Историческое произведение




страница3/19
Дата12.06.2016
Размер3.34 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Жанровая категория «писатель» и «читатель»

в памятниках севернорусской историографии XVIII-XIX веков2
Ю.М. Лотман заметил, что под влиянием Карамзина с 1780-х по 1800- е годы «произошло чудо – возник читатель как культурно значимая категория»3. В 1760-е годы XVIII века созданием «своего читателя» впервые занялись историки «первого поколения»: В.Н. Татищев, Г.-Ф. Миллер, М.В. Ло-моносов, М.М. Щербатов. Историографы писали свои обобщающие сочинения по истории России в дополнение друг друга, расширяя повествование за счет вновь найденных источников и обнаруженных сведений.

Важно подчеркнуть, что монументальный жанр исторической компиляции изначально конструировался по принципу летописи. Историографы «первого поколения» привлекали к сотрудничеству, сотворчеству «образованных дилетантов» из числа читателей-«любителей истории» в русской провинции. Установить живой диалог между историографом и читателем, разрушив при этом установившуюся в литературе классицизма власть жанровых образов «писателя» и «читателя», было достаточно трудно. До середины столетия «писатель» и «читатель» бытовали в текстах как жанровые категории, их соединяла нормативность требований жанров классицизма, власть художественного метода (примером тому могут служить сатирические журналы второй половины XVIII века). Историкам, чтобы заслужить расположение читателей, предстояло продемонстрировать свою личностную позицию и тем самым вступить в коммуникацию с читателем. Во многом этому способствовало развитие журнальной историографии (термин М.П. Мохначевой)4, формировавшей коммуникативный контекст исторического знания.

Обратимся к эволюции понятийной эпистемологии, определив значение понятий «история», «историк», «историограф». В раритетном «Новом словотолкователе» Н.М. Яновского (1803-1806), где отмечаются функциональные, стилевые особенности бытования иноязычных слов в русском языке, в статье «Журнал» автор не выделяет среди «ученых» журналов (Церковный, Военный, Юридический, Коммерческий, Медицинский и проч.) журнал исторический. Само понятие «журнал» Н.М. Яновский связывает исключительно с литературой как родом деятельности. История, точнее занятие историей, по Яновскому, – разновидность литературной деятельности. В свою очередь, понятие «историческое сочинение» связано у него с понятием «периодическое сочинение» в лице «писателя истории». Слова «историограф» и «историк» в этой связи употребляются как его синонимы: «Если бы кто-либо из писателей вздумал издавать в свет историческое сочинение, в котором бы наблюден был с точностью и со вкусом вышеизъясненный метод («соблюдать беспристрастие» – С.К.), то кажется, что подобное сочинение было бы из всех сочинений литературы наилучшее…»1.

Яновский в данном случае высказывает общепринятое в XVIII в. мнение о сближении истории и литературы: историографы в «Предъизвесчениях», «Предуведомлениях» к своим трудам не разграничивали понятий «историк» и «писатель», разделяя общепринятое в XVIII в. представление об истории и литературе как двух равноправных сферах словесных наук. Вплоть до средины 1830-х гг. слова «историк» и «историограф» использовались, как правило, когда речь шла об античных авторах, средневековых и современных отечественных и зарубежных исследователей истории обычно называли писателями истории. Не была исключением и фигура Карамзина: несмотря на официальный титул историографа, современники чаще называли его писателем русской истории. В дань традиции сохранил принцип синонимии словоупотребления и С.М. Соловьев, в частности в названии труда «Писатели русской истории XVIII в.». Как известно, это были первые в отечественной историографии очерки о русских историках. В тексте очерков слово «историограф» Соловьев употребляет наравне с указанными в «Новом словотолкователе» Яновского синонимами: «писатель истории», «дееписатель», «бытописатель», «ученый человек». Такая синонимия встречается и в языке эпистолярного наследия М.П. Погодина и Т.Н. Грановского 1830-1850-х гг. Кроме того, в словаре В.И. Даля (2-е изд.) слово «историк» трактуется и как «писатель по истории, ученый по этой науке», и как «бытописатель, дееписатель или бытослов». Что касается слова «историограф», то данная дефиниция обозначается как «историк по званию, по должности, по обязанности, на него возложенной». Также слова «автор», «сочинитель», «писатель» определяются как синонимы. В статье «История» Яновский характеризует занятие историей и как науку, и как вид литературной деятельности, литературный труд. Это подтверждает наше утверждение о том, что литература и наука история до второй трети XIX века не успели разделить сферы творчества, поскольку не обладали еще специальными приемами и методами освещения событий, следовательно, и в сознании общества продолжали считаться единым родом занятий – истории-о-писанием в значении «искусство слога». Поэтому вполне логично, что людей, занимавшихся описанием событий в настоящем и прошлом личной и общественной жизни, чаще всего называли «писателями истории», либо «сочинителями» или авторами исторических сочинений.

Между тем в смысловом контексте дефиниций историк/историограф, начиная с появления ученых трудов М.В. Ломоносова, происходят значимые изменения. Так, у Ломоносова в проекте переустройства Академии наук (1764-1765) появляется лексема историограф, который «первой должностью наблюдает собирать всякого рода исторические известия для Академической библиотеки и для своего сведения, надлежащие до деяний российских и до порученных ей и соседних народов». Таким образом, ученым представлен тип историка-историографа – историка-собирателя или библиографа. Ломоносов поясняет свою мысль: «Сочинение российской истории полной, по примеру древних степенных историков, каков был у римлян Ливий, Тацит, есть дело, не всякому историку посильное…ибо для того требуется сильное знание в философии и красноречие». И далее: «Для того довольно для ординарного академического историографа, когда он для сохранения древностей издаст в народ некоторые части простым, но порядочным штилем», поэтому необходимо «дать ему позволение входить в государственные архивы для справок в своих сочинениях, только смотреть прилежно…чтоб не был склонен в своих исторических сочинениях к шпынству и посмеянию»1. Таким образом, Ломоносов, осмысляя модус бытия историка в мире, ставит вопрос об историке как собирателе и хранителе древностей, которые в силу своей убедительности, не нуждаются в историко-крити-ческом обосновании.

Проблема изучения природы «образа историка» в русской культуре Нового времени предполагает понимание морфологии этого образа как сложнейшего идеологического конструкта в контексте рецепции идей европейской исторической науки и философии. Исследование данного конструкта в единстве идеальных, нормативных, типологических смыслов и реально-эмпирического содержания требует адекватного прочтения и понимания всей системы текстов, порождающих и транслирующих эти представления, а также установления знаково-символической реальности, стоящей за данными текстами. Сложность подобной герменевтики заключается в аналитико-синтетическом изучении реальных представлений о мире отечественного историка в общественном сознании, науке и культуре Нового времени, его статусе и коммуникативных отношениях, типологически обобщаемых формулой «историк в глазах современников и последующих поколений». В этой связи проблема реконструкции «образа историка» в общерусской культуре через постижение сущностных характеристик данного конструкта в памятниках исторической прозы имеет междисциплинарный характер, существуя в предметном пространстве историографии, культурологии, гендерной истории, нарратологии и ряда других предметных дисциплин. Таким образом, выбранный нами дискурсно-аналитический подход позволяет сосредоточить внимание на структуре историографического дискурса в исторических сочинениях севернорусских авторов XVIII в. и тем самым выявить символические значения, с помощью которых складывается «образ историка» в каждом коммуникативном событии. В свою очередь коммуникативное событие дискурса состоит из текста исторических сочинений, дискурсивной практики, посредством которой воспринимается и интерпретируется текст, и социальной практики.

Так, в дискурс-анализе исторических жанров XVIII-XIX вв. как коммуникативных событий необходимо исследовать коллективную (индивидуальную) идентичность авторов исторических сочинений на Европейском Северо-Востоке (взгляд на себя, как на историка) через определение узловой точки, знака, вокруг которых организована идентификация. Этой точкой и знаком является слово «история/историк/историограф».

Время после реформ Петра I явилось периодом становления науки в России. Печатные труды по русской истории В.Н. Татищева, М.В. Ломоносова, Г.Ф. Миллера и других ученых способствовали развитию исторической мысли в провинции, что в свою очередь содействовало отражению исторической тематики в литературе рассматриваемого периода. Необходимо отметить сближение и взаимообогащение историописания (историографии) и литературы, поскольку формирование русской художественной литературы в XVIII в. шло параллельно с развитием исторических знаний эпохи.

Историография XVIII века, по мнению А.Н. Робинсона, вырастала из старых жанровых традиций летописей и хроник1. Тем не менее, этот новый жанр существенно отличается от средневековых жанров отказом историографа от продолжения погодной летописи или пополнения хронографических очерков на основе переработок предшествующих сводов с добавлением к ним текущих событий, а также его стремлением писать «историю» заново в виде компилятивной, содержащей программное предисловие, поучительно-литературной книги. Такую идейную и структурную трансформацию хронографии в историографию А.Н. Робинсон отмечает для славянской, в частности, русской историографии в один из самых продуктивных периодов развития историографического жанра в конце XVII-XVIII вв., ознаменованного трудами Ф. Грибоедова, А. Лызлова, Т. Каменевич-Рвовского, Д. Ростовского, А. Манкиева, достигающего высокого взлета в трудах В. Татищева, М. Ломоносова, М. Щербатова - до последнего «историографа» – Н. Карамзина. Сложный процесс преобразования в переходный период жанра летописи и хроники, по мнению исследователя, приводил к возобладанию в них литературно-публицистических черт. Однако к завершению переходного периода историография начинает тяготеть к научной, «рациональной» истории.

В этой связи попытка специального рассмотрения специфики исторических сочинений на Европейском Севере в Новое время как знаковых комплексов, сюжетно-повествовательных высказываний (дискурсов), а также в качестве вида историографического письма остается актуальной.

На наш взгляд, исторические произведения, созданные в XVIII-XIX веках на Севере, представляют образец нарративного повествования, поскольку сочетают в себе два события, без которых не может быть наррации: событие рассказывания некоторой истории (фабулы) и событие самого рассказывания (дискурс по поводу этой истории). Интересно проследить, как постепенно в сочинениях провинциальных историков происходит переход от донарративных структур повествования (летопись) к коммуникативному событию рассказывания истории, поскольку, как утверждает Рикер, «событийная история может быть только историей-рассказом»1.

Наиболее репрезентативными в этом отношении являются городовые летописцы XVIII в. (Вологодский Летописец И. Слободского, Устюжский летописец Льва Вологдина, Вычегодско-Вымский летописец) и исторические очерки севернорусских городов. Эти исторические сочинения представляют собой комплекс жанров: летописей, исторических повестей, сказаний, грамот, дневниковых записей и др. Таким образом, можно констатировать следование авторов-историографов эстетическим канонам жанра летописи. В жанровом отношении рассматриваемые нами произведения являются своеобразными антологиями исторических материалов, где автор выступает в роли их компилятора и редактора. К такому решению приводит нас сходство авторского образа с традиционным образом летописца, который выступал в качестве «списателя» существовавших уже до него письменных источников и фактов истории. Исторические сочинения нового времени, как и летописи, были вызваны стремлением историографа осознать собственную историю. Однако авторы-историографы воссоздавали прошлое в свете новых исторических представлений, в которых наметилось уже движение к критической проверке источников. Поэтому целесообразно говорить не только о проблеме сохранения и нарушения жанрового канона русских летописей, но и о проблеме авторской индивидуальности, напрямую связанной с новым осмыслением категорий «писатель» и «читатель».

В анализируемых текстах авторская индивидуальность проявляется в использовании интертекстуальных построений как сознательного авторско-редакторского приема; в возрастающей роли авторской инициативы, в том числе в подборе литературных источников; в склонности к словесным «экспериментам» в сочетании с данью средневековым традициям и упрочением жанровых канонов.

Формирование интертекста в данном случае представляется явлением двояким: с одной стороны, оно направлено на поддержание канона, является декламацией авторского обращения к «устойчивым» в жанровом плане литературным структурам, а с другой – утверждается как прием авторско-редакторской работы и свидетельствует об индивидуализации писательского труда в рамках сложившегося жанра и стиля, поскольку становятся более разнообразными тексты-источннки, их традиционный состав пополняется и отличается большим многообразием. Выявление интертекстуальности произведения, таким образом, сводится к обнаружению в рамках одного произведения «следов» работы других авторов. В силу «коллективного» творческого начала словесности Древней Руси, как известно, ни один текст не был чужд идее «соприсутствия» в нем в более или менее узнаваемых формах «чужого слова» – текстов предшествующей и «окружающей» словесности – и представлял собой своеобразную мозаику «цитат», явных или скрытых. В то же время интертекстуальные пересечения, обнаруживаемые в городовых летописцах и исторических очерках в Новое время на Русском Севере, становятся своеобразными маркерами определенных новаций жанра.

За иллюстрацией обратимся к анализу Летописца Великого Устюга Льва Вологдина1 – типичному образцу многослойного компилятивного исторического «текста-мозаики» начала Нового времени. Апеллируя к разным устным и письменным источникам (отмечаются не только обращения к тексту Устюжской и Вологодской летописи, Новому Российскому летописцу М.В. Ломоносова, но и библейские реминисценции, тексты молитв), Лев Вологдин продолжает традицию заимствования, доводит концепцию подражания образцам до ее логического завершения, возводит интертекст в прием редакторско-авторской работы. В данном случае мы имеем дело с проблемой интертекстуальности как одним из важных текстообразующих факторов, когда автор-историограф следует «букве» образцов, обращаясь с ними как с материалом для словесных построений и предоставляет на суд читателя умелое воплощение «напластований» более ранних текстов. К подобному приему прибегнут и авторы севернорусских исторических очерков: А. Соскин, М. Мясников, Н. Суворов, В. Попов и др. Обращение к цитации библейских текстов вызвано большей частью стремлением подтвердить святость описываемых «топосов». В качестве свидетельства и напоминания о том, что за каждым из них стоит божественное событие Священной истории, в подтверждение правильности христианских постулатов, указывающих как на незабвенность самой веры, так и на сакральность истории, авторы историографы в целом придают всему описываемому в исторических компиляциях вневременной характер. В данном случае интертекстуальные схождения проявляются как своеобразные апелляции к канону, а проблема интертекстуальности напрямую связывается со стремлением историографов выйти в мир уже созданных сочинений, снять грань между «своими» и «чужими» текстами.

Так, например, в тексте Устюжского летописца Льва Вологдина встречаются библейские реминисценции без указания на авторство источника. Обращаясь к дискурсам священной истории, когда «всякое бытие вещей деятельное и творительное благоизволил Бог писанием утвердити от времен боговитца и святаго пророка Моисея», автор призывает читателя извлечь из прочитанного нравственный урок, подчеркивая вневременный смысл священной истории и соединяя тем самым прошлое и настоящее: «Да прочитающе древняя, зрим аки настоящая, и от того поучаемся, и наказуемся творити тая, яже суть и богу благоприятна и ко спасению благопотребна» (с. 128). Такого рода нтертекстуальные проявления настолько узнаваемы, что и без атрибутирования легко соотносятся с заимствованным текстом. Встречаем также и интертекстуальные отсылки к исходным источникам; так, к этому приему обращается А. Соскин в «Истории о городе Соли Вычегодской» (1789)1, проводя параллель между библейскими событиями исчезновения Содома и Гоморры и событиями сольвычегодской истории – исчезновением древних городов Чернигова и Выбора.

В то же время интертекстуальные пересечения, обнаруживаемые в историографических памятниках XVIII-XIX веков на Севере, становятся своеобразными «маркерами» определенных новаций жанра; состав их, литературные источники-образцы, к которым обращались книжники, функциональная наполненность, безусловно, стали более разнообразны. Ориентация на публицистичность повествования с одной стороны, и на беллетризацию повествования с другой, привела к доминированию тенденции описания местной истории города или края в непосредственной связи с современными событиями в жизни автора-историографа. Авторы исторических севернорусских очерков XIX в. все чаще отказываются от летописной традиции повествования, используя при этом тексты «чужих» авторов, в том числе фольклорных легенд и преданий, ассимилируя их в известном автору контексте местной истории.

Естественно, складывается и новая внутрижанровая типология историографии: городовые летописцы XVIII века, исторический очерк XIX века, жанры исторической беллетристики. В историко-беллетристических рассказах Н. Непеина, И. Муромцева, А. Михайлова, развернувших факты из исторических преданий «о панах», «о Смуте», «о христианизации края» в яркие эпизоды новеллистического повествования, прослеживается явное тяготение к сознательному литературному вымыслу, создающему иллюзию воспроизведения подлинной исторической действительности.

Итак, можно заключить, что рост личностного начала в провинциальных культурных центрах России и формирование «историописателя» и читателя как жанровых категорий начинается с развития исторических знаний на местах. Провинциальные авторы отзываются на призыв первых историков о «воспомоществовании» в собирании исторических сведений и обращаются к изучению национальной истории. Будучи читателями провинциальных журналов – губернских и епархиальных ведомостей – провинциальные авторы активно участвуют в реализации программ этих изданий «по части истории». Уже при первом знакомстве с неофициальной частью Вологодских, Вятских и Архангельских губернских ведомостей полностью исчезает стереотип представлений о некоей вторичности исторических материалов и невежестве провинциальных авторов.

Так, И.К. Степановский, автор-составитель сборника «Вологодская старина» (Вологда, 1990) указывает в списке «Ученые и писатели, Летописцы, историки и археологи» 43 представителя местной творческой интеллигенции. Вот список наиболее известных из них: писатель Ф.А. Арсеньев, вологодский помещик, официальный редактор «Библиотеки для чтения» при О.И. Сенковском П.Г. Волков, сотрудник Этнографического бюро князя В.Н. Тенишева А.Е. Мерцалов, состоявший в переписке с М.И. Семевским, П.А. Гайдебуровым (редактором «Недели») П.К. Симони, Э.Г. Фальк, председатель Вологодской духовной семинарии, член-учредитель Общества любителей древностей П.И. Савваитов, а также член-корреспондент Императорского Русского археологического общества, член-сотрудник Императорского географического общества, награжденный бронзовой медалью за труды по Этнографическому отделению, член Московского археологического общества, член-корреспондент Московского общества любителей древней письменности, инициатор издания «Вологодских епархиальных ведомостей» Н.И. Суворов.

В указатель «Сотрудники повременных изданий» Степановский также включил 37 имен, среди которых были преподаватели духовной семинарии, священники Н. Кедровский, Е. Кичин, А. Малевинский, Н. Румовский, В.К. Лебедев, учителя гимназии Н. Протопов, М. Михайлов и другие. Можно утверждать, что для основной массы творческой интеллигенции в провинции причастность к разработке истории своей малой родины в форме печатных публикаций давала право считаться «писателем истории». М.П. Мохначева выделяет четкий критерий идентификации провинциальных авторов с профессией историографа. Это – «вклад в развитие исторического знания, в «истории-о-писание в любой форме и в любом жанре повествования»1. Естественна при этом обратимость категорий автор-читатель. Если такой читатель «записывался в историки», то это, как правило, подтверждало профессиональный статус корреспондента.

Процесс вовлечения личности в наукотворчество, превращение читателя в автора-писателя «по части истории» началось с провинциальных историков «второго поколения». Желание провинциальных авторов получить и представить аудитории определенным образом осмысленное историческое прошлое своего края, не страшась при этом нарушить жанровую, стилевую регламентацию, несомненно, свидетельствует о возросшем чувстве национальной идентичности.

На страницах своих предисловий историки «второго поколения», вышедшие из провинциальной среды читателей-«любителей истории», уверенно заявляли о своем отношении к прошлому, подчеркивая его связь с настоящим. Способность вспоминать и идентифицировать себя с собственным историческим прошлым придает их существованию смысл, цель и ценность. Отсюда, вероятно, отношение к тексту как к авторской собственности и признаки авторского самолюбия. Собственно историографическая позиция автора при этом является рамочной конструкцией, определяющей позицию «мета» в данных текстах. Например, Алексей Соскин в Предисловии к «Истории о городе Соли Вычегодской» рассказывает читателям о том, что рассматривает составление данного исторического описания как свой гражданский долг и ставит перед собой главную задачу: «...коль много возжелах тот град описать, в котором я родился и воспитан, толь много одолжен желать и снискать его славу, яко верному согражданину и сыну отечества» (с. 13). Таким образом, повествователь, движимый любовью к родине, осознанием своего гражданского долга пишет свое сочинение «в незабвенную память своим согражданам», с тем, чтобы «вдохновить» современников и потомков славой города «произсшедшей в мимошедшия лета от божия промысла и от светлых икон и от знаменитых и памяти достойных человек» (с. 13), внушить им чувство гордости за свою родину и соотечественников, «которых памяти и дела ни самая древность могла закрыть», прославленных «воздвигнутыми великолепными храмами, посвященному Богу, особливо делами, полезными отечеству и потомству» (с. 14).

Итак, автор является активным участником исторического процесса, осознающим его ход. Очевидно, что интерес Соскина к современной действительности подвигает его на исследование фактов минувшего. Исторические события прошлого входят в его жизнь и откликаются на его интересы.

Представляется, что именно эта позиция является смысловой матрицей, кодом, просвечивающим сквозь нарративную структуру всего комплекса севернорусских памятников провинциальной историографии Нового времени. В этом метатексте заложен результат «чтения» предшествующей культуры в поисках Первоисточника – Книги как символа первичности. Напомним, что во всей иудео-христианской традиции Слово первично, а Бог – непосредственный автор Первокниги. Можно констатировать, что в русской культуре существует корневая потребность в символической первопричине. Стремление к первоистокам в культуре, по мысли М. Ямпольского, «в полной мере насыщается лишь мифом, органически мыслящим в категориях первичности»1. Именно эта потребность элиминирует читателя, превращая результат чтения предшествующих текстов в механизм функционирования культуры. В историографическом дискурсе севернорусских авторов стремление к открытию первоистоков, первичных исторических событий идет параллельно с изображением современной авторам реальности. Таким образом, повествования об исторических событиях в дискурсе провинциальных историографов обеспечивают исторический смысл контекста жизни и служат базисом для переживания себя творцом, активным участником современности.

И.Н. Котылева*

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница