Жукова П. А. «падающее бытие» глеба самойлова




Скачать 173.32 Kb.
Дата09.08.2016
Размер173.32 Kb.
Жукова П.А.
«ПАДАЮЩЕЕ БЫТИЕ» ГЛЕБА САМОЙЛОВА:

ДЕКАДАНС В УСЛОВИЯХ ПОСТМОДЕРНИЗМА
Возможно, нелегко будет читателю данной статьи согласиться с мнением, что современный рок-исполнитель (для которого акт творения – это каждый раз медиация смерти) в своём словесном творчестве продолжает поэтические традиции, обозначенные ещё в пушкинскую эпоху оптимизма и романтического воодушевления. Вероятно даже, что попытка рассмотреть творчество Глеба Самойлова сквозь призму классического зарубежного романтизма или декаданса так же будет воспринята скептически: всякий литературоведческий жест в сторону отечественной рок-сцены напрасен, хотя бы потому, что речь о тексте песни не может идти как о полноценном поэтическом произведении, а музыкальный альбом далеко не в каждом случае и лишь с множеством оговорок может быть назван циклом. Но мы сообщаем, что равно готовы встретить как возмущённые, так и восторженные отклики и в случае необходимости (в меру своих интеллектуальных возможностей) предоставить убедительные комментарии к «тёмным местам» настоящего исследования. Но всё же заранее предупредим, что упоминанием декаданса и романтизма мы не ограничимся, а найдём так же точки соприкосновения (а для кого-то, может быть, провальные параллели) с творчеством Сергея Есенина, Леонида Андреева, француза Мишеля Уэльбека, вспомним Данте – все они в нашей работе будут объединены общими симптомами экзистенциального декаданса, который сольёт их голоса в единую проповедь созидающего пессимизма сильных.

Глеб Рудольфович Самойлов в течение 22 лет был одним из участников легендарной рок-группы «Агата Кристи» (1988-2010). Не будет преувеличением, если мы скажем, что совершенно особенный дух группы (мрачно-иронического, но завораживающего и по-своему обаятельного декаданса) питался и был жив творческой энергией Глеба Самойлова. Подавляющее большинство текстов создано им, музыка к песням так же нередко писалась им отдельно, либо совместно с Александром Козловым (клавиши) или с братом Вадимом Самойловым. Кроме этого, Глеб Самойлов находил время и силы заниматься сольным творчеством, а так же писать стихи. В 1990 году был записан и издан альбом «Маленький фриц», в 1992 году – «Свистопляска», который мы имеем в черновом варианте, так как студийная запись готового к выпуску альбома была утеряна. В 2006 году Глеб Самойлов вместе с поэтом и музыкантом Александром Ф. Скляром (группа «Ва-БанкЪ») подготовили концертно-театральную программу “Ракель Меллер - Прощальный ужин» в честь А.Н. Вертинского, с которой они выступают в Москве, Питере, и других городах по сей день. Поэтому вряд ли стоило ожидать от Глеба Самойлова тишины после распада «Агаты Кристи». Уже в 2010 году Глеб Самойлов и его новая группа TheMatrixx обеспечили нас новой ударной дозой смертельных откровений – дебютным альбомом «Прекрасное жестоко», исполненном в стиле «неопостготики», о котором до выхода альбома музыкальным критикам говорить ещё не приходилось. «Я придумал стилистическое определение нашей музыки – его можно воспринимать как в шутку, так и всерьез. Это неопостготика» [4] - не ожидает он однозначного отношения и к своему творчеству, так как строится оно по особым правилам эстетической и этической амбивалентности, требующей подвижного сознания себе в соучастники.

Амбивалентное зрение стало отличать жизнетворческую деятельность декадентов рубежа XIX – XX веков: свет и тьма, верх и низ потеряли свои привычные позиции и окружения, лишились очевидности, оказалось, что без падения не стать святым, не выйти к свету, не познав тьмы, и что всё прекрасное, кстати сказать – жестоко. Дантовская идея движения через ад к раю для декадентов стала крайне актуальной, ею они оправдывали свой образ жизни или мирили себя с действительностью, привыкая к роли мученика. Но насколько эта идея работает, никто им сообщить не мог – и в этом, на наш взгляд, заключалась вся драма их жизнебытия, которую вместить под силу оказывалось только поэзии. Глеб Самойлов продолжает традиции поколения падающих, в его творчестве звучат интонации Бодлера и Метерлинка и сам автор такой преемственной связи не скрывает.

Я иду дорогой паука

В некое такое никуда.

Это удивительнейший путь

В новое туда, куда-нибудь.

(«Дорога паука»)

Балансируя на грани между адом и раем, испытывать страх, но сохранять в себе силы и веру стоять до конца, страдать от темноты тоннеля жизни, но находить в страдании источник наслаждений, во тьме - смысл и правду, в жизни – путь искупления. Не зная, «что там за небом, кто там за кадром», не оставлять себе шансов на отступление и не оправдываться перед иными за свою «плохую игру». Пожалуй, именно такими смыслами должно срабатывать в нас творчество поэтов-декадентов, не увлекая в бездну, но показывая пример борьбы с ней. «Восторг вкушаю я из чаши испытанья,/Как чистый ток вина для тех, кто твёрд душой!» - как гордо и уверенно звучит голос Шарля Бодлера, это голос не проигрывающего, а готового идти до конца «до самой победы», чего бы это ни стоило. И в варианте активно-агрессивного декаданса Глеба Самойлова каждое стихотворение становится своеобразным уроком мужества:

Пускай в глазах кровавый бред,

И про запас один патрон,

Идём отрядом на чёрный свет,

И наши рядом, и смерти нет.

(«Отряд»)

Это путь для истинно живых, готовых гореть, чтобы из собственного пепла творить иные, лучшие миры. «Там, где подвиг, там и смерть» («Подвиг») и вариантов иных быть не может. Удивительно, но в таком понимании себя, окружающего, пути, на котором стоишь, Глеб Самойлов очень близок, на наш взгляд, и Сергею Есенину, каждый шаг которого предупреждали его собственные слова: «Здравствуй ты, моя чёрная гибель,/Я навстречу к тебе выхожу» и особенно тому Есенину, который писал: «Но коль черти в душе гнездились -/Значит, ангелы жили в ней». Это счастье сильных на бриллиантовых дорогах максимума жизни, но ведущих в тёмное время суток [5]. Истинно они живы, счастливы и сильны, конечно, для людей своего контекста и именно в них целит смыслами Глеб Самойлов, отбирая из массы - выдерживающих испытание жизнью: «кто-то сдался, кто-то свой».

Мы играем, во что захотим,

Мы упали и летим и летим…

Наиболее часто употребляемое местоимение «мы» в текстах Глеба Самойлова о нисхождении должно подсказать коллективность такого похода в небо задом наперёд и тем самым придать одинокому сил, сомневающемуся веру на пути, который не выбирают.

Но вера в то, «что в небо спускаются вниз» - опасна, и не может гарантировать спасения, Глеб Самойлов даёт себе в этом отчёт, поэтому продолжает так:

А куда, не знаем, до поры, до поры,

Мы слепые по законам игры.

(«Нисхождение»)

Игры эти – под знаком декаданса, где всё следует его противоречивой непредсказуемой логике. «Вот и весь прикол – танец или смерть/Или я спасён или мне гореть»(«Я вернусь»), но – «Летай, пока горячо,/Пока за полёты не просят плату» («Танго с дельтапланом»). Глеб Самойлов часто повторяет в интервью, что его творческая деятельность – «это взятие ответственности за каждое сказанное слово» [3]. Он предельно честен с собой и с теми, к кому обращается. В его «страшных сказках», куда он нас приглашает, нет лукавства: он заранее предупредит, «здесь так волшебно и опасно» – и прямо объяснит вероятные перспективы нашего пребывания в них, если, конечно, перспективы имеются:

Что позор, а что полёт

Всё дорога разберёт

И понесёт и по концам,

Кого-то чёрт,

А кто-то сам.

(Дорога)

Но жить с тревогой за себя посмертного тяжело, поэтому душа начинает требовать определённости уже здесь, вести активные поиски «светлого во тьме» и наоборот: «И в поисках крыши летает душа,/То в самый низ, то в самые верха» («ХалиГалиКришна»). В таких странствиях перестаёшь понимать, гибнешь ты или спасаешься, чей голос ведёт тебя: чёрта или ангела? Во сне встречаешь Крылатого Серафима, говоришь ему:

«Летим, летим, летим,

Я знаю, есть и ждет меня

Желанный мой причал,

Даруй мне путь, скажи пароль,

Я так о нем мечтал

Аусвайс аусвайс аусвайс на небо»

И слышишь в ответ от приближённого к Богу:



«Идет грядет

Последняя война,

Идет войной на тех, кто чист,

Проклятый сатана.

Летим со мной, летим со мной

С тобой мы победим.

Умрешь за Бога, наш герой,

И мы тебе вручим

Аусвайс аусвайс аусвайс на небо»

(«Аусвайс»)

В собственных сказках становится страшно. Уверенное и дерзкое «а я лечу наверх» тут же сменяется очевидным «или иду на дно». «Заберут на небо» или «отправят в ад»? Этим вопросом Глеб Самойлов пытается пробить небеса и вызвать на сакральный диалог Бога или того, «кто там вместо него», но «наш Бог ушёл в почётный отпуск/Жрецы ведут всемирный розыск» («Никто не выжил»). Небо пусто, «в небе одиноко и темно», поэтому - «я сбрасываю пепел в это небо» («Серое небо»). Но этот жест - более трагический, нежели кощунственный, и его без Ницше, предвестника декаданса, верно не понять. Бог умер, потому что не нашёл себе места ни в человеке, ни рядом с ним, и поэтому на небе вместо спасителя «затаился чёрный зверь/В глазах его я чувствую беду» («Чёрная луна»), небо больше не священно и способно оно теперь только на кары и месть. Выходит, человек лишён всего: неба, Бога, Любви, земли, истории – наступила эпоха симулякров, об очевидности которой всё чаще говорят современные философы (например, Жан Бодрийяр «Прозрачность зла», статьи и монографии Александра Дугина и т.д.).

Должно быть ночь,

Но не темно

Всё в этом городе кино

Сверкает купленным огнём…

(«В такси»)

Мы все попали в цирк,

И я один из вас.

(«Один из вас»)

Иного мы не заслужили: «Не вернётся чистая душа/В тело, где танцует пустота»(«Споёмте о сексе»). Излюбленная тема современного французского писателя и поэта Мишеля Уэльбека: «мы пусты, небо пусто тоже» [М.У.]. Оба – «активные пессимисты» (Глеб Самойлов с присущей ему иронией называет себя «жизнерадостным пессимистом» или «оптимистом, находящимся в вечной депрессии», говорит о том, что он, вероятно, «единственный в стране декадент, который любит жизнь»); оба стоят, на наш взгляд, на границе декаданса и экзистенциализма и с этой позиции смотрят на мир, захваченный «весёлой мутью» постмодернизма. «Мир – как дискотека», в котором ни Бога, ни любви – а потому и жизнь обоими ставится под сомнение: нечем её оправдать, не за что её отдавать.

В небо уносятся горькие жалобы

Траурных колоколов.

Плачут монахи, рыдают монахи,

Они потеряли любовь.

Прыгают плясом, задравши рясы,

От края до края зари.

Смотрят на небо и ищут по книгам

Следы настоящей любви.

Но где она живет,

Вечная любовь,

Уж я-то к ней всегда готов.

(«Вечная любовь»)

Небо молчит и не шлёт знамений, потому что мир ответил психоделическое ДА мракобесию и пустоте:

Психоделическое диско

Отдайся небу и умри.

И ждёт певица из Норильска

Кому отдаться по любви

<…>

Психоделическое диско

Ремикс из денег и любви

Поёт певица из Норильска

Что неба нет, как нет земли.

(«Психоделическое диско»)

Экзистенциальный мотив богооставленности реализуется в контекстах, удобных для падений. Эти контексты поэту диктует реальная действительность, однако ощущения безысходности и отчаяния в нём не рождает: сначала Глеб Самойлов предложит выпить бокалы крови за обаяние борьбы, а потом назовёт себя и нас королями и сообщит, что «король – король до конца,/А конец – всего лишь слово,/Гильотина – начало сна/Другого…» и что мы будем жить всегда извечной весной в холодном декабре, смертельно и везде («Мы будем жить всегда»). Весьма сомнительный оптимизм, скорее, горькая ирония, но, поверьте, именно таким образом он чаще всего находит себе выражение у Глеба Самойлова.

Так традиции декаданса сливаются с традициями экзистенциализма и рождают мощный и в то же время ироничный ответ постмодернизму, который следует, на наш взгляд, называть уже не «отдыхом культуры», не «прогулкой под дождём», а, скорее, настоящим «закатом» мира – «неспокойного покойника» [А. Дугин]. Пускай в небе все ходы записаны, дома все дела закончены, вся любовь проплачена, все счета закрыты, в небо все билеты проданы, но мы - достойно встретим финал на нашем радостном шоу («Билеты проданы»).

Пожалуй, главной чертой и особенностью творчества Глеба Самойлова является то, что всё в нём строится на контрасте и противоречиях, всё в его мире «обратно» - «жизнь наизнанку», «мир наоборот». Используется довольно специфическая и неожиданная лексика для той или иной описываемой ситуации, ироническая интонация, с которой произносится фраза, идёт вразрез с её содержанием, темп и настроение музыки не соответствуют теме песни, а то, что в ней происходит – часто вне логики: «На душе томительно легко,/Хочется кого-нибудь порвать<…>Хочется куда-нибудь любить» («Немного земли»), «И до боли небо он любил,/Разрывая звезды пополам./И кричали звезды от любви,/И орал от ненависти он сам» («Месяц»), «По небу дьяволы летят,/В канаве ангелы поют» («Ни там, ни тут»). Он соединяет лирику и иронию, высокое и низкое, злободневное и над-реальное: «Мы будем стоять одни,/Гордо стоять вдвоём,/стоять на вершине одни,/На вершине пищевой цепи». Глеб Самойлов в своём творчестве стремится разрушать все стереотипы, даже те, нарушение которых незначительно, незаметно – это, по его словам, может помочь ему что-то поменять в этом мире. Какое-нибудь нечаянное слово отзовётся в слушателе импульсом, который «даст ему мечту о чём-то ином и светлом» [3] и объяснит, что нужно делать, «даст надежду». «Возможно, я мыслю прямолинейно и инфантильно, – сообщает Глеб Самойлов, – но мне кажется, чем больше людей, мечтающих о другом мире, тем больше вероятность его рождения». И потом, в том же интервью: «Тема борьбы с постмодерном постмодернистскими же средствами — очень мне интересна и близка. Да, можно орать, рычать, кричать, что всё неправильно, а можно спеть. И когда это поётся — в голове возникает ощущение несовместимости, происходит разрыв шаблона». И когда, например, читаешь названия альбомов или песен: «Маленький Фриц», «Искушение маленького Фрица», «Прекрасное жестоко», «Майн Кайф?», «Неистовый Альфред» - действительно испытываешь изумление и некоторую радость, которой как будто нам радоваться запрещено… Выходит, и антипостмодернизм Глеба Самойлова парадоксален. И отчаяние его находит в жизни обещание светлого будущего.

Имея в виду ранее сказанное, мы вполне можем предположить, что по-настоящему серьёзным и страшным для Глеба Самойлова оказывается «падение в мир», а не падение в мире.



Вот не повезло

Ты упала в мир.

Не само событие рождения ужасно, а тот мир, который мы обречены встретить и условиям которого нам придётся либо подчиняться, либо противостоять, чтобы не только выживать, но и сохранять изначальное чистое в себе.



До твоей звезды

Миллионы миль,

Миллионы миль,

А этот мир чужой,

Это мир людей

Пребывание в мире не будет праздником жизни для тех, кто не захочет играть по его правилам, оно станет подобным «пляске смерти». Можно притвориться своей –



И всё получится,

И всё завертится,

Сначала весело,

Потом повесишься.

(«Весёлый мир»).

Глеб Самойлов даёт в своём творчестве ответ, почему мир может так не устраивать. И наверное, в текстах песен альбома «Триллер» его искать удобнее всего. Песни «Порвали мечту», «Кто украл мою звезду», «Звездочёт» объединяет общий романтический мотив порванной мечты: мечты о сказке здесь, мечты о рае там.

Меня и тебя невинные дети не встретят в раю

Мою и твою

Продали мечту

Купили мечту

Порвали мечту.

(«Порвали мечту»)

В том, что ада больше, жизни меньше виновен только сам человек. Можно догадаться, к кому Глеб Самойлов обращается в стихотворении «Вампиры» (у каждого из нас они - свои): «Заблокировали, гады,/Обрубают все концы./Улыбаясь, убивают/Благородные отцы» - и их соучастником становится каждый, кто предаёт светлый завет, данный нам до рождения. Они ведут себя так уверенно, в притворстве своём они так честны и чисты, что начинаешь опасаться, а не подчинили ли они себе и небеса:

И я готов был бы радоваться,

Если б не подозревал,

Что в рай попадут другие.

Не я, не мои друзья,

А лица тщательно выбранные

Утверждёнными сверху религиями.

(«Уже птицы падают с неба…»)

С убийством звездочёта, сжиганием слепых книг, волшебных слов, с уходом в никуда главных секретов и тайн погибает и романтика:

Романтика умирала долго

В агонии, корчах и муках.

За ней через стекло наблюдали

Люди в белых халатах.

Зеркальные стекла<…>

глушили звуки.

А зря, ее крик был прекрасен,

Как лучшая из песен,

Которой весь мир тесен,

С которой и смысл ясен.

(«Романтика умирала долго…)

Потерявший опору мир рождает в чутких предчувствие трагедии, краха. Чувство опасности в поэтических переживаниях Глеба Самойлова, пожалуй, самое яркое и настойчивое. С ним он обращается к Отцу:

Мой святой отец, мне уже конец,

Моя вечность умрёт на огне.

Я к тебе лечу…

(«Искушение маленького фрица»)

И снова противоречие: герой понимает, вернее, духовно предощущает, что играми на земле он не заслуживает себе счастья в вечности, но, падая, он вопреки хочет верить, что на дне обнаружит Его, того, кто объяснит ему, почему так.

Отец мой плачет,

Боже мой, не плачь,

Боже, я боюсь.

Ты ищешь и светишь,

Боже я вернусь,

Конечно, я вернусь,

Но ты не заметишь,

Ты не заметишь, как я вернусь.

(«Я вернусь»)

Невероятно трогательные и доверительные интонации появляются в текстах-песнях Глеба Самойлова, где он размышляет о правильности себя: быть может, правда, Такой ты не нужен «ни там, ни тут»? Тогда Глеб Самойлов снимает маски и обнажает душу в творческом эксгибиционизме. Мрачная тональность уступает место чистому лиризму. Сарказм и ирония – не допустимы в исповеди, гротеск – теперь ни к чему. И можно перестать быть героем.

Ты просыпаешься

С жизнью дружить

Форму наводишь

И делаешь вид,

А я – в форме себя…

Но в этих словах нет высокомерия и гордости человека, надменно и самолюбиво противопоставляющего себя податливой массе, иначе не последовали бы слова:



Если проснусь, то сразу себя:

Может, зря

Я это я, это зря.

Был бы другой, был бы легче,

Светлее, как днём.

Лирический герой страдает от самого себя, помня при этом, что его боль – это производная неизменная несбалансированной жизни, и таких раздавленных и распятых, как он, много. И снова даёт о себе знать тоска по другому небу, по иному времени, когда «можно было просто улыбаться»(«Серое небо»), когда не нужно было прятаться и притворяться, иными словами – тоска по началу детства, в котором всё впереди, но не сейчас и которое не знало ничего о «системах», «формах», «схемах». Там было «возможно всё/Бессмертие дружба любовь/Невинность ума и души» («Письмо»).



Все улыбаются.

Всё очень нравится.

Схема работает.

Формы меняются.

Я - не изменюсь.

(«Форма»)

Не желание играть по надуманным правилам даёт герою шанс прожить не дублированную жизнь.

Осознание того, что всё не так – не отпускает, память о весне мира обращает к собственному прошедшему, а оно заставляет бросать в пустоту напрасное: «А как бы мне новыми нитками сшить/Мой немыслимый путь…» или «…жизнь подлинней чуть прожить» («Звездочёт»). На наш взгляд, такой силы лиризма и драматичности честность поэта с собой в творчестве зарубежных декадентов не достигала. Ими (лиризмом и драматичностью) привычнее изъясняться, наверное, печальной душе широкого русского человека. Как раз именно исповедальностью и честностью внутренних интонаций строк, которыми говорит жизнь-поэта-на-земле, творчество Глеба Самойлова ближе русским символистам, возможно даже, Андрею Белому, но это крайне субъективное ощущение и мы признаём его необязательность.

По сценарию декаданса развивается в творчестве Глеба Самойлова любовь. Достаточно знакомства с текстом песни «На дне», чтобы убедиться в этом. Кажется, речь здесь идёт не об ожидании светлого чувства, а о подготовке к катастрофе, которая исключает выживание двоих: «кто тебе сказал, что здесь никто не умрёт?» («В открытый рот») – в «пьесах про смерть и про любовь» отношения «я» и «ты» превращаются в борьбу со смертельным исходом. Пострадать могут и третьи лица, по несчастной случайности оказавшиеся вблизи.

Когда бы нас не встретила любовь,

Мы будем к ней готовы всесторонне

Я буду знать, за что я полюблю

Такую же, как ты, когда найду.

А я ее найду наверняка

Любовь меня достанет повсеместно

Это желание любить – воина, охотника, убийцы, снайпера, мстителя, одержимого бездной:



Клянусь тебе, что никогда нигде

Ты больше не услышишь обо мне

Лишь сне во сне

Кошмарном сне

На дне mein lieben

На самом дне

Лирического героя разрывает страсть к женщине и одновременно страсть к пропасти – лишь в моменте стремительного падения с сумасшедшей высоты возможно для него счастье любить, «а что потом – известно, но пока…». О такой любви писал Кнут Гамсун – вспомните «Пана»:



Когда бы нас ни встретила любовь,

Я буду знать, на что она похожа

Она во всем похожа на тебя

Она уже с рождения моя

Она меня полюбит как и ты

Она сама взойдет ко мне на ложе

Возьму ее и в море утоплю

За то, что я тебя еще люблю

(«На дне»)

Комментарии излишни: когда Саломея танцует – головы летят, ироды сходят с ума.

«Ты куда летишь, печальный призрак?/Вот он я, готический твой принц» («Садо-мазо») – это ироничное приглашение на танец: палач распознал жертву – пришло время взрослеть – «Девочка, девушка, женщина -/Стадии смерти за одну ночь./От железной любви не бывает лекарств,/От железной любви не помочь» («Пулемёт Максим»). Такая любовь приходит сразу: ранами, болью, кровью – с мечом. «Я помню раз, навеселе,/Влетел в твоё окно./Я был со шпагой, на коне» («Навеселе») и – «я тебя люблю за то, что ты не любишь меня, я тебя убью, как только поменяю коня» («Истерика»). И никогда не ясно, «кто, кого любил» и «кто, кого убил» - «нас завтра подберут или не найдут совсем» и под взрывы траурного фейерверка «нас к маршалу внесут на одном большом щите» («Новый год»), и только после возможно «мы» - примирение в совместном созерцании руин:

Теперь ты можешь знать, что мы летали,

Ныряя со смертельной высоты,

И колокол стонал, а мы играли

Я падал, падал, падала и ты.

(«Триллер»)

Раздельность не ищет пары, но ищет в смертельном венец. Скорее всего, Глеб Самойлов по-декадентски не верит, что данная нам заражённая реальность может быть готовой к совершенной любви: она не для высоких и сильных чувств, она для них слишком груба, в суете земной жизни несложно даже прозевать смерть, а это значит - лишить себя надежды на тоннель, в конце которого обычно появляется свет.

Любовь в условиях тотальной несвободы невольно становится союзницей Космоса, который в творчестве Глеба Самойлова главный неприятель Земли и человека. Любовь закружит в танце, увлечёт игрой в девочек и мальчиков



Когда сквозь дебри экзистенции,

Мы танцевали ча-ча-ча,

Мы проникали вглубь концепции,

Не замечая палача.

…подведёт к роковой черте, подаст ключ и укажет на дверь, за которой – грозовое небо и Космос, жаждущий возмездия.



<Я>нарисовал на небе свастику,

И небо нам открыло дверь.

<…>

И вдруг нахлынуло огромное,

Бабахнуло над головой.

Вот так нежданно и негаданно

И облажались мы с тобой.

(«Целовались и плакали»)

Фантастическое желание любить и быть вместе упирается в «слишком человеческое», не находит себе свободы и начинает «смутной пугливой радостью бродить в сердце» (К.Г.), пока не разбудит в нём «тролля» Генрика Ибсена или «зверя» Леонида Андреева. У Глеба Самойлова тролль и зверь внутри нас - это Гитлер, жестокий любовник-убийца. Именно поэтому в текстах Глеба Самойлова о любви легко встретить фашистскую символику.«У нас есть Гитлер,/Электрический Гитлер,/Музыкальный Гитлер, сексуальный Гитлер» («Гитлер») – которого не так сложно разбудить. Лирический герой и сам автор помнят об этом, поэтому любимых заранее подозревают в предательстве или измене: «Пой, только не надо врать,/Что nicht verstehen,/Я знаю ты – Гитлер» («Снайпер»), «У тебя неверные глаза,/Ты меня предашь,/ты всех предашь» («Опасность»), «Гитлер, ты мне муж, но ты мне враг./Ты нехороший и теперь тебе капут» («Последний подвиг Евы Браун»). Не жди от любви ничего хорошего, она беспощаднее и злее фашиста.

Этот немотивированный страх заставляет жать курки, затягивать петли, рвать сердце, устраивать истерики, танцевать на краю, ломать двери в темноту и в предсмертном состоянии ума и духа, мрачно ликуя, срывать стоном голос: «это кайф – убийца, так нельзя и страшно» («Такой день»). «Вот и нет любви!». Любовь, когда говорит «да» – конец всем и всему. Она, грешная, яростная, торжествующая, доведёт до последнего предела – сбросит вниз. Но ты не успеешь разбиться, потому что по логике декаданса, только достигнув дна, - ты наконец воспаришь: «я умираю с новой силой – я опять живой» («Крошка») и готов «бить больней».

Возможно и иное развитие, без человеческих жертв, но со страшной мукой в сердце:

На точке двух миров

Стояли мы в огне.

Пылали облака, и ты сказала:

"Давай убьем любовь,

Не привыкай ко мне.

Давай убьем, пока ее не стало…».

(«KillLove»)

Договорились…И оба канули в алкоголь. Увязли в чудесах миров Гойи: «Сердце и печень», «Такая ночь», «Водка». И жизнь ставит союз «и» между состояниями, о которых писал Пушкин: «Мы же – то смертельно пьяны,/То мертвецки влюблены!». «Ловя на мушку силуэты снов,/Смеется и злорадствует Любовь,/И мы с тобой попали на прицел» («Чёрная луна») - и избранности своей не избежать. Чем больше сопротивления любовь встречает, тем яростнее её атаки: «Запишу я всё на свете,/Все твои блатные жесты,/Чтобы ты попала в сети,/Чтобы мы висели вместе» («Дорога паука»). «Если ты сможешь – возьми,/Если боишься – убей», однажды полюбив – становишься преступником на веки, потому что «всё, что я взял от любви – право на то, что больней» («Сны»). Страданиями любовь питается, болью она живёт.

Часто приходится слышать, что литературу, пропагандирующую подобные настроения, стоит избегать, не раз автору статьи высказывали мнение, что такой её вообще не должно быть: ведь искусство душу должно облагораживать и сообщать ей радость от временного обитания на земле, а не искушать. Поэт, чья мысль слепа сомнением и грустью, свет распознать на своём опасном пути не в силах, а потому не иди за ним…Упадочное в литературе принято осуждать, как модно сегодня ругать современное искусство. Всё, что ставит жизнь под вопрос – вредно. Но едва ли казённый оптимизм, внушаемый современной идеологией «банального прогресса» здоровее.



Мы рискуем утверждать, что общение с авторами, не позволяющими нам «забывать про бездну, которая нас окружает» - необходимо, тем более, сегодня. Глеб Самойлов и те, с кем он, учат нас быть сильными и «сохранятьхорошее настроение среди худого устроения» [2]. Их смех – мощное утверждение жизни; ирония, по-экзистенциалистски, – средство преодоления абсурдности бытия. А их слёзы напомнят нам о том, чего потерять никак нельзя. Наверное, не так уж ужасно высказывание французского философа-постмодерниста: «Лучше погибнуть от крайностей, чем от отчаянья» [1].
Литература


  1. Бодрийяр Жан. Прозрачность зла. Пер. Л.Любарской, Е.Марковской. М.: Добросвет, 2000

  2. Ницше Фридрих. Человеческое, слишком человеческое.

http://lib.ru/NICSHE/chelowecheskoe.txt

  1. Интервью Глеба Самойлова для газеты «Завтра» (2011 г.). «Мечта о новом мире». Беседовали Андрей Смирнов и Андрей Фефелов.

http://www.zavtra.ru/cgi/veil/data/zavtra/11/895/81.html

  1. Интервью Глеба Самойлова для KMnews (2010 г.). Беседовал Денис Ступников. http://g-samoiloff.ru/gleb-v-presse/

  2. «Горят над нами, горят,/Помрачая рассудок,/Бриллиантоые дороги/В тёмное время суток» - строки из стихотворения поэта Ильи Кормильцева, которое было написано в своё время для группы «Наутилус Помпилиус». Илья Кормильцев был хорошим другом Глеба Самойлова, и его смерть (2007 год) стала большим потрясением для Глеба, это событие явилось переломным в его жизни - признаётся сам музыкант. И именно «Бриллиантовые дороги» - стала единственной чужой песней, которую Глеб Самойлов иногда исполняет на концертах.




Жукова Полина Александровна – студентка 4 курса филологического факультета КубГУ


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница