех и подавала на стол, средняя убирала дом и следила за детьми, младшая наводила порядок во дворе и на скотном базу, ухаживала за скотом и птицей. Меньшие невестки, хошь не хошь, во всём подсобляли старшей, их и посылали в кажный след.

Атмосфера любви и добра вовсе не располагала к потаканию. Казаки старались не бить детей, ибо потом из него мог вырасти зашуганый воин. Не дозволялось даже матери бранить детей непотребным словами, считалось, что это - сглаз. Я за всё детство ни разу не услышал бранного слова в адрес ребёнка, не говоря уже о матерщине. Не только в Лопатинском, но и в других хуторах и станицах в присутствии ребенка хула полагалась исключению из лексикона.

Ещё в стародавние времена, в 1794 году, в Уставе благочиния Черноморского казачества было записано: «Буде кто в общественном месте или при благородном, или старше летами, или при степенных людях, или при женском поле употребит бранные или непотребные слова, с того взыскать пени, полусуточное содержание в смирительном доме и взять его под стражу, донеже заплатит».

Взаимовыручка была сама собой разумеющейся, как в боевых действиях, так и в мирной жизни. Бывало, работают в поле, подходит время обеда и вот кто-либо выставляет «маяк»: навязывает на палку платок или полотенце. Это значит, он приглашает к себе на обед. Идут к нему, неся с собою всё, что у них есть из провизии. На другой день «маяк» выставляли над другим возом и так далее.

Однажды приехал в Лопатину погостевать у дяди Ёры Дронова, двоюродника моего отца. Как раз из Сочи прибыл его родной брат Иван. Часов в пять утра брунжит отбиваемая коса, то Иван зажал в коленях пенёк с обушком, правит литовку. Пристало подыматься, ступать на помощь. Гутарю:

- Дядя Ёра, я помоложе, пойду первым, вы за мной.

- Валеркя, Иван старый косарь, нехай первым идёть, ты за ним, я навпоследки.

Целый день вдвох гоняли деды меня, как зайца. За Иваном не успеваю, Егор пятки режет, и не дай Бог, гривку оставить. Единственная поблажка - косу точили мне братовья, дядя Ёра приговорил:

- Ты всё одно ня можишь.

К концу дня сена было нашматовано вдоволь. Дедуням хоть бы хны, а самбист-разрядник упал в лёжку. Самое интересное в этом описании - старшему брату было 79 лет, младшему 75. А мне 20.

Отношение к детям и старикам зависит от нравственного состояния общества, от этого можно смело определить, куда идет народ, что ждёт его впереди. Уважение к старшим, особенно к пожилым казакам, закрепилось в традициях. Старость у казаков была почитаема, брошенных стариков в казачьих станицах не бывало. Когда по хутору Лопатинскому ехал или шёл пожилой человек, все останавливались, приветствовали старика, стыдились сделать при нём непристойность. Свято соблюдалось правило: у Дона у реки всегда в почёте старики.

Старшие были боговерующими, держали религию. Перед каждым завтраком, обедом, ужином дедушка и бабушка троекратно крестились, глядя на иконы, предосудительно поглядывали на нас, малолетних нехристей. Дедушка принимался за еду завсегда первым. После ужина укладывались спать рано.

Вечереет, на базу слышится, как струйки цевкой жикают в подойник, пора бежать к бабусе, прямо из-под вымени стебанёшь кружечку парного молока, почти и повечерял. Нонче мы с Толиком сбираемся на рыбалку, в верховья родной речки. Там перекаты, как стемнеет, пескариков размером с мизинец можно в ямках ловить руками.

Поздно вечером приносим в бидончиках добычу бабушке, она бранит - опять ноги не вымыли. Ничего, что будем реветь от болючих «цыпок», это когда кожа на подошвах репается. Мотались всё лето босиком, да телешом, в одних трусах. Бабушка завтрева смажет трещины сметаной, пятки болеть перестанут. Валимся на ватное одеяло, утром нас ждут бубыри, зажаренные в яешне.

1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница