К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве. М, 1976. т. I, с. 144. 3




страница5/7
Дата29.07.2016
Размер1.56 Mb.
1   2   3   4   5   6   7

68

69








керы, женщины в расшитых по подолу кухлянках с капюшонами ожи­дают около яранг своих мужей. Подле яранги производится забой оленей. Там оленью тушу хозяин яранги уже свежует, сделал надрез вдоль брюха, собирается снимать шкуру. Другого оленя забивают ударом копья в серд­це, в целях предосторожности оленя придерживают веревкой, накинутой на рога.

Новый Уэлен — это здание школы с красным флагом, это новые про­сторные, двухэтажные дома, это трак­тор, который доставляет дрова в школу и доски для построек, это само­лет над поселком.

В настоящее время в уэленской мастерской заняты творческой худо­жественной деятельностью резчики и граверы третьего и четвертого поко­лений советских чукотско-эскимос­ских мастеров. В их числе Майя Гемауге, Татьяна Печетегина, Иван Сейгутегин, Виктор и Лидия Теюти-

ны, Галина Тынатваль и Елена Янку. Все это очень талантливые, самобыт­ные художники, они знают много ста­ринных чукотских сказок, рассказыва­ют их устно и изображают на клыках. Например, сказка о женщине, вышед­шей замуж за кита и родившей сына-китенка. В одном варианте этой сказки женщина ушла из своего поселка и стала жить среди китов. Но на берегу у нее оставались муж-чело­век и сын. Они ее потеряли. Когда китенок подрос, женщина решила вер­нуться обратно к людям. Ее муж — человек и сын были очень рады. Сын-китенок часто навещал ее. Не выходя из воды, он играл с братом-человеком. Он подгонял к берегу много морских животных и помогал на них охотить­ся. Люди с берега, друзья его матери, привязали ему на спину красный лоскуток, чтобы случайно не спутать его с другими китами и не убить. Но однажды китенок оказался у чужого берега. Тамошние жители прекрасно

Собачья упряжка.

знали, что этот китенок— сын жен­щины из соседнего селения, но они завидовали тому, что он помогает своим родным в охоте, и поэтому при­творились, что ничего не знают, и убили его.

В другом варианте этой сказки женщина, выйдя замуж за кита, не ушла в море, а осталась жить среди

людей.


Новорожденного китенка она растила в круглом бассейне, обложен­ном камнями. Родственники-киты подплывали к берегу и резвились в голубой спокойной воде. Все это изо­бражено на клыке, гравированном Галиной Тынатваль.

Или сказка о пяти медведях, где, напротив, мужчина-охотник женился на медведице, которая с целью выйти замуж за человека временно сняла с себя медвежью шкуру и прикинулась обыкновенной женщиной. Этот обман в конце концов открылся, мать охот­ника прогнала невестку-медведицу и

внуков-медвежат. Но и муж-охотник не остался с матерью, ушел из своей яранги и стал жить с родственниками-медведями.

За последние годы уэленская мастерская стала испытывать нехват­ку своего основного сырья — моржо­вых клыков. Интенсивная охота на моржей во второй половине XX века привела к резкому сокращению пого­ловья этих ценных животных. Охота на моржей фактически запрещена. Чукчам и эскимосам-охотникам в виде исключения выдаются специальные ли­цензии на отстрел отдельных моржей.

Где же взять материал для скуль­птуры и гравировки? В ход пошли скелетные кости китов. Этого мате­риала на северных побережьях скопи­лось достаточно.

Конечно, скелетная кость кита не так красива сама по себе и не так бла­городна по структуре и цвету. Но все же эта кость достаточно крупная, мас­сивная и представляет собой есте-




70

7!





Корякский меховой коврик.

ственный, природный, типично север­ный материал.

По сравнению с прежними скуль­птурами из моржового клыка скуль­птуры из китовой кости более чем в два раза крупнее, поверхность их лишена блеска, поскольку исходный материал плохо поддается полировке. Но пластическая выразительность, об­разная убедительность, присущая чу­котской скульптуре, остается на пре­жнем высоком уровне.

Косторезное искусство на Чукотке совершенно затмило собой все другие виды художественного творчества. А ведь здесь так же, как и в других районах Крайнего Севера, у других народов, развито искусство художе­ственной обработки меха, выделки шкур и кожи, шитья и украшения национальной одежды. Выше уже упо­минались мужские комбинезоны-кер-керы и женские расшитые кухлянки.

Большую художественную цен­ность представляют чукотские и эски-

мосские настенные коврики из ровду­ги, выделанной тюленьей кожи или из шкуры нерпы, украшенные меховой мозаикой, аппликацией, вышивкой цветным шелком или цветными нит­ками мулине и подшейным оленьим волосом.

На такой коврик нашиваются пря­моугольные карманы, в которых хо­зяйка хранит различные мелкие пред­меты, например принадлежности и ма­териал для шитья и вышивки. Коврик играет роль своеобразного настенно­го шкафчика с ящиками-карманами. Орнамент этих ковриков очень совре­менный, «космический», круги и звез­ды, окруженные как бы сиянием, заключены в двойные и тройные кру­говые обрамления.

Впечатление, производимое этими узорами, не случайно. Эскимосских мастериц действительно вдохновлял образ солнца и небесных светил.

На Крайнем Севере солнце — гость редкий и почетный. Полярная ночь, длящаяся три-четыре месяца, за­ставляла жителей Крайнего Севера со страстным нетерпением ожидать со­лнца. Наконец край солнца показы­вался из-за горизонта. Затем с каждым днем появление его и путь, совершаемый по небу, все удлинялись, пока наконец оно не оставалось в небе круглыми сутками. Наступали недол­гий полярный день и белые ночи, постепенно укорачивающиеся и нако­нец переходящие в обычную, а затем опять в сплошную ночь.

В последних числах декабря эски­мосы отмечали праздник солнца, кото­рый одновременно был также празд­ником возжигания нового годового огня— древний обычай. Участники праздника солнца надевали на себя особую праздничную одежду, укра­шенную свободно свисающими разри-


72




сованными ремешками и декоратив­ными кружками — розетками, знака­ми солнца.

Мастерицы-чукчанки в меньшей степени, чем эскимоски, пользуются для вышивки подшейным волосом, предпочитая цветные, в особенности шелковые нитки, В чукотской вышив­ке гладью небесная символика — со­лнце и звезды — заменена земной — землей и ее цветением, цветущими побегами с листьями и цветами. Отдельные элементы узора вышивки чаще всего имеют крестообразную форму, иногда форму ломаного кре­ста. А крест опять-таки символ солн­ца, которое древние орнаменталисты часто изображали в виде креста.

Цветы и листья чукотского расти­тельного орнамента на ковриках очень яркие, чистые по расцветкам, отлично графически прорисованные и совершенно непохожие ни на какие

живые цветы, которые чукчанки могли бы видеть. Это мечта о прекрас-ных живых цветах, которые в действи­тельности так редки на Крайнем Севере.

Нельзя не сказать и еще об одном удивительном предмете чукотского ис­кусства. Это мяч, сшитый из кожи набитый оленьей шерстью и расши­тый оленьим подшейным волосом. На коричневой поверхности мяча выпол­нены белые розетки, окруженные щеткой белого камуса. Нам уже известны эти знаки. Это солнечные розетки. Значит, и сам мяч — символ солнца, и действительно такие мячи служили для исполнения церемоний встречи солнца во время праздника солнца. Но их красота и мастерское исполнение заставляют нас сегодня, забывая о бытовом назначении этих вещей, воспринимать их только как предметы искусства.

В составе второй экспедиции Ви-туса Беринга, отправившейся на по­иски пролива между Азией и Север­ной Америкой, было двое студентов Российской Академии наук: Степан Крашенинников и Алексей Горланов, а также Георг Стеллер, уроженец Ба­варии, нашедший в России, подобно многим другим, в том числе и самому Берингу, вторую родину. Возможно, их имена и не дошли бы до нас, зате­рявшись в потоке времени, если бы не эта экспедиция. Все трое были немало поражены открывшейся им впервые Камчаткой и оставили потомкам ее описание, которое до сего времени играет важную роль в изучении Кам­чатки.

Полуостров Камчатка на карте РСФСР свисает длинной каплей с севера к югу, образуя восточную око­нечность Азиатского материка. Об­щая площадь Камчатки 370 000 км2. Полуостров имеет вулканическое строение. На его сравнительно не­большой территории, и даже не на всей, а в южной его части, насчитыва­ется около двухсот вулканов, или сопок, как их окрестили первооткры­ватели Камчатки. Название «сопка» наводит на мысль, что это какая-то

В КРАЮ


ДВУХСОТ ВУЛКАНОВ

И ТЫСЯЧИ ГОРЯЧИХ

источников

небольшая, незначительная горушка. В действительности же камчатские вулканы — это высоченные горы со снеговыми вершинами, которые в хо­рошую погоду ослепительно сверкают на фоне голубого неба.

Камчатские вулканы находятся в различном состоянии: одни из них крепко спят, другие непрерывно ку­рятся, сопят, как бы грозно предупре­ждая о том, что всегда готовы начать извержение. И действительно, извер­жения камчатских вулканов довольно часты. Не так давно произошло гроз­ное извержение так называемой Ключевской сопки, одного из самых высоких вулканов в мире (высота 4750 м), и в 1975 году «заработал» знаменитый вулкан Толбачек, о чьем извержении в 1739 году писал в своей книге «Описание земли Камчатки» С. Крашенинников. Но и вблизи сто­лицы Камчатки — города Петропав­ловска — высится непрерывно дымя­щийся двухголовый Авачинский вул­кан, или Авачинская сопка. Другой видимый из Петропавловска с побере­жья Авачинского залива вулкан Ко­рякская сопка отстоит намного дальше от города, чем первый, и его изящный, правильный конус напоми-


75

нает знаменитую своей красотой япон­скую Фудзияму. На Камчатке же нахо­дится и редкая по красоте Долина гей­зеров. Гейзеры, кроме СССР, из­вестны в Японии, США, Новой Зелан­дии и Исландии. Здесь, в камчатской Долине гейзеров, расположено около тысячи горячих, разнообразно дей­ствующих подземных водяных и гря­зевых источников, многие из которых имеют лечебный, целебный характер. Многие гейзеры выбрасывают вверх струи горячей воды и пара температу­рой 100 — 150° через определенные, разные у каждого, промежутки време­ни. Горячая вода образует речку Гей­зерную, по берегам которой даже в сильные морозы местами растет зеле­ная трава. Красивы, разнообразны от­ложения кремнезема-гейзерита по бе­регам и на дне фонтанов-гейзеров. Одни из них желтого, другие розо­вого цвета и по форме напоминают то причудливые цветы, то кораллы.

Все эти экзотические картины, осо­бенности природного строения Кам­чатки привлекают сюда тысячи тури­стов, особенно в летние и осенние месяцы.

Слово «Камчатка» в нашем языке приобрело с течением времени нари­цательное значение. Мы привыкли, что дальше Камчатки уже некуда.

— Эй, вы там, на Камчатке! — одергивают на школьных уроках или лекциях расшумевшуюся молодежь, расположившуюся за последними в классе или аудитории столами...

Откуда же, однако, происходит само слово «Камчатка»? Долгое время полагали, что название «Камчатка» произошло от камчатых тканей. «А на Камчатке приходят люди гра­мотные, платья на них — азямы кам­чатые»,— писал С. Ремезов, первый сибирский картограф, живший и ра-

76

ботавший в конце XVII— начале XVIII века. Однако в дальнейшем уда­лось выяснить, что камчатые азямы (род верхнего платья, кафтана) тут решительно ни при чем. Слово «Кам­чатка», по-видимому, произошло от якутского слова «камчаакытан». В якутских сказках упоминается бо­гатая соболями страна Камчаакытан, или Хамчаакыттан. «Камчаа» на якут­ском языке значит двигаться, коле­баться, «ыттан» — взбираться. Это довольно образная, близкая к нашим представлениям о Камчатке характе­ристика богатой соболями далекой страны, где надо взбираться вверх, а почва колеблется — вулканическая почва.



Коренное население Камчатки — малые народы, ительмены и коряки. В прежние времена коряки жили на самом юге полуострова, у мыса Лопатка, откуда они с боями прогнали ительменов. Потом случилось несча­стье: после больших дождей грянули внезапные морозы, сковавшие землю. Олени не могли добраться до мха-яге­ля. Среди оленей начался массовый падеж, сами коряки после того пода­лись на север. В настоящее время на севере Камчатки, примыкая к землям Чукотки, расположен Корякский авто­номный округ. Население округа, ко­ряки, народ столь же своеобразный, как и другие малые народы Крайнего Севера, по языку, обычаям, искусству и культуре.

Вроде бы все то же самое: олене­водство, рыболовство, охота... В охо­те, правда, у коряков больше близости с чукчами и эскимосами, нежели, например, с эвенками или долганами, поскольку океан создает условия для охоты в море на морского зверя. Однако и характер одежды из тех же оленьих шкур и замши-ровдуги и ее

покрой, орнаментация— во всем вы­являются иные, чем у соседей, художе­ственные принципы, вкусы и тради­ции.

В общем-то мы уже имели возмож­ность убедиться в том, что каждый из малых народов Крайнего Севера имеет свою, особо характерную то­нальность и свою, наиболее типичную технику. Можно вспомнить зубчатую красную с синим полосу орнаменталь­ного «северного сияния» у долганов; бело-голубые бисерные оторочки, контрастирующие с рыжей поверхно­стью меха или замши, — у эвенов или о том, что вышивка бисером — это у эвенков и долганов, а нганасаны и ненцы — это аппликация и медные подвесные украшения: бляхи и труб­ки. Коряки же предстают перед нами как непревзойденные мастера меховой мозаики и замечательные, пожалуй не менее одаренные, чем чукчи и эскимо­сы, художники-косторезы.

Косторезное мастерство, как и мо­заика, известно всем малым народам Крайнего Севера. Покрытые графи­ческим линейным узором из полос, клеток, зигзагов, концентрических окружностей пластины и бобины из мамонтовой и моржовой кости состав­ляют постоянные детали оленьей упряжки почти у каждого коренного оленевода Севера. Мозаика также встречается постоянно. Это, например, борт эвенкийских торбасов-баккари, часто составленный из двух рядов не слишком крупных, но и не очень мел­ких белых и темных квадратов, или эвенкийских ковер-солнце с его круж­ком темного меха в центре и радиально расходящимися светлыми и темными полосами - лучами. Однако подлинным чудом народного декора­тивно-прикладного искусства меховая мозаика стала только у коряков.

И, очевидно, географическое положе­ние занимаемых ими земель, их даже в наше время отдаленность и труднодо-ступность сохранили нам наряду с самим искусством мозаики как бы и его истоки.

Мастерицы долганки, эвенкийки, ненки затрачивали массу мастерства и труда на то, чтобы поверхность меха в готовой вещи была безупречно одно­тонной, одноцветной, а заделка, за-штуковка пороков, отверстий, мест, проеденных оводом, была бы столь незаметной, чтобы мех казался безу­пречным от природы, ровным, одно­тонным.

А у коряков все наоборот. «Пестро­та, пятнистость, двухцветность счита­ется признаком самого прекрасного в природе и в орнаменте. Пороки, дыр­ки, отверстия заделываются так, что это образует дополнительные узоры. Для шитья верхней зимней одежды в давние времена, видимо, применялась шкура пятнистого оленя, так сказать, в ее естественном природном виде. Но пятнистые олени попадаются не часто. Да и пятна на их шкуре не там, где надо, и вот постепенно корякские мастерицы научились создавать нуж­ную им пятнистую шкуру искусствен­но. Они врезали, вшивали «пятно» нужной формы и нужного размера в ровную, без пятен однотонную по­верхность меха. Так зародилось у коряков искусство меховой мозаики.

В современных корякских кухлян­ках можно увидеть белую переднюю и заднюю сторону шубы как бы в раме из черных боковин и черной же ото­рочки подола, а посредине этой белой плоскости черное пятно неправильной формы. Некоторые мастерицы имеют пристрастие к крупньтм пятнам, дру­гие, напротив, предпочитают чуть тро­нуть большую белую плоскость чер-

77





ным, как бы невзначай прихотливо брошенным пятнышком.

Чем искуснее мастерица, чем больше у нее развито чувство цвета, чувство ритма, чувство соразмер­ности частей, тем интереснее полу­чается у нее искусственная пятни­стая шкура.

Среди корякских мастериц, как, впрочем, и повсюду на Крайнем Севе­ре, существовало своеобразное сопер­ничество в мастерстве. Мужчины со­перничали между собой в количестве и качестве добытого зверя, птицы, пуш-

нины, мяса, рыбы, в оленьих гонках, в мастерстве по ловле оленя в стаде, в бросании маунта-аркана или копья,' в борьбе. Женщины могли и должны были соперничать между собой в уме­нии вести дом, хозяйство, в спорости и мастерстве возложенной на них до­машней работы, и в особенности в искусстве шитья и украшения изделий из меха.

«На ком думаешь жениться? — спрашивает один герой эскимосской сказки другого. — Разве девушка Тут-кан не умеет хорошо шить?» Видимо, тот, кого спрашивают, ухаживает за девушкой Туткан, но еще сомневается: жениться или нет.

Умение хорошо шить — реша­ющий довод в пользу этого решения. До сих пор как самую высшую похвалу приходится слышать о той или иной женщине или девушке: «Она хорошо шьет». Понятие «хорошо шьет» обозначает в данном случае не просто шитье, не просто владение иголкой, не просто аккуратность, но высокое мастерство, умение средства­ми шитья, сшивания (и, конечно, под­бора шкур и меха) создать эстетически выразительную вещь.

Об этом интересно рассказывается в народной сказке «Ворон и солнце» (ворон и солнце — частые герои корякских сказок).

Девушка Луна попала в ярангу ворона и родила от него ребенка. Солнце, обеспокоенное долгим отсут­ствием сестры, отправилось ее искать. Найдя Луну у ворона, солнце хотело ее забрать обратно на небо. Но ворон воспротивился, говоря, что у Луны уже есть ребенок. Тогда договорились решить спор соревнованием: кто из окружения ворона и солнца быстрее и искуснее сошьет и украсит одежду из оленьих шкур, камусов и ровдуги —

на той стороне и останется Луна. Мастерицы соревновались попарно. Первой шили основную часть костю­ма — меховую кухлянку. На стороне ворона выступила самка горностая, на стороне солнца— мышь. Горноста-иха быстро и легко обогнала мышь как в быстроте, так и в качестве рабо­ты. Далее шился меховой комбинезон. На стороне ворона оказалась соболи­ха, на стороне солнца — сурчиха. Соболиха победила. Теперь надо было сшить меховые чулки— «чижи». Во­рон поручает это делать выдре, а солнце — лисице. Побеждает выдра. Шьются торбаса. От ворона их шьет оленья важенка, от солнца— рысь. Победа остается за важенкой. Для полноты костюма нужны еще и мехо­вые рукавицы. В соревновании мед­ведицы с волчицей побеждает медве­дица. Таким образом, ворон побе­ждает и получает право оставить у себя свою жену Луну.

Нетрудно увидеть, что на стороне ворона, представляющего в данном случае, совокупно с женой, зимнее время года, полярную ночь, высту­пали те звери, чей мех, собственно, и шел на зимнее обмундирование севе­рянина-охотника и чьи шкуры осо­бенно ценились в охотничьем промы­сле: соболь, горностай, северный олень (олений камус), медведь и выдра, чьи шкуры использовались как отделочные и специально утепляющие

меха.

Об искусстве женщин-мастериц, чей труд и художественное мастерство исстари ценились у коряков, поется в национальной, так называемой подза­доривающей, песне:



...Если ты умеешь шить что-нибудь, Достань сухожилие собаки И этим сухожилием зашей на небе звездочки, Чтобы небо было без дырочек (звездочек).

Здесь отразилось представление о небе как о ровдужном пологе, где свет проникает через незаделанные ды­рочки, оставшиеся в оленьей шкуре, а затем и в выделанной из нее ров­дуге после укусов овода.

Хорошая мастерица все умеет, во всем искусна.

«Если ты умеешь что-нибудь, —

поется в той же песне, —

Достань косточку из ноги птицы

И сделай мостик

Между Карагинской косой и берегом...»

Карагинская коса идет параллельно берегу с восточной стороны Кам­чатского полуострова, в Кара-гинском заливе, напротив поселка Оссора.

Здесь, у поселка Оссора, Великий океан вплотную подступает к жилым домам. Голубая прозрачная вода так и манит искупаться. Но она обманчива. Заполярное море студено и для ласки и купанья не предназначено — вот потому-то и призыв — сделай мостик:

Если ты умеешь что-нибудь, То женским поясом Загни Карагинский залив.

А зачем его загибать? Да чтобы получилась закрытая бухта и бури, а особенно цунами, не были страшны.

Так в старинной корякской песне (записанной в поселке Рекинники осе­нью 1976 года музыковедом И. А. Бродским) воздается хвала женщине-труженице, чей ум, находчи­вость и мастерство почитаются как высшая добродетель.

Особенно замечательны у коряк­ских мастериц орнаментальные отде­лочные полосы, которыми обшива­лась праздничная, особая танцеваль-




78

79










80

ная, а также и погребальная одежды. Верхом мозаичного искусства быва­ла широкая, 25-сантиметровая, кай­ма— опуван, завершающая подол праздничной кухлянки. Узор ее со­ставлялся из мелких и мельчайших треугольников и ромбов, которые в свою очередь, были объединены узо­ром в более крупные треугольники, ромбы, квадраты, полосы. Нередко

мозаика в опуванах дополнялась яр­кой гладьевой вышивкой шелком. По­скольку как счастливое, так и траур­ное событие могли всегда нагрянуть в дом, в семью внезапно, хозяйки-масте­рицы заготовляли такие полосы-кай­мы заранее и хранили их на всякий случай. Если, например, в поселке умирал уважаемый человек, женщи­ны-соседки собирались вместе и в одну ночь шили погребальное оде­яние, пользуясь заранее приготовлен­ными мозаичными полосами. Глядя на корякскую мозаику, нельзя не по­ражаться тому, сколько сочетаний и сопоставлений можно придумать и выполнить из одной-единствен ной ге­ометрической фигурки, всячески ее поворачивая, соединяя и разъединяя с ей подобными, составляя на основе повтора из нее другие, подобные же, но большего размера, чередуя их и прерывая вертикальными линейными перебивками.

В технике мозаики создавались и очень изысканные по орнаментально­му геометрическому строю корякские коврики. В поздних ковриках (начало XX века) коряки проявили себя как мастера изобразительных компози­ций, Например, в Государственном музее этнографии народов СССР в Ленинграде хранится корякский мехо­вой коврик, выполненный в 1904 году. На нем с правой стороны изо­бражены две яранги, стоящие в лесу. Ездовой олень под седлом привязан к дереву. На козлах просушиваются вы­шитая по краям кухлянка, меховой ковер и малахай. Корякские художни­ки, так же как и чукотские, не умели показать внутренность яранги и изо­бражали все снаружи. Один мужчина колет дрова для очага. Другой, охот­ник, надев широкие полярные, подши­тые оленьей шкурой лыжи, в сопрово-





ждении собаки отправляется в лес на охоту; впереди его туда же направля­ется женщина без лыж. В лесу охот­ник готовится вонзить копье-пальму в медведя, вставшего на задние лапы, а в стороне от него удирает перепуган­ный заяц. Все эти изображения заклю­чены в овал центрального поля. За пределами овала в двух нижних углах (ковер настенный, и у него, естествен­но, есть верх и низ) опять олени. Одного поймал пастух, заарканил в лесу, другой олень стоит понуро, впряженный в нарты, ждет, когда хозяин соберется ехать.

Для ковриков, сумок, головных уборов коряками часто используется и

такой прекрасный декоративный ма­териал, как шкура нерпы. Нерпа oт природы бывает серебристой и золо тистой. Чаще всего основной золоти стый или серебристый ее мех покрьп легкими, точно акварелью нанесенны­ми светлыми и темными пятнышками. Но на некоторых шкурках выявляется более сложный рисунок из колец. Это так называемая кольчатая нерпа. Из­делия из нерпы также декорируются мозаичными вставками и оторочками. Шапка у коряков тоже очень ори­гинальна. По виду это капор, но осо­бого покроя, не плотно, округло охва­тывающий голову, а расширяющийся кверху, прямоугольных очертаний, с

уголками по обе стороны головы и полосатый. Белые и темные полосы

одинаковой ширины идут вдоль ка­пора или малахая от лба к затылку и дальше вниз, к шее.

Более легкой верхней одеждой ко­ряков не для зимы, а для весны, лета, осени служила ровдужная гагагля, также с капюшоном.

Все мы читали и слышали о пурпу­ре, пурпуровой полосе, которой укра­шались тоги сенаторов — представи­телей высшей власти и высшей ари­стократии в Древнем Риме. Пурпур­ная полоса была сложной по цвету: красновато-лиловой. Краску для нес получали из особого рода морских моллюсков. Моллюски были редки, пурпур ценился дорого. Корякские га-гагли зачастую окрашены в этот самый или почти в такой пурпуровый цвет, глубокий и одновременно мяг­кий красно-лиловый тон. Именно та­кая гагагля представлена на экспози­ции отдела Сибири Государственного музея энтографии народов СССР в Ленинграде.

Этот удивительный цвет получался корякскими мастерицами-красильщи­цами все из той же ольховой коры, настоем которой они окрашивали ров­дугу. Для изготовления гагагли тре­бовались две цельные оленьи шкуры. В них всегда оказывались природные пороки — отверстия, проеденные ли­чинками овода. Вероятно, мастерицы могли при желании совершенно неза­метно заштуковать эти дырочки, но они поступали как раз наоборот: вырезали кружочки из ровдуги, не заботясь о том и не стремясь к тому, чтобы они подходили по цвету, накла­дывали на продырявленные места, пришивали и еще окаймляли эти Весьма живописные заплатки круп­ным обметочным швом. Кружки за-



платок как бы пристраивались к основным декоративным украшениям гагагли, которыми служили круглые розетки из кусочков камуса с мозаич­ными или бисерными серединками и ровдужными подвесками. Эти розетки нашивались на спину и иногда на переднюю сторону гагагли, а также на боковые части капюшона. Гагагля не похожа ни на одно из уже извест­ных нам одеяний Крайнего Севера и вновь свидетельствует о самобытности каждого народа, о многообразии форм создаваемого им декоративно-прикладного искусства.

Издавна известны корякам косто­резное и камнерезное искусство. Але­ксей Горланов, студент-практикант из экспедиции Беринга, видел у коряков ножи и топоры из зеленой яшмы — твердого поделочного камня, наконеч­ники стрел из обсидиана -— также твердого камня. При нем коряки ору­довали топориками из мамонтовой ко-


82

83


:ти и из нижней части лопатки рога эленя. Камень был тверд, но рог еще гверже: им обтачивали камень.

Корякские мастера прекрасно уме­ли вырезать из моржового бивня убе­дительные миниатюрные фигурки ра-кетообразных китов, большеглазых усатых нерпочек, а также веселые дру­желюбные фигурки сибирских лаек, скульптурные изображения северных оленей. Но среди всех этих скульптур­ных образов заметное место занимает человек, показанный на промысле и в быту. Интересна, например, скульп­турная группа «Еда», в которой два человечка с хорошо проработанными



лицами сидят друг против друга, заня­тые трапезой.

Корякские резчики специализиро­вались на изготовлении украшений — серег и ожерелий. Ожерелья из кости имеют вид цепочек. Зачастую есте­ственным мотивом для ожерелья слу­жит аргиз или аргиш — кочевой поезд из нарт, запряженных оленями. Боль­шой интерес представляют и коряк­ские курительные трубки, вырезанные из кости.

Чего только не увидишь в этих трубках, как только не разыгрывается здесь фантазия костореза! Чашечка трубки нередко оформлена в вице человеческой головы со срезанной верхней частью черепа. Черенок укра­шают миниатюрные фигурки живот­ных,, птиц, пресмыкающихся. Иногда на черенке располагаются и миниа­тюрные фигурки людей, их сопрово­ждают олени, собаки. Словом, и такой небольшой предмет, как курительная трубка, корякские косторезы ис­пользовали для рассказа средствами прикладного искусства о своей жизни, об окружающей природе, о своих повседневных занятиях.

Связанные с морским охотничьим промыслом коряки-охотники всегда нуждались в хорошем охотничьем сна­ряжении. Самой необходимой его ча­стью был и остался до последнего вре­мени охотничий нож. Это предмет вну­шительный по размерам, общей дли­ной 48 — 50 см, с лезвием длиной 20— 25 и шириной 4— 5 см. Такой нож в деревянных или жестяных нож­нах, с деревянной или костяной руко­яткой охотники носят на ремне, при­крепленным к поясу под верхней пар­кой, и, чтобы ножны не болтались при ходьбе (ведь нож достаточно массивен и тяжел), их привязывают еще и рем­нем над коленкой. Конечно, охотничьи

ножи, так же как и всякое иное холод­ное и огнестрельное оружие, были предметом торговли и обмена, в боль­шом количестве их завозили на Край­ний Север русские и иностранные купцы, а с приходом Советской власти стали регулярно продавать в торго­вых точках, открытых в поселках и на стойбищах.

Однако на Крайнем Севере суще­ствовало и свое местное производство ножей. Ведь нож, как предмет первой необходимости, как вещь, без которой мужчина никак не мог обойтись, дол­жен был стать и предметом местного изготовления. В глубокой древности охотники пользовались каменными и костяными ножами, на более позднем этапе исторического развития кость и камень заменяются железом. Однако выплавка и ковка металла требовала особого мастерства. Известно, что мастера-кузнецы были на Крайнем Севере довольно редки и пользова­лись большим уважением и известно­стью. Кузнечное дело нельзя считать, как, например, художественную обра­ботку меха, домашней промышленно­стью, это было уже ремесло, реме­сленная культура. И вот как раз на Камчатке, на севере ее западного побережья, в Пенжинском заливе, в рыбацком поселке Парень, вплоть до середины нашего века сохранялся и жил настоящий народный промысел по изготовлению охотничьих ножей. Не один кузнец, а целый поселок куз­нецов. К сожалению, этот интерес­ный ремесленный центр не привлек или слишком поздно привлек внима­ние исследователей и специалистов. Пареньские ножи, как об этом расска­зывают очевидцы и свидетели, не только отличались особой добротно­стью, были тяжелы и представляли собой настоящее охотничье оружие, но

они еще бывали и украшены. Укра­шали их гравированными рисунками на лезвиях — изображениями оленей, морских зверей, кочевых юрт, охотни­ков. Нетрудно догадаться, что харак­тер этих скупых графических рисун­ков был опять-таки близок и к наскальным писаницам, и к тем рисун­кам, которые мы увидели в тетрадках долганских школьников. Украшались и рукоятки, и деревянные, сделанные из сувеля ножны, на этот раз геоме­трическим орнаментом, близким к орнаменту меховых мозаик. Послед­ний из пареньских кузнецов умер в начале 70-х годов. Его последние ножи были просты, суровы, лишены украшений. Однако народ хранит па­мять о былых временах и о былых кузнечных ремеслах.

И еще одно замечательное мастер­ство процветало в недавнем прошлом у коряков. Это изготовление масок. Собственно, изготовление и примене­ние масок было присуще в той или


84





иной степени всем народам Крайнего Севера. Дело в том, что шаманам во время камланий требовалась макси­мальная театрализация внешности, лицо шамана закрывалось зачастую специальной маской. Интересны ша­манские маски эвенков и чукчей. Но особенно преуспели в изготовлении масок коряки. Типовая маска пред­ставляла собой человеческое лицо. Весьма наблюдательные и умевшие довольно точно передавать свои жиз­ненные наблюдения средствами искус­ства коряки не только не стремились к тому, чтобы маска воспроизводила ко­рякский типаж, а, напротив, прида­вали маскам характер скорее европей­ский: подбородок острый, лоб пока­тый, глаза круглые, нос крупный, сильно выступающий вперед. Там, где должны быть уши,'приделаны ремеш­ки, с помощью которых маска закре­плялась на лице. Маску обычно выре­зали из древесины любимого северя­нами дерева — ольхи. Ольха была

доступным материалом на все случаи жизни: ольховая кора давала прекрас­ную краску для ровдуг, в ольховом дыму коптили ровдугу и шкуры, мяг­кие ольховые гнилушки заменяли пе­ленки в колыбельках грудных младен­цев. Иногда для изготовления масок применялся кедровый стланик.

Изготовление масок приурочивает­ся к зимнему национальному празд­нику коряков «Хололо», одним из эпизодов которого является выступле­ние ряженых в .масках «Уля-У». Праздник проводится и в наши дни. Ряженые разыгрывают перед зрителя­ми маленькие смешные интермедии. После праздника маски отвозят в тундру и там бросают. Почему же бро­сают, а не хранят? А зачем хранить? Интересен ведь сам творческий про­цесс. Мы уже указывали на то, что северяне, северные кочевники на про­тяжении жизни многих поколений приучены к тому, что все меняется, все непостоянно, все временно. Кочевой

быт сформировал и особый психиче­ский настрой. Сохранялись, передава-

лись из поколения в поколение только особо ценные, трудоемкие изделия. Праздничная ольховая маска к ним никак не относилась.

С развитием современного мор­ского и воздушного флота географи­ческое положение Камчатки привело к тому, что эта отдаленнейшая вулкани­ческая территория стала превращаться в один из наиболее перспективных в экономическом отношении райо­нов Дальнего Востока. А это, в свою очередь, привело к росту насе­ления, к быстрому повышению куль­турных потребностей и культурного уровня.

Народное декоративное искусство также активно реагирует на эти пере­мены. С одной стороны, коренные

жители Камчатки: коряки, эвены, ительмены, чукчи, алеуты — пришли к пониманию того, что их народная национальная художественная куль­тура представляет государственную ценность, с другой — особо трудоем­кие изделия, как например те же мель­чайшие мозаики или ожерелья, цели­ком вырезанные из одного куска кости, создаются все реже и реже... Отделка предметов одежды, головных' уборов, сумок, торбасов мозаичными каймами все чаще заменяется отдел­кой бисером или даже стеклярусом: это броско, ярко, требует значительно меньших затрат труда и времени. Сам бисер часто нашивается не на ровдуж-ную или суконную полосу, как это предписывалось старинной тради­ционной техникой, а прямо на поверх­ность оленьей или нерпичьей шкуры. Теперь мастерицы заготовляют впрок не мозаичные, а бисерные полосы, В узорах этих полос можно найти сочетания цветов и даже ритма под-

смотренных скорее в русской, чем корякской или эвенской вышивке. Вместе с тем в глубине Камчатского полуострова, в селах Рекинники, Ачай-Вайям, Хаилино и в ряде других, еще можно найти замечательных ма­стеров древнего корякского народно­го искусства, среди которых есть и совсем еще молодые 25 — 30-летние художники.

Далеко на северо-востоке Камчатки, на Командорских островах, живет еще один удивительный народ этого дале­кого края — алеуты. Происхождение алеутов почти что неизвестно. Как по­лагал исследователь алеутского языка и фольклора В. И. Иохельсон, алеуты являются выходцами с американ­ского материка, одним из северных индейских племен, переплывших Бе­рингов пролив в поисках новых охотничьих угодий. Эта гипотеза верна в том отношении, что большая часть этого народа живет не у нас, на севере Камчатки, а на Аляске.

В недалеком прошлом алеуты бы­ли искусными мастерами во многих областях декоративного творчества. Тонкостью и изяществом отлича­лись алеутские плетеные из травы изделия — корзины, короба, таба­керки, и в особенности циновки «керьюх» различного назначения. Удивительным мастерством исполне­ния и большой декоративностью отли­чались алеутские шубы-парки, сде­ланные из птичьих шкурок.

Алеуты были также большими мастерами по художественной обра­ботке кости и дерева. Из кости и де­рева выполнялись, например, але­утские курительные трубки.

Но самым замечательным произ­ведением алеутского декоративно-прикладного искусства был охотни­чий головной убор алеута. Это было


86

87





поистине монументальное сооруже­ние, целиком выполненное, выдол­бленное из дерева, из целого куска. Та часть его, которая непосредствен­но надевалась на голову охотника и плотно прилегала к ней, имела форму конуса. Эта часть переходила в силь­но удлиненный, прямой, сплющенный с боков «козырек», надежно защи­щавший глаза охотника от солнечного света (что немаловажно при охоте на море), а лицо — от морских брызг. Высота конуса достигала 25 см, а дли­на «козырька», считая от вершины конуса, — 40—50 см.

Вся поверхность алеутской «шля­пы» была разрисована и раскрашена, чаще всего черной, голубой и темно-красной краской. Как и полагается, на охотничьем головном уборе изо­бражена была охота — морские и су­хопутные животные, водоплавающие и лесные птицы, на которых обычно охотились алеуты, изображались и

сами охотники-алеуты. Все эти изо­бражения густо покрывают поверх­ность головного убора. Они силуэт­ные, очень выразительные. По харак­теру их можно сравнить со знамени­той пещерной живописью глубокой древности, только в миниатюре.

В целом алеутские охотничьи го­ловные уборы — замечательные произведения народного декоративно-прикладного искусства и, в сущности, не уступают знаменитым чукотским гравированным клыкам. Разница лишь в том, что гравировка на клы­ках, как вид художественного твор­чества, продолжает развиваться и в настоящее время, а охотничьи голов­ные уборы алеутов сохранились толь­ко в музеях, да и то в очень неболь­шом количестве. Это позволяет на­деяться на то, что не ослабнет, не про­падет творческая сила подлинно на­родных художественных традиций — духовного богатства народа.

Великая река Дальнего Востока, Амур, протянулась через земли Амур­ской области, Хабаровского края по­чти на четыре с половиной тысячи километров. Ширина реки в нижнем течении достигает трех и более кило­метров. «Амур-батюшка», — уважи­тельно прозвали реку первые русские землепроходцы.

Со времен глубокой древности мо­гучая река кормила и одевала людей, живших на ее берегах: нанайцев, ульчей, удэгейцев, орочей, нивхов. Река кормила их замечательной и обильно здесь плодившейся красной рыбой: лососем, кетой, сомом, кожа которого эластична, крепка и потому шла на одежду.

Река воспитывала людей. Норови­стая, как горячий конь, она требовала от людей мужества, терпения, осмо­трительности, быстроты реакции; она воспитывала в людях доброту, готов­ность прийти на помощь, потому что с Амуром, когда он разбушуется (а это зачастую происходит внезапно), шутки плохи.

Река воспитывала и воображение, фантазию. Народное декоративное, связанное с трудом и бытом искусство народов Приамурья впитало в себя

ДОБРЫЙ ЗМЕЙ

образы реки, всего живого и полезно­го, что было связано с нею.

Но не одна только река была нужна людям. От солнца также зави­село немало. Это солнце приносило с собой весеннее тепло, когда приле­тали птицы, когда начинала нере­ститься и метать икру рыба, когда и тайга и все кругом по берегам Амура и его притоков расцветало, оживало, переполнялось птичьими и звериными голосами.

Так сложился образ солнечного змея, доброго дракона, который жил в небе и распоряжался как водой, так и теплом. В знак этого он имел птичьи крылья и голова его была увенчана птичьими перьями. Народное вообра­жение впитало образ реки с ее изви­вами, и средствами художественного осмысления, средствами искусства со­здало ее обобщенный образ в виде змеи. В орнаменте изображение змеи передавалось как спираль. Здесь, на берегах Амура, сложился и расцвел орнамент из завитков и спиралей.

Среди сходящихся и разбегающих­ся, сдваивающихся, параллельно теку­щих, криволинейных, спиральных форм, целого лабиринта разноцвет­ных круглящихся завитков просма-


89





триваются как бы вытекающие из них же и продолжающие, завершающие их движения, изображения животных, птиц, пресмыкающихся, рыб, насеко­мых. Ни у одного из соседствующих народов за пределами Приамурья и Приморья спирально-ле -[точный орна­мент не встречается более в такой яркой, чистой, отточенной и закончен­ной форме.

У нанайцев, ульчей, удэгейцев вы­шивка и аппликация были типично женским занятием. Художественной обработкой дерева и кости — мате­риалов, которые применялись при возведении жилых и хозяйственных построек, при изготовлении орудий труда, домашней утвари, рыболовных и охотничьих принадлежностей, —за­нимались мастера-мужчины. Однако женщины выполняли также и различ­ные изделия из бересты. Этот мате­риал, тонкий, мягкий, гибкий и эла­стичный, был им хорошо знаком и постоянно применялся для изготовле-

ния шаблонов при выполнении деко­ративных изделий из текстильных ма­териалов. В объемном, скульптурном решении архитектурной детали, в плавном и изящном изгибе ручки ковша или ложки, в плоскостном орнаментальном декоре берестяного короба, ковра или вышивки на праздничной одежде — везде одина­ковая пластичность и тесная взаимо­связь форм и линий.

В изделиях из бересты и текстиль­ных материалов эмоциональность уси­лена присутствием цвета., сверканием радостных, звучных, гармонично соче­тающихся тонов. Всеми цветами пере­ливаются фантастические деревья, подвижные побеги растений, покры­тые листьями и цветами.

Искусство резьбы по дереву у всех народов Приамурья имеет много об­щего.

У ульчей резьбу по дереву в про­шлом можно было встретить на жилых домах и амбарах, на дощатых

лодках и на санях русского типа, на мебели, посуде и утвари. В отдельных случаях резьбой покрывали ложа ру­жей, ножны для ножей, колотушки

для глушения рыбы, дощечки, на ко­торых женщины кроили свои работы, и те дощечки, которые подкладыва-лись под колыбель ребенка или слу-

жили для разглаживания швов во вре­мя шитья.

Ульчские мастера прекрасно владе­ли своим мастерством и разработали

несколько способов художественной обработки дерева.

Архитектурную резьбу иногда до-

полняли раскраской, применяя при

этом черную, красную и белую крас-

ки. Раскрашивали чаще всего детали амбаров — столбы, обрамления вен­тиляционных отверстий, объемные доски и т. п.

Несколько иначе выглядит и по-иному воспринимается декоративное убранство больших дощатых лодок,

которые у ульчей были в широком употреблении. Иной характер орна­мента на лодках объясняется прежде всего тем, что исполняли его женщи-

ны. Они переносили на лодки узоры, типичные для вышивки и аппликации. Кроме того, лодка считалась живым существом. На выдающейся вперед носовой части лодки изображали ее «глаза» — два декоративных пятна, по одному с каждой стороны.

Наиболее древним изображением глаза был круг, нарисованный черной краской. Позднее на месте глаза стали изображать либо крестообразную фи­гуру, либо ромб, вихревую розетку или еще более сложный узор. Встреча­лись лодки с глазами в виде пары петухов.

Но, пожалуй, наибольший интерес

представляет резной орнамент на по­суде — ложках, тарелках, а также на

коробках и ящичках. Еще полвека назад этот орнамент полностью сохра­нял свой древний характер.

Особого развития достигла резьба на посуде, употреблявшейся прежде на «медвежьем празднике».

Обычай проведения «медвежьего праздника» уходит в глубокую древ­ность. У множества народов не только Советского Союза, но и всего зем­ного шара медведь вызывал почти­тельный страх и пользовался особен­ным уважением. В единоборстве с медведем молодой охотник завоевы­вал себе общественное признание. Охотники верили в сходство медведя с человеком, в «человеческую природу» этого зверя. Эта вера имела под собой конкретные жизненные наблюдения охотников за повадками медведей. На­блюдения свидетельствовали о том, что медведь и умом, и поведением похож на человека, хотя в чем-то ему и уступает. Предполагалось, что мед­ведь — это человек, одетый в медве­жью шкуру. Стоит, дескать, содрать шкуру, и обнаружится человек. На­роды Крайнего Севера, говоря о мед­веде, называли его «дед», «старик», «хозяин тайги» или кратко — «он».

Медведь дружил с человеком. В корякской сказке заблудившийся во время пурги охотник набрел на медве­жью берлогу и был приглашен любез­ным хозяином обогреться и переноче­вать. Человек спал вместе с медведем в берлоге всю зиму, а когда настала весна, медведь выдал ему для подкреп­ления сил кусок собственного мяса и отпустил с миром.

Мы уже познакомились в одной из предыдущих глав со сказкой о мед­ведице, на которой женился человек-охотник. То же и в эвенкийской сказ­ке... Одна эвенкийская девушка заблу­дилась в лесу, попала в медвежью бер-













логу. Вскоре после этого она родила двойню: медведя и человека. Хотя оба ее сына росли и воспитывались вме­сте, все же, когда они стали взрослы­ми, человек стал преследовать медве­дя, вступил с ним в борьбу и в конце концов убил его. Умирая, медведь завещал своему брату —человеку:

«После того как меня похоронишь, устрой праздник «уркаган» (медвежий праздник). Собери много людей, чтобы они ели мои внутренности. Всех пригласи, никого не обходи и не забы­вай. Моя мать — человек. Поэтому голову, глаза, сердце не давай есть женщине: она не захочет есть своего ребенка. А мою голову похорони. На глаза сделай очки из бересты или из чего-нибудь другого. Их красиво вы-режь. Сними с головы шкуру, а на глазные отверстия надень очки. Тогда медведи никогда не будут трогать человека зубами».

И надо отметить, что эти сказочные запреты действовали в реальной

жизни в полной мере; женщины-севе­рянки не имели права есть и не ели сердце и другие внутренности мед­ведей.

Сущность «медвежьего праздни­ка», восходящего к древним охотни­чьим мистериям, заключалась в том, что выслеженного в лесу в начале охотничьего сезона или специально выращенного в неволе медведя уби­вали в определенный день и устра­ивали по этому поводу пир, длившийся иногда несколько дней и ночей подряд. При этом мясо медведя и часть съедоб­ных внутренностей варили и съедали, а голову и кости предавали захороне­нию, сопровождая все это особым обрядом, песнями, плясками — обра­щением к богам-тотемам, в том числе и к убитому медведю.

Для «медвежьего праздника» спе­циально делались большие ковши, украшенные скульптурой и орнамен­тальной резьбой, корытца для кормле­ния медведя, чашки, плоские тарелки,

Ручки больших и малых ложек рез­чики покрывали тонкой, изящной резьбой.

В боковой проекции амурская ложка чем-то напоминает и стрелу, и перо птицы: очень тонкая, безукориз­ненно прямая, она примерно с сере­дины начинает пластично выгибаться, образуя динамичную и сложную кри­вую.

Легкая действительно как перыш­ко, отполированная до блеска, амур­ская ложка свидетельствует о высокой культуре мастеров, создавших ее, об ах отменном чувстве ритма, владении Материалами, техникой обработки. На лопаточках некоторых крупных ложек Прорезывали отверстия в виде пары завитков.

Для хранения табака мастера ульчи делали низкие и плоские коробки уякэ, овальные, с накидной крышкой. В табачницах хранили также трубку и спички.

Для хранения различных домашних

94

вещей, инструментов, гвоздей мужчи­ны пользовались высокими овальны­ми коробками куркэ, стенки которых состояли из согнутой в форме овала тонкой дощечки.



Отправляясь в дальний путь, муж­чины брали с собой закрытую дере­вянную коробку полуовальной формы с выдвижными ящичками на одной из сторон.

Интересным образцом является ко­робка из древесины березы, окрашен­ная в черный цвет, принадлежащая ульчанке Росугбу Очу из селения Аури. Коробка была сделана ее отцом около 60 лет назад. Тулово коробки круглое, крышка выпуклая. Коробка покрыта выемчатой резьбой. Посколь­ку, очевидно, древесина была предва­рительно заморена, а затем покраше­на, резьба открывает нижний красно­вато-коричневый слой и орнамент смотрится красновато-коричневым узором на черном фоне. На каждой из боковых стенок крутая спираль запол-



92





сосуды для хранения ложек и сами ложки. На конце таких ложек иногда вырезали скульптурную фигурку мед­ведя, иногда две такие фигурки.

На ручках больших ковшей для медвежьего сердца нередко вырезали очень условные фигурки медведей в различных позах. Кроме медведей, на ручках ковшей встречались и другие фигуры, например рыбы.

Большим разнообразием отличался орнамент на цилиндрических сосудах коломо, во многом напоминавших та­кие же берестяные сосуды, а иногда и явно подражавших им. В коломо хранили ложки и палочки для еды. Узоры на коломо: крупные завитки, плотно прилегающие друг к другу, двойные спирали, переливающиеся ленты выполняли двумя способами — либо по гладкой поверхности дерева, либо по зарубцованной косыми или прямыми нарезками.

Поверхность одного из таких сосу­дов из села Койма разделена на восемь

горизонтальных поясков: одни из них узкие, другие — широкие. Четыре по­яска заполнены узорами в виде завит­ков и лент, остальные имеют нарезку из горизонтально и вертикально расположенных полосок. На двух та­ких поясках нарезка образует ряд прямоугольников, в которых горизон­тальные полоски чередуются с вер­тикальными. Все это говорит о том, что мастер, сделавший этот сосуд, стремился придать декоративным эле­ментам разнообразие, создать четкий ритм. К этому следует добавить, что здесь чередуются не только сами мотивы и различно расположенные нарезки, но и участки, окрашенные в черный цвет, с неокрашенными.

Ложки разделялись на малые (хоня) и крупные (уйхэ). Крупными (поварешками) размешивали пищу и вынимали ее из котла, малыми пользовались при еде. Те и другие, в отличие от европейских ложек, были плоскими, лишенными углубления.

няет собой всю плоскость, несколько заходит и на крышку коробки. Крышку покрывает удивительный ри­сунок из непрерывных, как бы цепля­ющихся одна за другую и вытека­ющих одна из другой ленточных форм, образующих в целом нечто вроде лабиринта. Вследствие густоты заполнения поверхности этот узор пе­рестает смотреться как узор и воспри­нимается как природная текстура ма­териала.

Крышка большой овальной шка­тулки из села Ухта, сделанная 90 лет назад, украшена тремя широкими спи­ралями, выполненными контурной резьбой. Спирали подкрашены ярко-красными и ультрамариновыми цвета­ми. Вместе с серой краской фона эти цвета составляют своеобразную деко­ративную окраску шкатулки.

Около 70 лет назад была также сделана изящная небольшая коробоч­ка из села Булава. Коробочка с одной стороны заовалена, с другой имеет прямоугольное завершение. Поверх­ность заморена до приятного темно-коричневого тона. Легкий графиче­ский, неглубоко взятый узор идет по предварительно обработанной поверх­ности графической линейной порез­кой.

Нанайцы, как и ульчи, покрывали резьбой внутренний столб жилища — бакса в верхнем и нижнем поясах, а иногда и посредине. В некоторых до­мах на столбах, кроме сходного с ульчским спирально-ленточного орна­мента, можно было встретить резные барельефные изображения кабана, медведя, косули, зайца, собаки, драко­на, змеи, лягушки и т. п. Одни из животных представляли собой само­стоятельные фигуры, другие входили в несложные по композиции сценки, например: погоня собаки за зайцами

или кабаном, встреча охотника с мед­ведем и др.

Спирально-ленточный орнамент на столбах выполнялся в различной тех­нике: четырехгранно- или двухгран­но-выемчатой резьбой. В мотивах этой резьбы встречаются знакомые нам скрученные веревочные, лентооб­разные спирали, завитки, цепочка, а в фонах — мелкие треугольнички, ко­сая насечка, рамки различной формы. Наблюдается перенесение в деревян­ную резьбу некоторых мотивов, ха­рактерных для вышивок.

Кроме столбов, внутри нанайских домов было много других резных деталей, а также украшенных резьбой предметов. И полки над настилом и приделанные к ним вешалки всегда бывали украшены резьбой. Даже крючки, предназначенные для веша­лок, искусно делались в виде голов каких-нибудь животных и птиц, боль­шей частью в виде утиной головки. «Глазки» нанайских лодок нередко представляли собой весьма сложные розетки, перенесенные на дерево с вышитых изделий и аппликаций. Узо­рами украшались не только части лодок, но и задняя доска (крестообраз­ные знаки, фигурки птиц). Помещен­ные на этой части узоры назывались «корги насади

1   2   3   4   5   6   7


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница