Из истории распространение Ислама на Северном Кавказе




Скачать 492.61 Kb.
страница1/2
Дата19.06.2016
Размер492.61 Kb.
  1   2
 

Из истории распространение Ислама

на Северном Кавказе

Распространение ислама началось с Северного Кавказа. В 642 г. арабы-мусульмане, пройдя через территорию современного Азербайджана, вступили в пределы Северного Кавказа, на землю Дагестана. Противником монотеизма здесь, как и на большей части оккупированных к тому времени арабами земель, были языческие верования, обнаружившие поразительную живучесть, даже столкнувшись со столь энергичным и сильным противником, как ислам..

Более того, язычество здесь заняло крайне устойчивые и долговременные позиции, до сих пор отчетливо проявляющиеся в бытовых народных верованиях и представлениях, существующих поныне наряду с монотеизмом, а зачастую и в виде него .

В данной ситуации культ народных родоначальников, национальных святых, культ предков достигал максимально возможных стадийный форм. Кроме того, этническая этика практически всех народов региона издревле включала в себя неписанные традиции почитания старших, их личного примера, слова и совета. Отсюда недоверие к новому, и медлительность любых социально-культурных модификаций, в том числе, и в первую очередь, в сфере религиозной.

В северокавказских политеистических воззрениях превалировал фетишизм, анимализм, тотемизм, шаманизм, вера в магию, почитание умерших предков, то есть те формы религии, которые свойственны всем народам на ранних этапах исторического развития. Фетишистские верования получили широкое распространение и у народов Карачаево-Черкесии, в том числе «поклонение отдельным деревьям, камням, очагу». Большое значение здесь предавали различным «оберегам» - талисманам, амулетам, которым приписывались защитные свойства. В ходе археологических работ на территории республики было обнаружено множество предметов, имевших подобное предназначение.

Особое место занимал культ предков, в основе которого лежит представление о том, души умерших предков небезразличны к судьбе живущих родственников и имеют возможность повлиять на происходящие в их жизни процессы. Обширное распространение здесь получили различные земледельческие и скотоводческие культы. Были развиты политеистические мифические представления, включающие в себя предания о пантеоне божеств, имеющих четкую иерархическую структуру во главе с «главным», верховным божеством, охватывающие так же сказания о различных демонических существах.

В итоге начавшаяся 1400 лет назад исламизация Северного Кавказа полностью не завершена и поныне.

На Северном Кавказе ислам столкнулся не только с язычеством, но и с христианством, которое стало распространяться там (среди адыгов) еще в VI в. и благодаря усилиям византийского императора Юстиниана I (482/83-565 гг.) заметно интенсифицировалось. Этому содействовала сильная в то время в военном отношении Грузия. С XVI в. проводником христианства (православия) стала Россия. В регионе спорадически возникали конфликты между двумя монотеистическими религиями, которые в конце концов завершились победой ислама. Христианству остались привержены лишь осетины (оно начало распространяется среди них с XII в.), впрочем, примерно 30% этого этноса являются последователями пророка Мухаммада. Главной причиной успеха ислама стал внешний фактор. Привнесенный извне ислам изначально опирался на мощь внешних сил - арабов, персов, монголов или турок (2). Разумеется, нельзя игнорировать и такие способствовавшие его принятию причины, как простота обращения, освобождение новообращенных мусульман от налогов, которые накладывались арабами на завоеванное население.

Исламизация восточной части Северного Кавказа шла с юга на север. В таком " порядке приобщались к исламу живущие там этносы: в VII-X вв. - лезгины, табасараны, рутульцы, в XI-XIII вв. - агулы и лакцы, к концу XIV в. мусульманами стали даргинцы, ногайцы и ряд других этносов, в XIII-XV вв. - кумыки и аварцы, к концу XV в. - чеченцы-аккинцы и андо-цезские народы (3).

Что касается времени распространения ислама среди непосредственных соседей Дагестана - вайнахских народов (чеченцев и ингушей), то на этот счет существует несколько взаимоисключающих точек зрения. Одни настаивают на VII в., когда с исламом эти народы знакомили арабы, другие считают, что исламизация началась во второй половине XVI в., когда в ислам стали добровольно переходить чеченские тейпы, обосновавшиеся в долинах крупнейших рек - Сулака, Сунжи, Аксая (4).

В центральную и западную части Северного Кавказа ислам пришел с севера и с востока. По некоторым данным, которые идут вразрез с версией, принятой в официальной осетинской историографии, часть аланов (прародителей осетин) обратилась в ислам еще в VII в. В конце XIV в. обратить в ислам адыгов и аланов пытался хан Тимур (1336-1405 гг.).

В XV в. возникла следующая волна исламизации, связанная с установлением в западном Черноморье турецкого господства. Экспансия турок на Северном Кавказе шла под лозунгами ислама. В XVI в. уже значительная часть адыгов и аланов перешла в ислам. Среди аланов в ислам (пусть и в поверхностной форме) чаще всего переходили представители высших классов, в то время как в низах, среди крестьянства, преобладало христианство.

Размежевание по конфессиональной линии произошло и в Кабарде, общество которой также раскололось на мусульман и христиан, которые тяготели к России, начавшей к тому времени экспансию на Кавказе.

Невозможно назвать столетие, когда Северный Кавказ стал по преимуществу мусульманским, поскольку процесс исламизации был асинхронным. В Дагестане ислам утвердился в конце XVI в., что связано с переходом в него большинства местных феодалов. В Кабарде ислам стал доминирующей конфессией среди местной феодальной элиты на рубеже XV и XVI вв. (при этом к началу XVII в. "основная масса адыгов" продолжала "придерживаться своих древних полуязыческих, полухристианских верований"(5)). "...Ислам выступал для адыгов не как альтернатива, а как дополнение, лишнее подтверждение правильности их народной этики и морали"(6). В XVIII в. вошедшая в 1774 г. по российско-турецкому Кючук-Кайнарджийскому договору в состав Российской империи Кабарда (обе ее части - Большая и Малая Кабарда) была уже мусульманской (7). На территории Чечни и Ингушетии ислам утвердился к началу XIX в.

На Северном Кавказе возобладал суннизм. Распространение второго по значимости в мусульманском мире направления, шиизма, ограничивалось южными районами Дагестана, где и по сей день проживают 80 тыс. исповедующих шиизм азербайджанцев (8). Здесь утвердились два мазхаба (так именуются суннитские богословско-юридические школы) - ханафизм и шафиизм.

Ислам на Северном Кавказе неоднороден. Хотя его воздействие на общественно-политическую жизнь является общей чертой всех местных мусульманских этносов, различия между его восприятием на региональном и этническом уровне сохраняются. Тому можно назвать две причины. Первая связана с количественной характеристикой: на востоке Кавказа ислам глубже укоренился в сознании людей, в их поведенческих нормативах. Вторая причина состоит в том, что в регионе, в особенности в его восточной части, утвердились суфийские братства.

В суфизме сохранилась имеющая ключевое значение устойчивая связка мюрид (ученик, последователь) - наставник. Отсюда еще одно наименование северокавказского суфизма - мюридизм. В отдельных случаях роль наставника принадлежала не конкретному религиозному авторитету, а постепенно сложившейся в суфийских братствах бюрократической структуре.

Между "обычным" исламом, его суфийской интерпретацией и традиционными верованиями сложился своего рода баланс, который в немалой степени обеспечивал стабильность в обществе. Не возникало непреодолимых противоречий и между исламом и христианством, которое к тому времени исповедовало большинство осетин, а также часть кабардинцев.

Как же трансформировался ислам за период кавказских войн, насколько возросло его влияние на общество, какую роль играл религиозный фактор в российско-кавказском противостоянии и каким образом повлиял он на последующую историю региона, менталитет и поведение населяющих его мусульман?

Русская военно-политическая экспансия c переменным успехом шла с первой четверти XVI в. Ее векторы часто менялись: они были направлены то на восточную, то на западную часть Северного Кавказа. Российское наступление осуществлялось в условиях конкуренции с мусульманскими государствами - Турцией и Ираном. Борьба за влияние на Северном Кавказе обострила межэтнические отношения в регионе, что было связано в том числе с вынужденными внутренними миграциями, ставшими причиной борьбы между различными этносами за плодородные земли и пастбища.

Если мусульманское духовенство Кабарды призывало к джихаду против России, то перешедшие в ислам местные феодалы, недовольные жестким давлением со стороны единоверцев-турок, были готовы сотрудничать с Россией, которая, в свою очередь, не видела в конфессиональных различиях непреодолимого препятствия для общих антитурецких действий. Таким образом, вплоть до конца XVIII в. ислам не был активной идеологией сопротивления внешней экспансии, как не был он фактором консолидации отдельных этнических сообществ, не говоря уже об общекавказской солидарности, корни которой некоторые нынешние мусульманские идеологи Северного Кавказа пытаются отыскать именно в Средневековье.

Ситуация начала меняться в конце XVIII столетия, когда Российская империя взяла курс на установление своего господства на всем Северном Кавказе включая его наиболее исламизированные восточные области - дагестанские княжества, а также территории, заселенные вайнахами. В каком-то смысле прав израильский исследователь М. Гаммер, считающий, что император Павел I "сознательно перешел от вмешательства (на Северном Кавказе. - А. М.) к захвату и открытому столкновению с исламским миром... и мусульманскими племенами"(16).

В этот период истории российско-кавказских отношений значение исламского фактора возросло, он начал оказывать сильнейшее воздействие как на внутреннее положение в кавказских обществах, так и на их противостояние могущественной христианской державе, частью которой он со временем стал. "В середине XVIII в. начинается широкая колонизация Северного Кавказа.. Именно в этот период были посеяны семена, которые взрастили там "гроздья гнева""(17). Пользуясь выражением американского исследователя Р. Конквеста, основная "жатва скорби" была собрана на территории нынешних Чечни, Дагестана, в меньшей степени Кабарды.

Начало активному военному сопротивлению российской экспансии было положено в 1785 г. чеченцем Ушурмой, прославившимся под именем шейха Мансура. Его борьба против России проходила под религиозными лозунгами. Воины Мансура, впоследствии дагестанских вождей Гази-Магомеда, Гамзат-бека, а с 1834 г. знаменитого имама Шамиля, сражаясь под зелеными знаменами ислама, вели священную войну - джихад (или газават). Относительно даты начала газавата, а также конкретного духовного авторитета, его провозгласившего, существуют разные мнения. Одни считают, что в Чечне газават был провозглашен в 1824 г. прибывшим туда из Дагестана будущим имамом Гази-Магомедом, который "требовал от населения оставить адат и обратиться к шариату, смелее перейти от тариката к газавату"(18). По другим источникам это произошло 1829 г. В последнее десятилетие опубликовано несколько работ, авторы которых связывают начало газавата с именем имама Шамиля.

Думается, конкретизация даты "официального" объявления священной войны особого значения не имеет. Скорее всего идея "исламского сопротивления" возникала среди определенной части кавказских мусульман спонтанно, постепенно охватывая все более широкую территорию.

Военные действия на Северном Кавказе растянулись на три четверти века, и их завершение в 1859 г. сдачей имама Шамиля (в 90-е годы XX столетия среди кавказских мусульман стала распространяться версия, что Шамиль отнюдь не капитулировал, а по договору с российской администрацией отправился в хадж транзитом через столицу империи С.-Петербург) отнюдь не означало полного замирения.

Как и ее противники, Россия также использовала в войне религиозные лозунги, вела среди своих солдат, среди проживавшего в предгорьях Кавказа русского населения антиисламскую пропаганду. Попытки обращения горцев в православие успеха не имели. Относительно удачным во второй половине XVIII в. стало обращение в православие кабардинцев, чеченцев, мигрировавших из родных мест в приграничные с Северным Кавказом районы России. Местные старейшины требовали возврата беглецов, чему противилась российская администрация, мотивируя в частности свою позицию тем, что они приняли другую веру. В конце 70-х годов XVIII в. губернатор Астрахани даже выступил с предложением отправить беженцев из Кабарды в Сибирь, чтобы избавить их от претензий кабардинских князей. Единственным кавказским народом, бульшая часть которого перешла в христианство, стали осетины, у которых вследствие этого возникали проблемы с мусульманским окружением, в том числе с ингушами. В 1762 г. в С.-Петербурге было решено привлечь новообращенных осетин и кабардинцев на службу в строившемся в районе Кизляра форте, который планировалось впоследствии использовать также и как центр православного миссионерства.

Христианизация на Северном Кавказе так и не превратилась в один из главных инструментов российской политики. Напротив, российская экспансия стимулировала исламизацию на Северном Кавказе, в известном смысле способствовала консолидации внутри различных этносов, а также между ними. Можно провести определенные аналогии с ситуацией в этом регионе в 90-е годы XX в. Об этих параллелях еще будет говориться в главах, посвященных современности. Здесь приведем лишь красноречивое высказывание первого чеченского президента Д. Дудаева (1944-1996 гг.): "Россия... вынудила нас стать на путь ислама"(19).

Однако, уделяя большое значение джихаду, в значительной степени через который народы Северного Кавказа начинали воспринимать ислам, нельзя игнорировать и само по себе продолжение исламизации, отличавшейся, как и в прежние времена, противоречивым характером. "Если внимательно отнестись к документам, - подчеркивает М. Гаммер, - то становится совершенно ясно, что джихад носил чисто теоретический, символический характер. На практике священной войне отводилось второстепенное место... На первое Мухаммед аль-Яраги и его последователи ставили утверждение шариата, искоренение адатов"(20). Интересно, что примерно такую же оценку, но уже шейху Мансуру дает сотрудница Лондонского университета Анна Зелькина, которая считает, что "сам он (шейх Мансур. - А. М.) считает своей миссией скорее религиозную проповедь, чем военные действия"(21).

Но участники джихада воспринимали его не только и не столько "теоретически". Он был для них каналом восприятия ислама, политическим лозунгом, руководством к практическому действию. Израильский ученый акцентирует внимание на дагестанском духовном авторитете, но, пожалуй, не меньше заботились о шариате и шейх Мансур, и имам Шамиль, которые видели в установлении "истинного ислама", в создании исламского государства и свою конечную цель, и одновременно главное средство для достижения победы на русскими.

Исламизация шла нелегко. Более того, в ряде случаев она встречала сопротивление, и тогда шейх Мансур истреблял непокорных. Известны случаи уничтожения им целых деревень. Начиная с деятельности этого чеченского шейха, сопротивление русским шло одновременно с борьбой против язычников, а впоследствии и против тех мусульман, которые предпочитали следовать традиционным обычаям и адату, чем более жесткому и требовательному шариату. Эта "борьба на двух фронтах" не привела к окончательной победе: подобно тому, как Северный Кавказ не покорился полностью России (о чем свидетельствует хотя бы поведение многих тысяч горцев в годы немецкой оккупации во время Великой Отечественной войны), сами кавказцы, став бульшими мусульманами, тем не менее сберегли верность своим неисламским традициям.

Кульминацией исламизаторских усилий XIX в. стала попытка (которую, несмотря на неудачный финал, можно назвать выдающейся) создания имамом Шамилем на территории современного Дагестана исламского государства.

Сегодня Шамиль в России дважды идеологизирован: во-первых, кавказскими, прежде всего чеченскими и дагестанскими инсургентами - как символ сопротивления России, во-вторых, конформистски настроенными кавказцами - но уже как символ возможности достижения согласия между Россией и Кавказом. Оба подхода имеют право на существование. Шамиль действительно воплощал борьбу против России. Но, будучи авторитетнейшим кавказским вождем, он осознал и бесперспективность борьбы против нее. Во всяком случае, он не переоценивал ни собственных возможностей, ни поддержки со стороны мусульманского мира. Он достойно закончил свою карьеру главного оппонента России, чем заслужил уважение ее политиков и военных.

Но Шамиль сражался не только против России, но и в принципе против иного, отличного от ислама мировосприятия образа жизни. На одном из светских раутов в Калуге, куда Шамиль был сослан по указу императора, он был "очень изумлен присутствием на вечере особ прекрасного пола не только с открытыми лицами, т. е. без чадры, но даже с весьма оголенными плечами"(22). Это может показаться частностью, тем не менее хорошо известно, что "женский вопрос" всегда был своего рода лакмусовой бумажкой, позволявшей определить, насколько менталитет того или иного мусульманина, общественной группы коррелирует с их восприятием мира через призму ислама. Для Шамиля ислам не был лишь идеологией сопротивления, а вообще его мировоззрением, которое он утверждал среди ближайших соратников и которое мечтал воплотить в основанном на принципах исламской справедливости государстве - имамате.

Создавая имамат, Шамиль ввел схожую с раннеисламской налоговую систему с упором на закят и харадж - благотворительный и поземельный налоги, ввел шариат, на котором был основан созданный им низам - свод законов и предписаний, регламентирующих устроение и порядок в обществе, поведение мусульманина.

Выступая за реализацию установок догматического ислама, Шамиль оставался еще шейхом накшбандийского тариката, мюридом своего наставника Джамал ад-Дина аль-Газикумухи. Его, если можно так выразиться, "двойная" позиция в обществе (шейх Мансур тоже был накшбандийцем) в известном смысле снимает вопрос о том, насколько правомерно с точки зрения суфизма участие его духовных авторитетов в общественно-политической жизни. В 90-е годы XX в. эта проблема вновь дебатировалась, и один из ведущих исламских идеологов Дагестана, в целом Северного Кавказа амир Исламской партии возрождения (23) А. Ахтаев однозначно утверждал: "Суфий должен быть политиком!"(24). Двойная исламская идентичность Шамиля наглядно свидетельствует об отсутствии непримиримых противоречий между умеренным догматическим исламом и тарикатизмом, что позволяет говорить о северокавказском исламе как о едином, хотя и внутренне гетерогенном культурном комплексе. (В русской армии были офицеры, которые делали правильные заключения относительно идеологии и практики Шамиля. Так, командующий войсками на Кавказской линии и в Черномории генерал-адъютант П. Граббе, характеризуя учение Шамиля, среди основных его установок выделял "всеобщее равенство, истребление ханов и всяческой наследственной власти, необходимость поголовного ополчения против неверных для поддержания свободы гор и чистоты магометанской веры"(25).)

Подобно шейху Мансуру Шамиль ставил своей целью не просто отпор российской экспансии, но утверждение на Северном Кавказе (на территории современных Дагестана и Чечни) исламских норм организации общества, введение шариата. Как и Мансур, он порой силой навязывал шариат горцам (известны его письма с угрозами в адрес тех, кто отказывался принимать шариат). Признавая искусственность, даже спекулятивность аналогий, нельзя не согласиться с тем, что идея имамата вновь оказалась востребованной в конце XX в., на этот раз во имя противопоставления мусульманского Северного Кавказа уже неимперской и несоветской России.

Шамиль был и религиозным, и политическим, и военным лидером, что обеспечивало ему исключительно высокий уровень харизмы, которая простирается в историческом времени. Как проводник идеи исламского государства и борец за его создание кавказец Шамиль может быть уподоблен алжирскому эмиру Абд аль-Кадиру, приблизительно в то же время (1832-1871 гг.) отстаивавшему независимость своей страны от Франции и побежденному ею (26); главе повстанческого движения суданцев против англичан (1881-1898 гг.) Мухаммаду Ахмаду, объявившему себя исламским мессией - махди и также боровшемуся за создание исламского государства; вождю ливийского сопротивления итальянцам Омару аль-Мухтару (1922-1931 гг.) и др. Имам Шамиль не является исключением. Как не является исключительной по отношению к остальному мусульманскому миру исламская традиция на Северном Кавказе (и на постсоветском пространстве вообще).

В этой связи вопрос об исламе на территории Российской империи, впоследствии Советского Союза, о постсоветском исламе может быть поставлен шире: правомерно ли акцентировать его специфику сравнительно с исламом на Ближнем Востоке, в Северной Африке и т. д.? В последнее десятилетие это пытаются делать многие российские, в том числе кавказские политики и ученые, причем большинство придерживаются мысли о своего рода "самобытности" постсоветского ислама (27). Думается, что под такой позицией существует четкая прагматическая основа - убедить общество, зарубежных соседей, а возможно, и самих себя в том, что "особому" постсоветскому исламу чужды такие проявления, как политическая ангажированность, фундаментализм, носители которого являются "мутантами" (бандитами, террористами, экстремистами и пр.), борьба и уничтожение которых - нормальное и даже обязательное условие достижения стабильности и мира.

Эпопеи шейха Мансура, имама Шамиля удачно иллюстрируют ту мысль, что социальные, политические процессы на Северном Кавказе, эволюция сознания общества и его элит вполне вписывается в контекст основных тенденций развития мусульманского мира. Это было справедливо для XIX и XX (уже прошлого - sic!) столетий, скорее всего, так будет и в наступившем веке.

В конце XVIII - XX в. в западных областях Кавказа среди адыгов происходил постепенный рост воздействия норм шариата на общественные отношения. Это обусловлено, с одной стороны, влиянием на них движений Мансура и Шамиля, с другой - общей эволюцией кавказского общества, потребностью в законодательстве, более адекватном к проникшим в середине XIX в. рыночным отношениям. Неожиданным на первый взгляд сторонником внедрения шариатского законодательства оказалась российская администрация. Это объясняется тем, что шариат в большей степени, чем горское право, был конгруэнтен общероссийской законодательной системе, а российские чиновники могли контролировать его реальных исполнителей. Такой подход имперской, а позднее и советской администрации в первые годы после установления большевистской власти свидетельствует в пользу мнения известного российского этнолога С. Арутюнова, считающего, что шариат более "прогрессивен" по сравнению с горским правом, поскольку он - "право развитого классового общества, построенного на рыночных отношениях"(28). Это подтверждается и исследованием И. Бабич, которая также полагает, что в Кабарде и Адыгее, как и в других северокавказских районах, российская администрация "проводила политику насаждения правовых норм шариата"(29). Одним словом, на Северном Кавказе шариат на региональном уровне оказывался инкорпорирован в государственную систему судопроизводства.

В регионе складывалась парадоксальная ситуация, когда в одном случае исламская идеология джихада являлась обоснованием борьбы против России, а в другом апелляция к исламу (продвижение исламского законодательства) отвечала общегосударственным интересам и вместе с тем способствовала развитию кавказских обществ.

В этой связи вновь возникает желание экстраполировать ситуацию XIX в. на нынешнее положение на Северном Кавказе. Абстрагируясь от чеченского конфликта, в котором использование шариата (а также осуждение его введения) носит скорее политический, конъюнктурный характер, нельзя не признать, что разумное использование исламского законодательства, как и попытки сочетать его с законодательством Российской Федерации, при известной терпимости Центра и готовности "северокавказской периферии" к диалогу может способствовать общей стабилизации. В этой сфере "нет быстрых и простых решений", и "тот факт, что... в отличие от Чечни, вопрос о практическом применении шариата (в целом на Кавказе) не стоит так остро, не снимает с повестки дня проблему его будущей судьбы"(30).

Говоря о том, что газават в период войны против России становился наиболее распространенной формой восприятия кавказцами ислама, нельзя не отметить и того, что наряду с его радикальной интерпретацией в середине XIX в. стали появляться более умеренные толкования, связанные с шейхом Ахмедом Кунта-Хаджи (Кишиевым) (31). С именем этого выдающегося и, к сожалению, полузабытого духовного авторитета связано укрепление в Чечне и Дагестане знаменитого суфийского тариката Кадирийя (32), а также поиски компромисса с Россией. На Северном Кавказе кадиритское учение нередко именуется зикризмом. Анализируя влияние Кунта-Хаджи на северокавказский (преимущественно чеченский и дагестанский) ислам, приведем высказывание В. Акаева о том, что проповедь Кунта-Хаджи появилась тогда - а это случилось в начале 60-х годов, - когда "уставший от непрерывной войны с царизмом народ нуждался в мирной передышке"(33).

Кунта-Хаджийский вариант зикризма, как и само кадирийское учение, встретил сопротивление со стороны накшбандийских авторитетов, сторонников шариата включая Шамиля. Негативное отношение к умеренно настроенным сторонникам Кунта-Хаджи до некоторой степени и притом чисто формально может быть уподоблено нынешнему восприятию большинства мусульман на Северном Кавказе радикалов-фундаменталистов, или ваххабитов. Автору неоднократно приходилось выслушивать мнения чеченских, дагестанских коллег относительно чуждости ваххабизма северокавказскому исламу. Однако его вопрос, не являлось ли в 60-е годы XIX в. отношение к зикризму схожим, если не тождественным сегодняшнему восприятию ваххабизма, оставался без ответа.

К чести Шамиля, который также не разделял убеждений Кунта-Хаджи, он после устроенного последнему "экзамена по знаниям исламских канонов" согласился с тем, что новый проповедник не является еретиком и владеет основами ислама. Зато Шамиль сознавал, что "соглашательская" позиция Кунта-Хаджи, утверждавшего, что главное в противостоянии России не выигранные сражения, а выживание перед лицом более могущественного противника, может отрицательно сказаться на стойкости муджахедов, и фактически запретил его деятельность. И вновь - аналогия с сегодняшней ситуацией в Чечне, где главной задачей людей начиная примерно с 1999 г. становится не обретение государственной независимости и тем более не установление исламского правления, а выживание, стремление сохранить жизнь себе и близким (34).

Однако Кунта-Хаджи не был "соглашателем-коллаборационистом", в чем порой его обвиняли современники, которым вторят и некоторые радикальные идеологи сегодняшней Чечни. Его позиция была более разумной, поскольку он как бы откладывал продолжение активной борьбы против российской оккупации до более благоприятных времен. Кстати, сам Шамиль дважды - впервые в 1834 г., затем в 1859 г., уже окончательно, - признавал свое поражение.

Другим, менее убедительным аргументом в пользу гонений Шамиля на Кунта-Хаджи была ритуальная практика его последователей, заключавшаяся в ритмическом танце (беге) по кругу с выкриками молитвы, которая отличалась от ритуалов Накшбандийи. По прошествии полутораста лет именно кадирийский вариант ритуальной практики, так называемый громкий зикр, благодаря усилиям электронных средств массовых информации стал ассоциироваться у российского и европейского обывателя с "общекавказским" исламом.

Хотя влияние Кунта-Хаджи распространялось преимущественно среди чеченцев, он пользовался авторитетом и среди некоторых других кавказских народов, например, ингушей. В то же время кроме ярых приверженцев газавата к нему негативно относилось и мусульманское духовенство, значительная часть которого с конца 1850-х годов перешла на позиции соглашательства с Россией.

После ухода с политической арены Шамиля именно Кунта-Хаджи, ведомые им зикристы Кадирийи, несмотря на свою политическую умеренность, являли собой опасность в глазах российских властей. Популярность Кунта-Хаджи - в начале 60-х годов число его приверженцев превысило 5 тыс. человек - делала его соперником конформистски настроенного духовенства. "Кунта-Хаджи был далек от использования зикризма в военно-политических целях... и выступал против всякой конфронтации с властью"(35). Однако Кадирийя и ее вождь могли оказаться центром сплочения мусульман. Именно поэтому судьба Кунта-Хаджи, мистика и мыслителя, народного организатора, но отнюдь не военно-политического лидера, подобного шейху Мансуру и имаму Шамилю, была предрешена. В 1863 г. он был арестован, и хотя потом его сторонники пытались бороться с царской администрацией, успеха они не имели.

По числу приверженцев кадирийский тарикат уступал и уступает Накшбандийе. Как и накшбандийцы, кадириты - легитимные участники религиозной и политической жизни. Между обоими тарикатами сохраняется соперничество, возникшее еще в XIX в., которое ныне в известной степени трансформировалось среди прочего в конкуренцию за влияние на светскую власть. Здесь можно вспомнить, что к кадиритам принадлежал первый президент Чечни Д. Дудаев. Таким образом, деятельность Кунта-Хаджи не была просто эпизодом, она вписывается в религиозную и политическую традицию Чечни, Ингушетии.

В связи с ролью религиозного фактора в истории Северного Кавказа неизбежно встает вопрос о том, насколько значимы для этого региона межконфессиональные противоречия и можно ли в этой связи хотя бы косвенно рассматривать российскую политику здесь в русле так называемого межцивилизационного противостояния.

Положительный ответ на этот вопрос как бы лежит на поверхности, особенно если исходить из ставшей в 90-е годы XX столетия популярной, правда, в основном среди публицистов, теории американского политолога С. Хантингтона о столкновении цивилизаций (clash of civilizations). Тем более что в российских средствах массовой информации появилась множество статей на кавказскую тему с соответствующими броскими заголовками. Действительно, в отношениях между различными политическими силами на Северном Кавказе задействован религиозный фактор. Причем его влияние на ситуацию не ограничено рамками противостояния. В данном случае уместнее говорить о межконфессиональном взаимодействии, которое включает в себя взаимоотношения ислама и доисламских верований (в воззваниях Шамиля к мусульманам использовалось слово "идолопоклонники"), отношения между отдельными направлениями внутри ислама, а также ислама и христианства.

На первый взгляд все эти три типа взаимодействия подразумевают взаимное противоборство. Однако в действительности оказывается, что, во-первых, ни одна из конкурирующих сил не была способна одержать решительную победу над оппонентом (ислам на Северном Кавказе устойчиво хранил черты синкретизма, в самом исламе оказываются переплетены суфийская и ортодоксальная тенденции, русская "православная" администрация пыталась использовать для осуществления своей политики исламский шариат). Во-вторых, фактором северокавказского социокультурного бытия постепенно становился межконфессиональный диалог, который если не предотвращал конфликты, то во всяком случае снижал степень их агрессивности.

Отношения между религиями как социокультурными системами складывались непросто. Имам Шамиль призывал сражаться против христиан, а российские власти требовали, например, от ингушей, не принимать "мухамедданского закона" и "мечетей не строить". О значимости религиозного фактора свидетельствует и то обстоятельство, что в своей политике на Северном Кавказе Россия пользовалась поддержкой исповедовавших христианство осетин (36), что, в свою очередь, становилось одной из причин противоречий между ними и мусульманскими этносами.

С другой стороны, в XIX в. Россия не делала упора на христианизацию завоеванных ею народов. С этой точки зрения можно не согласиться с мнением, например, американского исследователя М. Ходарковского, когда он пишет о намерениях России обратить кавказцев в христианство или утверждает, что сама ее политика определялась ее конфессиональной принадлежностью (37). Конечно, среди части чиновников и деятелей Русской православной церкви бытовало мнение о возможности христианизации. Но, как известно, ее результаты были далеки от желаемых даже среди инкорпорированных в российское общество татар. Вряд ли можно полностью согласиться с утверждением осетинского ученого А. Цуциева, что "православие являлось в процессах российской колонизации Кавказа почти тождественным самому российскому подданству, принятие в подданство совпадало с обращением в православие"(38) (о христианизации коренного населения покоренного во второй половине XIX в. Туркестана вопрос вообще никогда не стоял).

Своеобразной компенсацией за невозможность христианизировать кавказские этносы стало их "выдавливание", пользуясь выражением грузинского исследователя Г. Нодия, за пределы Северного Кавказа (39). Так возникло "мухаджирство"(40) - вынужденный исход из родных земель сотен тысяч (около полумиллиона) людей, даже целых народов в Османскую империю. Это переселение "в страну единоверцев, султан которой... являлся халифом всех мусульман", было для горцев "меньшим злом"(41). Турция поощряла мусульманскую миграцию и даже засылала на Северный Кавказ "миссионеров" из числа духовных лиц, которые именем ислама призывали кабардинцев, абхазов, шапсугов, представителей других народов покидать "дар аль-куфр" ("мир неверия") и переселяться в "дар аль-ислам" ("мир ислама").

Мухаджирство отнюдь не привело к ослаблении позиций ислама на Северном Кавказе. Более того, оно способствовало, пусть и не сразу, развитию его связей с Турцией, Ближним Востоком, что продолжало накладывать отпечаток на общую ситуацию в регионе, особенно в связи с возросшей там в 90-е годы конфликтогенностью. Именно от потомков мухаджиров - и в целом от кавказской диаспоры - в немалой степени исходили и исходят импульсы поддержки распространившихся там национал-радикальных и исламистских настроений.

При настороженном отношении к исламу, сохраняющемся в российском обществе и его правящей элите и поныне, российская администрация во главу угла ставила не борьбу против него, а включение мусульман - пусть на правах "младшего брата" - в российское общество, адаптацию их элит, налаживание устойчивых отношений с духовенством. Как уже отмечалось, администрация стремилась обратить себе на пользу даже шариатские законы, которые могли способствовать стабильности в обществах Северного Кавказа и создавали предпосылки для более удобного контроля над здешними мусульманами. Вряд ли можно полностью согласиться с мнением М. Гаммера, считающего, что политика России была "именно антиисламской" и "грозила кавказским народам потерей своей самобытности"(42).

Следует обратить внимание еще на один аспект ситуации в этом регионе, связанный с конфессиональным фактором и экспансией там России. Речь идет о внешней стороне событий, о так называемой исламской солидарности зарубежных мусульман с их кавказскими единоверцами.

Существует мнение, что "агентом Турции" был шейх Мансур, который на самом деле получал некоторые финансовые вспомоществования от османских правителей и был настроен к ним вполне лояльно. Но действовал Мансур, скорее сообразуясь с собственной внутренней логикой, и отнюдь не прямыми директивами Стамбула можно объяснить его настойчивость в приобщении горцев к "истинному исламу" и шариату. Что касается Шамиля, то известно, что сражаться рядом с ним приезжали люди из афганского Герата, из Бухары. Есть сообщения об участии на его стороне бойцов из Аджарии. Поддержка же его самой могущественной мусульманской державой - Османской империей носила по большей части вербальный характер. Непосредственно в военных действиях турки участия не принимали. Показательно, что Турция практически не упоминается в донесениях русских военных, как нет там и указаний на турецкую активность в регионе.

В то же время полностью игнорировать воздействие Турции на ход военных действий на Северном Кавказе было бы неверно. Турция всегда была главным военным и политическим соперником Российской империи на юге, Россия часто вела с ней войны. Только в XIX в. эти государства четырежды (1806-1812, 1828-1829, 1853-1856, 1877-1878 гг.) воевали между собой. И тогда, и позже успех или поражение России в этих войнах отражались на ее влиянии на Северном Кавказе. Например, известно, сколь болезненно отреагировали на поражение Турции в войне 1828-1829 гг. мусульмане Дагестана. Зато кавказцы приветствовали успех турок в Крымской войне 1853-1856 гг.

Сам Шамиль не питал особых иллюзий относительно непосредственной помощи со стороны Турции, понимая, что ее правители руководствуются чисто политическими расчетами, а отнюдь не желанием помочь единоверцам и тем более укрепить среди них ислам. К тому же он достаточно низко оценивал их крепость в мусульманской вере. Известны его высказывания о том, что турки бывают "хуже гяуров".

Таким образом, проявления исламской солидарности носили сугубо прагматический характер, и поддержку мусульман Кавказа против православной России не следует интерпретировать как противостояние христианского и мусульманского миров. Тем более что на протяжении всего столетия сама Турция опиралась на помощь европейских держав - Великобритании и Франции, заинтересованных в ее победах над Россией. Сопротивление народов Северного Кавказа российской интервенции использовалось для давления на нее со стороны турок и европейцев.

Во второй половине XIX в. в российской правящей элите постепенно сформировалось убеждение, что чисто военный захват еще не означает установления полного и прочного политического господства, поддержания собственного идеологического авторитета. Вопрос состоял в том, каким образом встроить народы Северного Кавказа в Империю, в частности насколько велики могут оказаться "издержки" от джихада, от межрелигиозной враждебности. Для его решения требовалось достаточно длительное время, и этого времени для "полноценного" вхождения Северного Кавказа в состав Российской империи не хватило. Проблему закрепления народов региона в составе метрополии решали уже большевики.

Для них вопрос об отношении к исламу, о борьбе с ним и вместе с тем об использовании его для закрепления своего влияния на Северном Кавказе также стоял достаточно остро. Несмотря на государственный атеизм, советская власть обращалась с исламом довольно прагматично. К тому же непосредственные исполнители ее решений - местные бюрократы, выходцы из коренного мусульманского населения, прекрасно понимали невозможность тотальной "атеизации" Северного Кавказа (как, впрочем, и других мусульманских регионов).

В отношении к исламу советской власти можно пунктирно выделить несколько периодов (43). Первый охватывает семь-восемь лет после установления советской власти, и для него характерен поиск компромисса с исламом как с мировоззрением и социокультурной системой, которую большевики рассчитывали использовать для закрепления своего правления. Доминирующей тенденцией второго этапа (с середины 20-х годов и до начала Великой Отечественной войны) явилось противостояние власти и ислама, попытки подавить религию. Третий период (середина 40-х - 50-е годы) с немалыми оговорками можно назвать "религиозной оттепелью". Четвертый, для которого характерно новое ужесточение позиции, охватывает 60-70-е и первую половину 80-х годов. Пятый, самый краткий период - годы горбачевской перестройки, он завершился в 1991 г. вместе с распадом СССР (44).

Определяя границы периодов, мы недаром использовали слово "пунктирно". Во-первых, эти границы условны. Во-вторых, очень трудно предложить единую периодизацию для всех мусульманских регионов СССР - Северного Кавказа, Закавказья, Центральной Азии, Поволжья. Асинхронность здесь очевидна. Однако при всей размытости такая хронология может дать общее представление о динамике отношения власти к исламу и ответной реакции мусульман.

Ислам использовали различные политические силы еще до прихода к власти большевиков. После Февральской революции в мае 1917 г. Съезд горских народов создал Временный центральный комитет Союза объединенных горцев, который затем трансформировался в так называемое Горское правительство. В рамках этого органа образовалась исламская (шариатистская) группировка, выступавшая за возрождение на Северном Кавказе имамата. В связи с этим даже была учреждена должность шейх уль-ислама. Идея эта, однако, не собрала достаточного числа приверженцев среди кавказцев и уж тем более не встретила благосклонности у большевиков.

Отношение мусульман к большевикам в первые годы после Октябрьской революции было противоречиво. Изначально большинство кавказских народов было склонно поддерживать новую власть, которая обещала им больше прав, позволяла надеяться на перспективу самоопределения. Внешний демократизм большевиков порой и в самом деле выглядел привлекательнее, чем позиция сторонников возрождения империи. Напомним о знаменитом обращении В. Ленина от 20 ноября 1917 г. "Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока", в котором говорилось, что мусульмане "должны быть хозяевами своей страны", "сами должны устроить свою жизнь по образу своему и подобию", а их "верования и обычаи... национальные и культурные учреждения объявляются свободными и неприкосновенными"(45). К тому же заинтересованные в укреплении своей власти большевики не предъявляли кавказским мусульманам никаких особых требований, на первых порах довольствуясь их лояльностью новому режиму.

В то же время среди местных политиков было немало честолюбцев, полагавших, что в условиях развала империи им удастся создать суверенное кавказское государство, способное стать субъектом международной политики. Такого рода настроения использовала Турция, стремившаяся компенсировать поражение в Первой мировой войне усилением своего влияния на Кавказе, где ее союзником была также потерпевшая поражение Германия. Соперником турок стала Великобритания, которая, воспользовавшись развалом Российской империи, также стремилась закрепиться на Северном Кавказе.

Цель Турции и Великобритании состояла в отрыве Северного Кавказа и Закавказья от России и создании подконтрольных государственных образований. Каждая из заинтересованных сторон активно поощряла региональный сепаратизм. Следствием всего этого стало провозглашение в мае 1918 г. Горской республики, что явилось первым серьезным сепаратистским актом. В 1920 г. была предпринята попытка отколоть от России Дагестан и создать там независимое государство, главой которого предполагалось сделать внука имама Шамиля - Саид-бея.

Параллельно с центробежными на Северном Кавказе развивались и центростремительные тенденции. Так, пытавшийся выступать от имени народов Северного Кавказа Народный совет Терской области еще в 1918 г. заявил, что подчиненные ему территории остаются в составе Российской Федерации и не намерены отделяться от нее.

В ходе Гражданской войны противостоявшие стороны манипулировали исламом. Исламскую идеологию пытались использовать локальные этносепаратистские движения кабардинцев, чеченцев, осетин-мусульман. В Кабарде, например, под исламскими лозунгами сформировалось движение, которое поддерживало большевиков, надеясь, что в обмен на это новая власть окажет содействие в укреплении шариата; затем, когда военно-политическая ситуация изменилась, движение перешло на сторону Добровольческой армии под командованием генерала А. Деникина. Он получил поддержку и от мусульманского духовенства Дагестана.

Пытались разыграть карту исламской солидарности турки. Их призывы к объединению мусульман против большевиков часто встречали понимание у значительной части местных политиков. Председатель Дагестанского милликомитета Д. Апашев публично заявил, что местные мусульмане "давно мечтали видеть своих единоверцев-турок"(46). С другой стороны, вошедшие на территорию Дагестана турецкие войска вели себя на Северном Кавказе как завоеватели и большой симпатией у местного населения не пользовались. Идея мусульманского братства не получила устойчивого воплощения, свидетельством чему можно считать провал мобилизации в "турецко-горскую" армию.

В 1917-1919 гг. большая часть кавказцев не видела в советской власти противника (время атеизации еще не пришло), и многие имамы, накшбандийские и кадирийские авторитеты заняли выжидательную, почти сочувственную позицию в отношении большевиков.

В этот период особенно заметны были попытки Турции привлечь на свою сторону духовных лиц, пробудить в них негативное отношение к Советам. В начале 1919 г. светское по своему характеру Горское правительство создало на территории Дагестана "военно-шариатские суды", задачей которых было отслеживание и наказание сотрудничавших с большевиками мусульман. Этот в целом незначительный для общей ситуации на Кавказе эпизод весьма показателен, поскольку свидетельствует о стремлении, в том числе светских оппонентов большевиков использовать ислам в своих целях.

В период Гражданской войны и вплоть до середины 20-х годов на территории Северного Кавказа шариатские суды сохранялись, предпринимались даже попытки встроить их в советскую систему. Позиция же большевиков была непоследовательной. Например, в Адыгее и Кабарде среди новой властной элиты существовали два подхода к шариату. В то время как приверженцы первого подхода (которых именовали шариатистами) выступали за "расширение функций шариатских судов", сторонники второго хотели "изменить его внутреннее содержание, поскольку видели в нем переходный судебный орган"(47). Нечто подобное имело место и в восточной части Кавказа, особенно в Дагестане.

Символично, что именно на Чрезвычайном съезде народов Дагестана И. Сталин, занимавший тогда должность народного комиссара по делам национальностей, говорил о необходимости управления Дагестаном "согласно его особенностям", выделяя "серьезное значение шариата". "Советское правительство, - подчеркивал он, - считает шариат таким же правомочным, обычным правом, какое имеется и у других народов, населяющих Россию"(48). В начале 20-х годов советская администрация даже финансировала деятельность шариатских судов.

В середине 20-х годов укрепившаяся новая власть уже не нуждалась в поддержке со стороны шариата, в целом духовных авторитетов, а ее функционеры и тем более пропагандисты стали относиться к исламу как к идеологическому конкуренту, враждебной большевизму общественно-политической структуре. И хотя в 1926-1927 гг. в ряде мест предпринимались попытки восстановить шариатские суды, к этому времени стало очевидно, что нужда в них как в одном из обязательных инструментов контроля над обществом уже отпала. Шариатские суды продолжали функционировать неофициально, обращение в них не одобрялось, а впоследствии в некоторых случаях преследовалось.

В конце 20-х - начале 30-х годов заметно активизировался возглавлявшийся Е. Ярославским Союз воинствующих безбожников. Главным объектом гонений на религию оставалось православие, однако все более резким нападкам подвергался и ислам. В 30-е годы начались гонения на мусульманское духовенство, прошли массовые аресты шейхов, имамов, закрывались мечети (в Кабардино-Балкарии и Адыгее вообще не осталось ни одной официально действовавшей мечети). Были закрыта все медресе, школы арабского языка, что привело к разрушению системы религиозного образования.

Специфическим методом борьбы против ислама, применявшимся советскими чиновниками, было углубление противоречий между тарикатским и "ортодоксальным" исламом, а также между приверженцами различных тарикатов, а в Чечне - их подразделений (вирдов). Так, используя противоречия между накшбандийцами и кадиритами, большевики поначалу заметно ослабили влияние Накшбандийи, а затем расправились с лидерами Кадирийи. Уцелевшие шейхи (38 шейхов были физически уничтожены), а также оставшиеся тарикатистские авторитеты и их преемники были принуждены к сотрудничеству с силовыми структурами - Народным комиссариатом внутренних дел (НКВД, затем МГБ, КГБ). Особенно характерно это было для части Накшбандийи, некоторые члены которой впоследствии достигли значительных постов в советской администрации (к ним, например, принадлежал последний первый секретарь Чечено-Ингушского обкома КПСС Д. Завгаев). В 1991 г. уже при президенте Б. Ельцине главой администрации этой республики был назначен накшбандиец А. Арсанов (внук шейха тариката Д. Арсанова). Выходцы из Накшбандийи возглавляли до 1993 г. местный муфтият. Высокая лояльность накшбандийцев властям стала одной из причин напряженности их отношений с кадиритами, которые пытались сохранить хотя бы относительную независимость. После распада СССР именно выходцы из кадиритов стали наиболее стойкими оппонентами Москвы в борьбе за независимость.

Мусульмане Северного Кавказа по мере сил оказывали противодействие властям. В отличие от Поволжья, где сопротивление за редкими исключениями было пассивным, на Кавказе оно могло принимать активные формы. Многие мечети, несмотря на официальное закрытие, продолжали работать. Подпольно продолжали действовать кружки по изучению Корана и арабского языка.

Наиболее непримиримой формой сопротивления стали спорадические вооруженные выступления кавказских мусульман против советской администрации, их столкновения с регулярными частями Красной армии. Повстанцы призывали к священной войне. "Если трудно установить организационную связь между этими горскими восстаниями, - писал историк и публицист А. Авторханов, - то национально-идеологическая связь между ними была налицо: лозунги газавата основоположников горской независимости - Мансура, Гамзат-Бека, Кази-муллы и Шамиля были ведущими мотивами этих восстаний"(49). Последнее вооруженное движение (чеченцев), во главе которого стоял Хасан Исраилов, было подавлено весной 1940 г.

Вторая половина 20-х и 30-е годы были периодом наиболее активной борьбы советской власти против религии включая ислам. Ответ на вопрос, почему в религии большевики видели наиболее враждебную для себя силу, очевиден. Подобно коммунистической идеологии она претендовала на роль регулятора социальных отношений, источника формирования ценностных ориентаций индивида, его поведения в обществе. Большевизм как идеология, как социокультурная система претендовал на столь же абсолютную роль, и уже в силу этого не мог терпеть присутствия могущественного конкурента, обладающего вековыми навыками влияния на человека и общество.

С этим конкурентом советская большевистская система была готова идти на сотрудничество только тогда, когда чувствовала собственную несостоятельность перед лицом внешнего противника. Таковым в период Великой Отечественной войны были немецкие интервенты с их тоталитарно-националистической идеологией, а в послевоенное время - западная цивилизация, вестернизм, в противостоянии которому советская власть также (но уже в более закамуфлированной форме) пыталась иногда использовать религиозную традицию. Последнее замечание в основном касается православия, однако в известной степени оно относится и к исламу, за помощью к которому советская власть также обращалась именно в критические для себя моменты.

Страхом властей перед внешним противником, их стремлением любой ценой сплотить вокруг себя общество воспользовалось институциональное духовенство, понимавшее, что настал удобный момент для поднятия своего авторитета, демонстрации влияния на людей. В годы Великой Отечественной войны Духовное управление мусульман Европейской части России и Сибири (ДУМЕС) опубликовало патриотическое "Обращением ко всем мусульманам Советского Союза"(50). Как и все население СССР, мусульмане принимали участие в разгроме внешнего агрессора. Среди них тысячи Героев Советского Союза, сотни тысяч награждены боевыми орденами и медалями.

Тем не менее немалая их часть, прежде всего на Северном Кавказе, сотрудничала с немцами, что в конечном счете и повлекло за собой сталинские депортации 1944 г. Не вступая в полемику относительно того, насколько коллаборационизм части кавказцев позволял властям делать вывод о предательстве целых народов, попробуем объективно разобраться в причинах этого явления. Нельзя не учитывать, что для многих кавказцев сотрудничество с немцами было ничем иным как продолжением борьбы за независимость. По существу они могли видеть в немцах своих освободителей от России, которая установила здесь господство насильственным путем. И потому коллаборационисты не считали себя предателями по отношению к своим народам.

Интервенты умели учитывать и эту особенность отношения к Москве части местного населения, и специфику кавказских традиций, о чем свидетельствуют документы, разработанные немецкой военной разведкой. Для примера сошлемся на подготовленные Берлином осенью 1942 г. "Директивы по руководству экономикой во вновь оккупированных областях" ("Зеленую папку"), где говорилось о важности использования для закрепления на Кавказе исламского фактора.

Немцы создавали из коллаборационистов национальные представительства, которые оказывали им поддержку в восстановлении нормальной жизни на оккупированных территориях, способствовали вербовке мужчин в мусульманские военные подразделения. При этом они педантично подчеркивали свое уважение к исламу. На захваченных территориях открывались отобранные у мусульман большевиками мечети, священнослужители призывали молиться за Гитлера. Только в Кабардино-Балкарии немцы открыли в каждом населенном пункте по две-три мечети (51). Муллы-коллаборационисты провозгласили Гитлера "великим имамом Кавказа". При немцах на Северном Кавказе печаталось пять газет, одна из которых носила символическое название "Газават" и вела эффективную пропаганду среди бойцов мусульманских вооруженных формирований. Эпиграфом "Газавата" было "Аллах - над нами, Гитлер рядом с нами"(52). Немцам удалось наладить переправку на не оккупированные ими территории, в частности в Дагестан, религиозной литературы, в том числе издания Корана в позолоченном переплете.

В 1942 г. оккупанты создали Северо-Кавказский национальный комитет (СКНК), содействовавший им в организации диверсионных отрядов, в которых была предусмотрена должность муллы. Немцы уделяли большое внимание привлечению на свою сторону мусульманских священнослужителей. Для подготовки мулл-коллаборационистов была открыта специальная школа. Священнослужители же вели соответствующую агитацию и в лагерях военнопленных. Наконец, они принимали активное участие в работе СКНК, в состав которого был включен внук имама Шамиля.

За относительно короткое время военных действий на Северном Кавказе, в период его оккупации здесь имело место своего рода возрождение ислама, что, безусловно, наложило отпечаток на последующие события. Вопрос о значении исламского фактора на Северном Кавказе в годы Великой Отечественной войны нуждается во всестороннем непредвзятом осмыслении. Тем более что некоторый опыт анализа использования ислама немецким оккупационным режимом уже накоплен. Имеется в виду изданная в Казани в 1998 г. уникальная на сегодня книга молодого татарского исследователя И. Гилязова "На другой стороне (коллаборационисты из поволжско-приуральских татар в годы Второй мировой войны)", в которой есть немало отсылок к политике Германии в отношении мусульман Северного Кавказа. Также следует упомянуть интересный материал В. Ямпольского "Мусульманская плаха для России" (Военно-патриот. журн. - 1996. - # 2).

В послевоенные годы, когда экономическое и социальное положение в стране оставалось тяжелым, власти избегали конфликтов с мусульманами, в том числе на Северном Кавказе. Во второй половине 40-х годов было удовлетворено несколько заявок на открытие мечетей, и в 1951 г. их насчитывалось 35 (из них 26 в Дагестане) (53). В конце войны и в первый послевоенный год были совершены первые паломничества мусульман в Мекку и Медину.

Однако сделанные советской властью во время войны послабления в религиозной сфере оказались весьма кратковременными. И в первые послевоенные годы положительный ответ на открытие мечетей получали не все заявители. По мере исчезновения прямой внешней угрозы власть переставала нуждаться в религии как в дополнительном рычаге для упрочения своих позиций. Мусульмане же пытались активизировать религиозную жизнь. Их деятельность зачастую разворачивалась вокруг незарегистрированных мечетей, в молельных домах, а также в кладбищенских сторожках, которые фактически выполняли функции молельных домов. При мечетях происходило также не санкционированное свыше изучение Корана, давались уроки арабского языка.

Любопытно, что существовавший запрет на хадж в Аравию, а затем мизерное - после его восстановления - число участников паломничества привели к росту популярности святых мест на мусульманских территориях СССР, в частности в Дагестане. По данным местного обкома КПСС, в середине 50-х годов в Дагестане насчитывалось до 70 святилищ "республиканского значения" и несколько сотен локальных святых мест (54).

Местная администрация была прекрасно осведомлена, что подавляющее большинство жителей, а в сельской местности все поголовно отправляют религиозные обряды, отмечают мусульманские праздники. Продолжала действовать, хотя и в ограниченном виде, адатно-шариатская судебная система, посредством которой в сельской местности разрешалась бульшая часть внутренних конфликтов.

Очевидно, что и сами местные функционеры (как это было и в Центральной Азии) также были приобщены к религии и уж во всяком случае понимали, что борьба против ислама в конечном счете отражается на отношении мусульман к Москве, к официальной советской идеологии и способствует ее отторжению. О тщетности попыток искоренить этническую (горскую) и исламскую традицию свидетельствует признание в 1982 г. первого секретаря Чечено-Ингушского обкома КПСС А. Власова: "на пороге седьмого десятилетия революции за территорией Грозного до сих пор нет советской власти, она ограничена религиозными и тейповыми лидерами, которые решают все вопросы, минуя советские органы"(55).

Местные аппаратчики находились в весьма двусмысленном положении и, даже сочувствуя единоверцам, были вынуждены исполнять спускавшиеся из Центра антирелигиозные постановления и инструкции. В 50-х - начале 60-х годов базисным документом относительно борьбы с религией было постановление ЦК КПСС "О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения" от 7 июня 1954 г. Конкретно в связи с исламом отмечались недостатки атеистической работы в первую очередь в Средней Азии, однако принятые в результате обсуждения этого постановления меры имели негативные последствия для мусульман всех регионов и республик. В частности, были даны указания о противодействии исламской пропаганде, в том числе проводимой священнослужителями (иными словами, им запрещалась заниматься их "профессиональной деятельностью"), запрещалось открытие новых мечетей (было приостановлено даже ограниченное возвращение верующим отобранных у них культовых зданий), выросло и налогообложение отправления обрядовой практики.

Особое раздражения властей вызывало существование официально не зарегистрированных религиозных общин, число которых росло по мере нарастания атеистического давления. Продолжали функционировать домашние кружки по изучению исламской культуры, традиций. Против нелегалов принимались самые решительные меры вплоть до ареста их руководителей. Впоследствии, в 80-е годы, осознав бесперспективность борьбы с нелегалами, власти сочли за благо выдавать больше разрешений на регистрацию общин, что само по себе облегчало контроль над религиозной жизнью. С середины 80-х годов на Северном Кавказе начало (правда, незначительно) увеличиваться количество зарегистрированных мусульманских объединений и, напротив, снижаться число объединений, действовавших подпольно.

Одно из объяснений внезапной терпимости властей к исламу заключается в том, что с конца 70-х и в 80-е годы в мусульманские регионы СССР начали проникать идеи исламского радикализма. Это было связано как с исламской революцией в Иране, так и с протестом мусульманского мира против советского вторжения в Афганистан. В начале 80-х впервые заявили о себе А. Ахтаев, братья Кебедовы, принимавшие активное участие в организации среди молодежи просветительских кружков с явным политическим уклоном. Опасаясь, что события в Афганистане могут получить отголосок среди советских мусульман, привести к появлению стойких, решительно настроенных "исламских диссидентов", власти пошли на смягчение атеизма, надеясь избежать открытой негативной реакции со стороны мусульман, обеспечить их лояльность. С другой стороны, они предпринимали меры, чтобы воспрепятствовать формированию единого исламского движения, разогнав просветительские кружки и начав преследование их руководителей и участников.

Именно тогда часть информированных об истинном положении дел функционеров начала высказывать крамольную по тем временам мысль о возможности использования традиционного ислама для борьбы с исламом политическим. Впрочем, вплоть до 1989 г. эта "либеральная" тенденция в отношении ислама развивалась медленно и противоречиво (резкий скачок - с 58 зарегистрированных мусульманских объединений до 125 - произошел лишь при М. Горбачеве - с 1988 по 1989 г.).

Кроме того, периодически предпринимались меры по снижению влияния ислама на бытовом уровне. В конце 1968 г. в Институте научного атеизма Академии общественных наук при ЦК КПСС состоялось расширенное совещание, посвященное борьбе с пережитками ислама, а в начале 70-х годов даже издано специальное постановление "О внедрении в быт советских людей новых гражданских обрядов", которое преследовало цель ослабить зависимость человека от религии в его повседневной жизни. Ситуация в этой сфере была весьма непростая. С одной стороны, урбанизация, интернационализация трудовой деятельности, советское образование и без сугубо атеистических мероприятий способствовали размыванию традиций, в том числе религиозных. С другой стороны, обращение к религии на бытовом уровне, включая семейную жизнь продолжало оставаться значимым. Официальная советская наука с достаточной откровенностью признавала: "Использование семейно-родственных отношений и земляческих связей и отношений для придания религиозной окраски национальным национальным обычаям и традициям позволяет приверженцам ислама, вмешиваясь в личные дела людей, выступая в роли регуляторов социально-бытовых и семейно-брачных отношений"(56). Апелляция к исламу была гарантом поддержания устойчивости внутрисемейных, внутриклановых связей и в известном смысле обеспечивала чувство этнокультурной идентичности. Перед властью, пропагандистами атеизма вставал вопрос о разделении и даже противопоставлении в культуре и традиции (включая поведенческие аспекты) собственно этнического (народного) и религиозного начал. В этой связи рекомендовалось "приблизить средства и формы интернационалистского и атеистического (курсив мой. - А. М.) воспитания к специфике семейно-родственной и земляческой среды"(57).

Убедиться в продуктивности такого подхода его авторам так и не удалось. С началом перестройки государственный атеизм сравнительно быстро сошел на нет. Тем не менее вопрос о соотношении конфессионального и этнического моментов в этнокультурной традиции на Северном Кавказе (в частности, в Чечне) в определенных ситуациях не только представляет "схоластический" интерес, но и имеет политическую подоплеку, на чем мы обстоятельнее остановимся в последующих главах.

В 1981 г. в ЦК КПСС было подготовлено еще одно направленное против религии постановление ("Об усилении атеистического воспитания"), а спустя два года, в 1983 г., еще одно - уже непосредственно против ислама ("О мерах по идеологической изоляции реакционной части мусульманского духовенства"). Это постановление было связано с усилившимся после исламской революции в Иране (1978-1979 гг.) проникновением из-за рубежа фундаменталистской идеологии, появлением независимых проповедников, расширением активности нелегальных мечетей. Именно тогда в городах появились книги религиозного содержания, излагавшие богословские и политические позиции, отличные от официального "советского ислама".

Надежды, которые советское руководство какое-то время возлагало на доминирование в исламской революции антиимпериалистического, в целом антизападного элемента, в также традиционно тесные контакты с арабским миром в определенной степени способствовали смягчению критики ислама. Можно даже провести некоторую параллель между отношением большевиков сразу после революции 1917 г. к исламу как к религии угнетенных народов с отношением к нему советских руководителей, которые рассматривали некоторые мусульманские страны как союзников (действующих и потенциальных) в противостоянии Западу. Это, кстати, было замечено его политиками и экспертами. В конце 70-х журнал "U. S. News and World Report" отмечал, что "Москва уменьшила открытую враждебность в исламу, стараясь во что бы то ни стало произвести благоприятное впечатление на арабский мир"(58).

В советской политической практике и официальной идеологии почти вплоть до распада СССР в отношении ислама был принят двойной стандарт. Если применительно к "зарубежному исламу" допускались предположения относительно его позитивной роли (сам генеральный секретарь ЦК КПСС Л. Брежнев в речи на XXVI съезде КПСС констатировал, что "в некоторых странах Востока... активно выдвигаются исламские лозунги" и признал, что "под знаменем ислама может развертываться освободительная борьба"(59)), то отношение к "внутреннему исламу" оставалось негативным. Ислам терпели только потому, что не могли от него избавиться.

Символично, что последнее атеистическое постановление советской власти называлось "Об усилении борьбы с исламом" и было принято в августе 1986 г., т. е. в период перестройки, когда гонения на религию уже прекратились, а Кремль и Русская православная церковь обсуждали вопрос о грядущем праздновании тысячелетия крещения Руси.

Насколько успешна была атеистическая деятельность советской власти на Северном Кавказе и каков итог противоречивого сосуществования двух систем - коммунистической и исламской, каждая из которых так или иначе претендует на то, чтобы быть для своих приверженцев "образом жизни"?

Однозначного ответа на этот вопрос не существует. Да он, видимо, и не нужен. Разброс мнений, в том числе и среди профессионалов, достаточно высок. Так, знаток ислама на Северном Кавказе А. Шихсаидов считает, что "...двадцатые и начало 80-х годов XX в. вошли в историю как эпоха торжества воинствующего атеизма и упадка религиозной культуры. Она подрубила корни религии в Дагестане"(60) (наиболее исламизированной республики Северного Кавказа. - А. М.). Однако советская власть не только "рубила" корни традиции, но и сама де-факто приспосабливалась к ней, негласно используя ее нормативы. И здесь можно согласиться с теми, кто считает, что в северокавказских обществах, прежде всего в сельской местности, традиционные нормы жизнеустройства сохранялись в годы советской власти и продолжают оказывать глубокое влияние на формирование отношений между людьми, между индивидом и обществом и после развала советской системы. В сельской местности сохранялись общинные земли и мечетские наделы (вакфы). Здесь "негласно действовало горское адатное право и нормы шариата, умело маскировавшиеся партийно-хозяйственной демагогией"(61). "Гарантом выполнения традиционных правил общественно-хозяйственной жизни, - полагают В. Бобровников и М. Рощин, - давно стало местное колхозное начальство... воспитанное на старых адатных нормах"(62) (в 1989 г. вышла книга российского этнолога С. Полякова "Традиционализм в современном среднеазиатском обществе", в которой высказывались сходные мысли, но применительно к Средней Азии).

Наконец, продолжали действовать мюридские объединения, причем только в Чечено-Ингушетии в 1981 г. число мюридов колебалось вокруг 10 тыс. человек. К 1987 г., судя по официальной статистике, их количество сократилось примерно до 5800 (эта цифра вызывает некоторое сомнение). По той же официальной статистике около 2000 мюридов действовало в Дагестане и свыше 500 в Северной Осетии (63).

Рассуждая о влиянии ислама на северокавказские общества, следует избегать крайностей. Взаимное приспособление советской системы и традиции не могло пройти бесследно для последней. Сохраняя свои основы, она модифицировалась, приспосабливалась к культурным и идеологическим новациям, добиваясь консенсуса (пусть и непаритетного) с властью. С этой точки зрения, поставленные Москвой местные руководители в сознании людей могли выглядеть "хранителями устоев". Их амбивалентный статус гарантов традиции и в то же время ее разрушителей требует более взвешенной оценки. Сохранение системы традиционных ценностей, включая ислам являлось одновременно и фактором стабильности, и объектом борьбы официальной идеологии, настаивавшей на атеизме и пропагандировавшей советский строй как альтернативу традиционному образу жизни.

При тоталитарной системе "внутренний ислам" не представлял для советской власти реальной опасности. Облечение антисоветских взглядов в религиозную форму носило ограниченный, не организованный характер и успешно пресекалось соответствующими службами. Видимо, "несерьезное" отношение к исламу впоследствии в немалой степени обусловило неспособность утвердившихся у власти в образовавшихся после распада СССР государствах, в том числе и в России, бывших советских руководителей увидеть в исламе реальный политический фактор, а в представителях исламизма - серьезных конкурентов.

Все это стало одной из причин неадекватного восприятия новой российской элитой политического ислама уже в постсоветские 90-е годы, когда возникли и обострились политические и этнополитические конфликты, в ходе которых противоборствующие стороны апеллировали к религии. Тогда же стало ясно, что ислам не просто сохранил свое влияние на общество на Северном Кавказе, в особенности в наиболее исламизированных восточных районах, но способен адаптироваться к общественно-политическим переменам.

В 90-е годы на Северном Кавказе набирает силу исламское возрождение, органической частью которого становится политизация ислама.


  1   2


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница