К понятию о русской языковой картине мира Е. И. Игнатьева1, Н. В. Дудина




Скачать 152.34 Kb.
Дата28.07.2016
Размер152.34 Kb.
УДК 811.111

К понятию о русской языковой картине мира
Е.И. Игнатьева1, Н.В. Дудина2

Национальный исследовательский Иркутский государственный технический университет, 664074, г. Иркутск, ул. Лермонтова, 83.

Рассматриваются понятия русской языковой картины мира, которая сложилась в сознании коллектива и языке народа. Современные представления данной языковой картины мира изложены в цитатах известных философов. Язык, как известно, является исключительным атрибутом человека, а он, в свою очередь, центральной фигурой рисуемого мира. Одной из основных идей является представление о непредсказуемости картины, которая представлена у всех языков по-разному.

Библиогр. 10 назв.



Ключевые слова: языковая картина мира; естественный язык отражения; коллективная философия; концептуализация действительности; семантическая система языка; модель мира человека; межкультурная перспектива.

ON THE CONCEPT OF RUSSIAN LINGUISTIC WORLD IMAGE

E.Ignatieva, N. Dudina

National Research Irkutsk State Technical University,

83, Lermontov St., Irkutsk, 664074

Abstract: This paper focuses on the concepts of Russian linguistic world image, which exists in the consciousness and language of the community. Modern concepts of the linguistic world image can be found in the quotations of some famous philosophers. Language, as we know, is the exclusive attribute of a human who is a central figure of describable world. One of the main ideas is the notion of unpredictability of the picture, represented in all languages in different ways.

Sources: 10 refs

Keywords: linguistic image of the world, natural language of reflection, collective philosophy, conceptualization of reality, semantic system of language, model of human world, intercultural perspective

Каждый естественный язык отражает определенный способ восприятия и устройства мира, или “языковую картину мира”. Совокупность представлений о мире, заключенных в значении разных слов и выражений данного языка, складывается в некую единую систему взглядов, или предписаний и навязывается в качестве обязательных для всех носителей языка.

Языковая картина, исторически сложившаяся в обыденном сознании языкового коллектива и отраженная в языке совокупность представлений о мире – определенный способ выражения действительности. Современные представления о языковой картине мира выглядят следующим образом: каждый естественный язык отражает определенный способ восприятия и организации мира. Выражаемые в нем значения складываются в некую единую систему взглядов, своего рода коллективную философию. Картина мира является “наивной” в том смысле, что во многих существенных отношениях она отличается от “научной” картины. Владение языком предполагает концептуализацию (как даёт нам определение словарь Ожегова – это процесс выведения понятий из наблюдений, процесс формулирования утверждений общего характера. Модное слово, основное достоинство которого заключается в том, что оно позволяет тому, кто его использует, избежать выбора между словами “формулирование”, “обобщение”, “абстрагирование” и “размышление”). При этом конфигурации идей, заключенные в значении слов родного языка, воспринимаются говорящим как нечто само собой разумеющееся, и у него возникает иллюзия, что так вообще устроена жизнь. Но при сопоставлении разных языковых картин мира обнаруживаются значительные расхождения между ними, причем, иногда, весьма нетривиальные.

Так, для носителей русского языка кажется очевидным, что психическая жизнь человека подразделяется на интеллектуальную и эмоциональную, причем интеллектуальная жизнь связана с головой, а эмоциональная – с сердцем. Мы говорим, что у кого-то светлая голова или доброе сердце; запоминая что-либо, храним это в голове, а чувствуем сердцем; переволновавшись, хватаемся за сердце.

Нам кажется, что иначе и быть не может, и мы с удивлением узнаем, что для носителей некоторых африканских языков вся психическая жизнь может концентрироваться в печени, они говорят о том, что у кого-то “умная печень” или “добрая печень”, а когда волнуются, подсознательно чувствуют дискомфорт в печени.

Разумеется, это связано не с особенностями их анатомии, а с языковой картиной мира, к которой они привыкли.

Наиболее важные для данного языка идеи повторяются в значении многих языковых единиц и являются поэтому “ключевыми” для понимания картины мира.

Язык есть важнейший способ формирования и существования знаний человека о мире. Во-первых, в его недрах формируется языковая картина мира, один из наиболее глубинных слоев картины мира у человека. Во-вторых, сам язык выражает и эксплицирует другие картины мира человека, которые через посредство специальной лексики входят в язык. При помощи языка опытное значение, полученное отдельными индивидами, превращается в коллективное достояние, коллективный опыт.

Особенно важным и значимым видится мнение О.А.Корнилова, который считает, что применительно к лингвистике картина мира должна представлять тем или иным образом оформленную систематизацию плана содержания языка. Наряду с коммуникативной, информативной функциями, язык выполняет еще и “функцию фиксации и хранения всего комплекса знаний и представлений данного языкового сообщества о мире. Такое универсальное глобальное знание – результат работы коллективного сознания – зафиксировано в языке, прежде всего в его лексическом и фразеологическом составе”.

При существовании различных видов человеческого сознания, “результат осмысления мира каждым из видов сознания фиксируется в матрицах языка, обслуживающего данный вид сознания”, что позволяет говорить о множественности языковых картин мира: о научной языковой картине мира, о языковой картине мира национального языка, о языковой картине мира отдельного человека”.

Язык, как известно, является исключительным атрибутом человека. Одновременно человек является центральной фигурой на той картине мира, которую рисует язык. Как показали исследования последних десятилетий, семантическая система языка основывается на принципе антропоцентризма: чтобы описать размер, форму, температуру, положение в пространстве, функцию и другие свойства предметов, язык в качестве точки отсчета использует человека. В зависимости от обстоятельств человек в языке фигурирует как субъект речи (говорящий), субъект сознания, восприятия, воли, эмоций и так далее и даже просто как физическое тело, имеющее определенное строение (лицо, голову, ноги и т.д.) и занимающее определенное положение в пространстве. Фигура человека говорящего является центральной для времени и модальности. Но не менее важную роль играет фигура человека и в лексике, в том числе предметной. Каков же этот человек? В статье “Образ человека по данным языка” Ю.Д. Апресян на основании анализа обширного круга русской лексики, описывающей действия и состояния человека, предлагает следующее его описание. Одна из наиболее сложно организованных систем человека – это эмоции. Исследованию эмоций и их изображения в языке посвящены многие книги.

Анализ обширного языкового материала позволяет говорить о том, что в наивной модели внутреннего мира человека эмоции предстают в виде “сценариев”, в развитии которых выделяются следующие фазы. Первопричина эмоции – обычно физическое восприятие или созерцание некоторого положения вещей. Непосредственная причина эмоции – как правило, интеллектуальная оценка этого положения вещей как вероятного или неожиданного, как желательного или нежелательного. Собственно эмоция – это состояние души, обусловленное положением вещей, которое человек воспринял или созерцал, и его интеллектуальной оценкой этого положения. Оно обычно описывается в терминах: “положительное эмоциональное состояние” и “отрицательное эмоциональное состояние”.

Обусловленное интеллектуальной оценкой или собственно эмоцией желание продлить или пресечь существование причины, которая вызывает эмоцию. Внешнее проявление эмоции, которое имеет две основных формы: а) неконтролируемые физиологические реакции тела на причину, вызывающую эмоцию или на саму эмоцию: поднятие бровей в случае удивления, сужение глаз в случае гнева, бледность от страха, пот от смущения, краска на лице от стыда и т.п.; б) до какой-то степени контролируемые двигательные и речевые реакции (бегство в случае страха, агрессия в случае гнева и т.п.). Как отмечают многие исследователи (в частности, Н.И. Толстой, А.Д. Шмелев), для языковой картины мира характерно противопоставление “возвышенного” и “приземленного”, “мира горнего” и “мира дольнего” одновременно с отчетливым предпочтением первого.

Целый ряд важных понятий существует в русском языке в таких двух ипостасях, которые иногда называются даже разными словами – сравним следующие пары слов, противопоставленные, в частности, по признаку “высокий” – “низкий”: истина и правда, долг и обязанность, благо и добро. Ярким примером такого рода ценностной поляризации может служить пара радость – удовольствие.

Например, между словами радость и удовольствие имеется множество различий, среди которых два являются главными, определяющими все остальные. Первое состоит в том, что радость – это чувство, а удовольствие всего лишь “положительная чувственно-физиологическая реакция”. Второе и главное – в том, что радость относится к “высокому”, духовному миру, в то время как удовольствие относится к “низкому”, телесному. Итак, радость связывается со способностями души, а удовольствие является атрибутом тела, сравним: душа радуется, радоваться душой, душевно рад.

Одно из центральных мест в языковой картине мира занимают человеческие чувства. Каждая эмоция вызывает к жизни целый ряд ярких образов, метафорически представляющих чувства и отдельные их свойства (тоска напала, страх сковал, радость переполняет и так далее). Эти образы, как и сами чувства, отчасти универсальны, отчасти специфичны, различны в разных языках. Для картины эмоциональной жизни человека в представлении русского языка определяющим является концепция души как вместилища чувств. Наиболее важными из специфических “русских чувств” являются тоска, жалость и обида. Тем самым обида – эгоцентрическое чувство, источник которого, в конечном счете, коренится в нас самих. Обижаться – это свойство обижаемого; поэтому обидчивый человек – это тот, который склонен обижаться (а не наносить обиды – что, с точки зрения русской морфологии, в той же мере допустимо, сравним: обманчивый – “тот, который обманывает”, а не “тот, который обманывается”).

Так же одним из ключевых сквозных мотивов русской языковой картины мира является внимание к нюансам человеческих отношений. Специфическими являются сами слова отношение (кого-то к кому-то) и отношения (между двумя людьми); особенно трудно поддается переводу глагол относиться (в соответствующем значении). Отношение одного человека к другому — это часть его внутренней жизни, которая может в чем-то проявляться, но может и не проявляться, не теряя при этом своего экзистенциального статуса. При этом фраза: Как ты ко мне относишься? – это не только практикуемый среди подростков способ вынудить признание в любви, но также явный или скрытый сюжет весьма значительной части разговоров на русском языке, начиная от классического вопроса русского пьяницы: Ты меня уважаешь?

Одним из способов реализации человеческих отношений является общение. Надо сказать, что сами слова общение и общаться в русском языке устроено существенно иначе, чем их аналоги в западных языках.

Общение в русской языковой картине мира – это занятие, локализованное во времени и в пространстве, сравним: Что делает Маша? – Она сейчас в соседней комнате общается по телефону с Петей. Общение – это процесс, к которому применим богатый арсенал средств нюансировки способов его протекания, представленный в русском языке различными “способами глагольного действия”: пообщаться полчаса, прообщаться весь вечер; в разговорном языке возможны также: наобщаться вдоволь, дообщаться (сейчас она дообщается по телефону и придет), а также несколько вульгарное общнуться.

Итак, для русской культуры родственные отношения обладают не только огромной ценностью, но и чрезвычайной эмоциональной насыщенностью. При этом любовь к своим совершенно не сопровождается равнодушием или недоброжелательством по отношению к чужим. Напротив, родственная теплота служит образцом доброго отношения к людям вообще. Здесь русский язык подтверждает традиционное представление о широте и щедрости русской души.

Чувство справедливости – еще одна особенность русского мировосприятия:

Веками у русских не развивалось правосознание, столь свойственное западному человеку. К законам было всегда отношение недоверчивое, ироническое: да разве возможно установить заранее закон, предусматривающий все частные случаи? ведь все они непохожи друг на друга. Тут – и явная подкупность многих, кто вершит закон. Но вместо правосознания в нашем народе всегда жила и еще сегодня не умерла – тяга к живой справедливости.

Противопоставление справедливости и законности, которое на многих языках и выразить невозможно, для русского языка и самоочевидно, и необычайно существенно. Характерна следующая история, опубликованная о. Михаилом Ардовым в книге “Легендарная Ордынка” и наглядно иллюстрирующая противопоставление между живым чувством Радищева, возмущенного несправедливостью, и формально-юридической реакцией императрицы Екатерины II:


  • Радищев описывает такую историю, – говорил Лев Николаевич. – Некий помещик стал приставать к молодой бабе, своей крепостной. Прибежал ее муж и стал бить барина. На шум поспешили братья помещика и принялись избивать мужика. Тут прибежали еще крепостные, и они убили всех троих бар. Был суд, и убийцы были сосланы в каторжные работы. Радищев, разумеется, приговором возмущается, а мужикам сочувствует. Так вот Екатерина по сему поводу сделала такое замечание:

  •  Лапать девок и баб в Российской империи не возбраняется, а убийство карается по закону.

Отметим, что в этой истории Екатерина воплощает подход, непривычный на русский взгляд, хотя и не лишенный здравого смысла и привлекательности. Обычно же в случае противоречия между законом и справедливостью в русской культуре непосредственное чувство на стороне справедливости. Одна из особенностей русской культуры состоит в том, что в ней справедливость относится к сфере эмоционального: в русском языке есть чувство справедливости.

С другой стороны, справедливость может восприниматься как ценность низшего уровня. Человек, добивающийся справедливости, может оцениваться либо как бездушный, либо как мелкий – а это для русской языковой картины мира звучит как приговор.

Таким образом, в русской языковой картине мира оценка справедливости двойственна.

Справедливость, вообще говоря, ниже милости, но может и не противопоставляться милости. Это связано с особым представлением о несправедливости.

Еще одной важной составляющей русской языковой картины мира является представление о непредсказуемости мира: человек не может ни предвидеть будущее, ни повлиять на него. В русском языке есть огромное количество языковых средств, призванных описывать жизнь человека как какой-то таинственный (природный) процесс. В результате создается такое представление, что человек не сам действует, а с ним нечто происходит. А мы только оглядываемся вокруг и разводим руками: так сложилось (вышло, получилось, случилось). Мы досадуем: вот угораздило! – или радуемся: повезло. А попав в затруднительное положение, надеемся, что как-нибудь образуется.

Надежда на благоприятное стечение обстоятельств и благоволение высших сил может быть свойственна людям независимо от того, на каком языке они говорят, и было бы преувеличением сказать, что “западный” человек во всем полагается только на себя. Более того, именно вера в удачу была положена в основу американской цивилизации. Фортуна может улыбнуться каждому: вспомним десятки фильмов о Золушках, покоривших Голливуд, и множество историй о миллионерах, начинавших свою карьеру с десятью центами. Трудно сказать, по какую сторону океана с большим энтузиазмом покупают лотерейные билеты. Специфика русского мироощущения в другом. Она сконцентрирована в знаменитом русском авось (надо сказать, что как раз это слово в современной речи употребляется редко и обычно с оттенком самоиронии). О человеке, который покупает лотерейный билет, не говорят, что он действует на авось. Так скорее скажут о человеке, который не чинит крышу, готовую обвалиться, или строит атомную станцию без надлежащей системы защиты: “Авось, ничего”. Вопреки разуму он надеется, что ничего плохого не случится – что обойдется или пронесет. Так, в повести А. Солженицына “Раковый корпус” мальчик Дема готов отказаться от операции, говоря: “Да на авось. А может само пройдет!” При этом его более рационалистически настроенный собеседник Вадим Зацырко возражает: “Нет, Дема, на авось мостов не строят. От авося только авоська осталась. Рассчитывать на такую удачу в рамках разумного нельзя”.

Так же и русское счастье ни в коей мере не является “повседневным словом”: оно принадлежит к “высокому” регистру и несет в себе очень сильный эмоциональный заряд, следствием чего являются две противоположные тенденции в его употреблении, соответствующие двум крайностям “русской души”. Одна состоит в установке на аскетизм и некоторую скромность (своего рода “стыдливость”, приписываемую иногда идеологии большевизма, но имеющую, конечно, гораздо более давнюю историю), заставляющей избегать произнесения “высоких” и “сильных” слов, относя их к разряду почти “неприличных”, непроизносимых. Другая, противоположная тенденция, соответствующая русскому стремлению говорить “о главном” и выворачивать душу наизнанку, имеет следствием то, что, несмотря на наличие первой тенденции, слово счастье является довольно частотным и характерным для русского дискурса.

В отличие от английского happy, констатирующего, что состояние человека соответствует некоторой норме эмоционального благополучия, русское слово счастлив описывает состояние, безусловно отклоняющееся от нормы. Счастье относится к сфере идеального и в реальности недостижимого (сравним Пушкинское “На свете счастья нет...”); находится где-то рядом со “смыслом жизни” и другими фундаментальными и непостижимыми категориями бытия. 

Одной из основных идейных составляющих языковой картины мира является представление о непредсказуемости мира: человек не может ни предвидеть будущее, ни повлиять на него. Эта идея реализуется в нескольких вариантах. С одной стороны, она входит в значение ряда специфических слов и выражений, связанных с проблемой вероятности, таких, как, а вдруг? на всякий случай, если что, а также в знаменитом русском авось (надо сказать, что как раз последнее слово является устаревшим и в современной речи употребляется, лишь “в шутку”). Все эти слова опираются на представление о том, что будущее предвидеть нельзя; поэтому нельзя ни полностью застраховаться от неприятностей, ни исключить, что вопреки всякому вероятию произойдет что-то хорошее. С другой стороны, идея непредсказуемости мира оборачивается непредсказуемостью результата, в том числе результата собственных действий.

Итак, понятие языковой картины мира включает две связанные между собой, но различные идеи – это картина мира, предлагаемая языком, отличается от “научной” и то, что каждый язык “рисует” свою картину, изображающую действительность несколько иначе, чем это делают другие языки.

Картины мира, рисуемые разными языками, в чем-то между собой похожи, в чем-то различны. Различия между языковыми картинами обнаруживают себя, в первую очередь, в словах, не переводимых на другие языки и заключающих в себе специфические для данного языка концепты. Исследование таких слов в их взаимосвязи и в межкультурной перспективе позволяет уже сегодня говорить о восстановлении достаточно существенных фрагментов русской языковой картины мира и конституирующих их идей.
Библиографический список


  1. Новый объяснительный словарь синонимов русского языка. / Под рук. Ю. Д. Апресяна. М.: Языки русской культуры. – Вып. 1, 1997; Вып. 2, 2000.

  2. Степанов Ю. С. Константы: Словарь русской культуры. Опыт исследования. – М.: Языки русской культуры, 1997.

  3. Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. М.: Просвещение, 1996.

  4. Арутюнова Н. Д. Стиль Достоевского в рамках русской картины мира // Поэтика. Стилистика. Язык и культура. Памяти Т.Г. Винокур. – М.: Наука, 1996.

  5. Яковлева Е. С. Фрагменты русской языковой картины мира: модели пространства, времени и восприятия. – М.: Гнозис, 1994.

  6. Арутюнова Н.Д. Аномалии и язык: К проблеме «языковой картины мира» // Вопросы языкознания, 1987. – № 3.

  7. Лакофф Д., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем. – В кн.: Язык и моделирование социального взаимодействия. – M.: Прогресс, 1987.

  8. Шмелев А.Д. Лексический состав русского языка как отражение «русской души». – В кн.: Т.В.Булыгина, А.Д.Шмелев. Языковая концептуализация мира (на материале русской граматики). – М.: Языки русской культуры, 1997.

  9. Зализняк Анна А. Слово в тексте и в словаре: сб. статей к семидесятилетию акад. Ю. Д. Апресяна. – М.: Языки русской культуры, 2000.

  10. Крылова Т.В. Статусные правила в наивной этике. – В кн.: Слово в тексте и в словаре: сб. статей к семидесятилетию акад. Ю. Д. Апресяна. – М.: Языки русской культуры, 2000.



1 Игнатьева Елена Игоревна, студентка Института изобразительных искусств и социально-гуманитарных наук,

e-mail: elena-ignateva17@yandex.ruIgnatieva

Elena, a student of Fine Arts Faculty of NR ISTU, elena-ignateva17@yandex.ru,


2 Дудина Наталья Владимировна, ст. преподаватель кафедры иностранных языков для гуманитарных специальностей

.Dudina Natalia, a Senior Teacher of Foreign Languages Department






База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница