Игорь Кузнецов Об античности, Боасе и антропологии. Έκών άεκοντί δέ θυμώ1




Скачать 233.42 Kb.
Дата06.08.2016
Размер233.42 Kb.
Игорь Кузнецов

Об античности, Боасе и антропологии. Έκών άεκοντί δέ θυμώ1

В 70-е, в Краснодаре, где рос я, прежде чем приобщиться в классе 6-м – 8-м к культуре жвачек «Wrigley», джинсов не только синих, как декадой раньше, но черных и белых (времена диско и регги!) и рок-звезд из глянцевых журналов, многократно отфильтрованных все еще черно-белыми перепечатками, – ученики общеобразовательных школ любили читать Купера и Шульца и наряжаться индейцами, в точности как Лоуи, и участвовать в сценах из Троянской войны, как Крёбер, – сами, но чаще меняя масштаб – пластмассовыми солдатиками2.

Ночами в летних открытых кинотеатрах, а их было немало, в унисон со светляками и цикадами светились и стрекотали исцарапанные копии голливудских «Триста спартанцев» и «Клеопатры». Мы перелистывали книжки с картинками, где прически шипели змеями и боги метали друг в дружку молнии. И среди прочих учебников Древний мир, а в нем древняя Греция, были выписаны и изданы почему-то лучше, вопреки классовой теории, уводящей от античных идеалов красоты, которые тоже все-таки прививали, в сторону к рабам и плебеям.

Берендеи-витязи, да дебелые блондинки с обручами на головах, красующиеся в резных светлицах, оставались уделом в основном дошкольного образования. Хотя, как выяснилось, и в кризисе среднего возраста многим не дают уснуть эти исторические грезы, переписанные из предреволюционных урапатриотических учебников. Конечно, можно было еще любить природу окрестностей, упрямо не отвечающую шишкинским канонам из школьного букваря и фольклорным представлениям северного народа, принесшего с собой приметы, бесполезные здесь на юге. Например, ухаживать за недоедающими животными на городской станции юннатов. Но это не отменяло первые две ориентиры, а о третьем под конец мы еще скажем.

Учиться в университете интересно было лишь год. И помимо «Этнографии» – читал ее нам заведующий кафедрой, из соседнего города побольше, но такого же бестолкового, – с некой долей удовольствия я отсидел еще только на «Латинском» – душевной привязанности лекторши другой, но тоже к нам заброшенной, да на «Античке», – у парочки археологов – постарше местного и помоложе из столицы, но «северной», последовательно отрицавших ученичество друг у друга. Свой предмет археологи изучали по костям и остраконам – плевелу, который не принято было отделять от зерен из-за священного трепета перед научным знанием.

Но вот все ступени академической инициации от диплома до кандидата пережиты. Однако наша кафедра держалась сразу за три из пяти сочленений гидры – «первобытное общество», «рабовладельческий строй» и «феодализм», – и форс-мажор, перманентный в провинциальном вузе, не давал особой надежды на выбор. Быть антропологом – твое личное дело, на рабочем же месте от тебя ждали трудового подвига. «Два в одном» – каждый, помимо, а иногда и вместо своих научных наклонностей, за жалование, общеизвестно, что не слишком большое, несколько раз в неделю обязан был вещать невестам на выданье и тинэйджерам призывного возраста еще какую-нибудь чепуху, имея к ней мало отношения профессионально. Но мне в очередной раз повезло, было решено: в нагрузку будет «История древней Греции»! Единственный компромисс, к которому, как оказалось, я был тогда готов.

Мое персональное погружение в предмет не пошло глубже залистанных русских переводов нескольких античных бестселлеров. Латынь в этом не помогла бы по определению. Все же, кое-какие ощущения запомнились. Например, во-первых, что историки имеют дело с чем угодно, но не с раз и навсегда установленными фактами: придворная Ахеменидская версия побед и поражений отнюдь не симметрична той, что с афинской Агоры!

И, во-вторых, что суждения и поступки людей до революции «от мифа к логосу» заметно отличались от наших собственных. «С давних пор, еще после отделения от варваров, эллины отличались бóльшим по сравнению с варварами благоразумием и свободой от глупых суеверий, – сетовал Геродот, живший всего век спустя после событий, так его раздосадовавших (тирания Писистрата). – В Пеонийском деме жила женщина по имени Фия ростом в 4 локтя без трех пальцев и вообще весьма пригожая. … В городе все верили, что эта женщина действительно богиня, молились смертному существу…(I, 60).

И, в-третьих, то, что слово ксенофобия греческого происхождения, вовсе не случайно. И разделение населения древней Греции на эллинов («продвинутых»), каждого поименованного собственным именем, и собирательно безличных варваров («отсталых») проводилось почти по тому же принципу, по которому мы различаем нас самих, людей Запада и Natives.

И еще, в-четвертых, что прогресс – не достоверная проекция истории, а лишь политический лозунг. Какой это оказывается тяжелый шаг – принять дар, свалившийся на голову сынам Эола и Дора и внукам Ксуфа, которые предпочли скрыть блеск Микен во мраке «темных веков», пока тот самый Писистрат не взял, да и не записал раз и навсегда творение Гомера не только слепого, но и неграмотного, суеверно называвшего письмена «злосоветными» [Илиада, VI, 168]. На триста лет греки просто забыли, как пользоваться канализацией и сливом, шарахнувшись от морской пучины, с которой прекрасно ладили их собственные предки из списков «народов моря» – «ахайваша» Мернептаха, «данауна» Рамзеса III или кто-то там еще!

И, наконец, в-пятых, что, по крайней мере, частично портрет отсталого, дикого человека также достался нам от греков. Мы видели: порой коренных американцев изображали с чертами афинян, беотийцев и спартанцев3. Но также верно и то, что привычные нам аксессуары «первобытности» встречаются уже на изображении сцены охоты ахейцев на каких-то там их natives, вооруженных дубинами и в звериных шкурах – Пилос, 13 в. до н. э.! Позже в 6 в. до н. э. в Сикионе Орфагор, а в Афинах Писистрат, использовали эти же символы, как удачный PR-ход, набирая из обедневшего крестьянства дубиноносцев в отороченных мехом грубых катонаках, жаждущих возврата к справедливому Веку Кроноса...

Кроме прочих мостов из античности в наше время есть и этот, на языке посада εἰς τὰν Πόλιν, Город с большой буквы (по величине третий в мире), второй Рим. Мы сходим с аллеи в Топкапы и ищем, куда бы свернуть, чтобы поглазеть на последний в обязательном наборе points of interests. С вязанкой дров хозяйка, не музея, турецкого дворика, прилепленного к нему, раздражена любыми туристами, стыдясь, что зависит от них.

Церковь св. Ирины, самая первая стройплощадка на месте древнегреческого капища, сложенная Константином для патриаршества, которое съедет в св. Софию лишь двумя столетиями позже, сжигалась восставшими, калечилась землетрясением, но всегда отстраивалась заново. Завоеватели, спешившись, похоже, быстро смекнули в чем дело – Αγία Ειρήνη ‘святой мир (не война)’ – и превратили храм в склад оружия, а затем и в военный, значит мирный музей. Айя-Софье повезло куда меньше – достроив четырьмя «ракетами класса земля-земля» (И. Бродский), ее бросили в одиночестве с той стороны, за стенами султанского дворца.

Кто же первой была крещена в Ирину? Императрица Ирина Афинская, с вызовом именовавшая себя βασιλεύς, а не как положено вдове βασίλισσα, так что римскому папе пришлось в пику ей сделать Карла Великого императором Священной Римской империи («Первого Рейха», как еще выяснится)? Или ее предшественница Ирина Цицак – дочь хазарского кагана? Нет, скорее всего, одна из трех фессалоникийских девственниц – Любовь, Снежанна и Мир – мучениц за веру. Миллионы обладательниц/обладателей этого и иных подобных имен мешают античности стать мифом.

Но в Рим, в оба Рима, уходит не только наше высокое. Если верить М. Д. Сигорскому, то одна и та же матрица – Юстиниановы римские брачные дигесты – проглядывает в наиболее повторяющихся символах свадебного церемониала турок, греков, грузин и даже русских [Сигорский: 49-56]. Наши разделенные генами предки сообща подражали царьградскому двору, чтобы как-то расцветить свой убогий быт. Комплекс «красного кафтана и шапки» оказался живучее, чем распри «православных», «правоверных» и совсем «неверных».

Последующие поколения исследователей не раз подтверждали эту крамолу, которая вслед за своим автором, сгинувшим где-то в 30-е, низвергла с пьедестала аутентичности заодно и «фольклор, известный как «народное творчество»» [Слезкин 2008: 334]. Не спешите относить «паски», масленицу и прочее «язычество» на счет одних только индоевропейских и балто-славянских «корней»! Не дионисийство ли это, экспортированное оттуда же, в виде бонуса к христианству?

Вероятно, обучение античной истории построено так, что рука тянется к Шпенглеру (2000: 48): «Перед нами греческая душа и римский интеллект. … И так обстоит дело не в одной только античности». Именно в Вашингтоне, этом Нулевом Риме, понимаешь насколько в Третьем, а фактически еще Втором, снятом лишь философски, но не в Кремле и не в быту, сильно отторжение и непонимание Рима Первого.

В сентябре 1996 г.. в новом здании Национальной галереи искусств, что в 15 минутах ходьбы от Капитолийского холма (sic!), на южном склоне которого мы снимали студию, речистый, в бабочке искусствовед собирал толпы на публичные лекции о Риме в Голливуде. Показывали фильмы с Кирком Дугласом, Питером Устиновым и Джуди Гарланд. И хоть сценаристы и продюсеры целых полвека несли всем благую весть о победе христианства над Тиберием и Нероном, но вышло как у Льва Толстого – искушению поддались не святые а художники, решившие это запечатлеть. Стало ясно, где в нашем мире Рим…

Выходцам с Востока в нем все вновь. В художественных музеях, по стенам, мимо скульптур («идолов»), глазами рыщем плоские шедевры, которые нам куда привычнее. Какой ревностный прозелит, а их было ой как много, первым предал анафеме фидиеву пластику? Не случилось ли это еще в Фаюме, когда под парсуну усопшего вдруг не подложили его маску, дабы развести миры скорбных теней и чувственных тел? И ушло, чуть ли не тысячелетие, пока «царь-Антихрист» снова вернул лиру Орфея – во дворцы, не в церковь, вернул опять-таки из Рима Первого, где от нее никто и не отрекался.

По дорогам и весям Нового Света, не только в Вашингтоне и не только в залах музеев, встречаем много антика: 1999-й. Колонна, кажется, коринфского ордера торчит из сугроба на мичиганском берегу, у запасного подъезда Музея Филда, у парадного – деревянный тотемный столб. Никогда не знавшая колющих снежных ветров на родине, она кем-то выкопана из оливкового сада…

Январь 2008 г. Каньон де Сентимьенто. По камешку, до последнего кусочка смальты, эксгумирована из Геркуланума нефтяником-миллиардером Гетти «Вилла папирусов», принадлежавшая некогда Пизону, тестю Цезаря. Из амфитеатра, в котором по вечерам разыгрывают Гомера по-английски, через атриум идем в храм Геркулеса, где выставлены амфоры и лекифы, красно-черные и черно-красные. Вот сад из плодов и столовой зелени, кодирующий нашу цивилизацию через желудок, всю с потрохами! Южный портик, опять-таки коринфский (так роскошнее), навис над остальным Малибу солнечных зайчиков, калифорнийских дубов и океанского песка.

Чтобы достичь следующей, вырастающей из античности культурной фазы, нам понадобится не тысячелетие, а лишь выдох в траффике автострады №1, вдоль прибоя ведущей на юго-восток – в Venice, Ca. – в «Венецию». Там, где в 1905-м плескалось болото, вычищенное наивным мечтателем Кинни, и скользили гондолы с барышнями в пышных париках, сейчас ступают по твердому асфальту пенсионеры – хиппи и растаманы. Для туристов оставлены еще немногие рукава рукотворных каналов, галерея с псевдосредневековыми сводами, в которой приспособлен под вкусы нынешних обитателей ресторанчик «Кухня Мао», да еще – на задней стене с римейком Венеры Боттичелли в джинсах: «Temporarily lost at sea / The Madonna was yours for free / Yes the girl on the half-shell…» (Джоан Баэз)4.

Туда, где росли мы, не нужно перевозить греко-римские руины – они все еще белеют там в кустах ежевики!

А в Монтерее и Сан-Диего, Сан-Франциско и Беркли нас встречают хоть и с аутентичными, но общепитовскими пиццами. И сами хозяева просиживают джинсы, юбки и свои черно-белые будни в римских тавернах наших дней. Тогда как мы все еще испытываем терпение и искусство домашних гестий. Магия мегарона продолжает жить в моей гостиной! Увы, диспут о том, какой Рим лучше, до сих пор не умолк, и это свидетельство, что Запад и самый ближний к нему Восток вкупе не высвободились еще из своих родильных пут.

Как тотемный столб и коринфская колонна на Музейной плазе, в Новом Свете обречены жить друг с другом, убеждает Джек Уэзерфорд [Weatherford 1991: 188-189], и те, кто как «маленькие дикари» предпочитал пикник на свежем воздухе, и кто напивался пивом во фратернити с греческими буквами; кто был вхож в тайные общества индейского мудреца Таммани или в клубы римского генерала Цинциннатуса; кто где-нибудь под Геттисбургом сражался против рабства, или бил в колокольчик, требуя своих «Цицерона» и «Аполлона»: на дне чашки романтизма южан открылись грезы о греческой цивилизации, основанной на черном рабстве» [Cf. Parrington 1927; Weatherford 1988: 146].

Весь фокус в том, что после завоевания десятка других таких Америк, куда античность в значительной степени и переехала, разборки на тему процентного содержания «варварства» в крови у тебя и у соседа не только не прекратились, но получили второе дыхание. Теперь-то мы можем снова вернуться к Боасу. Стоило ли в его время (и добавим, в наше ) и впрямь так бояться древних греков и римлян?

Увы, скачок от вольфианцев, через Трейчке и Моммзена, к адским газовым горелкам Аушвица 1-2 прошел очень быстро5. Передовиками в этом деле были проклятые короли Баварии: сброшенный революцией 1848 г. Людвиг I, по греко-римским лекалам воплотивший у себя на Дунае Валхаллу «арийских» грез в виде Парфенона с бюстами «этнически германских» гениев; его сын Отто, по миллиграммам высчитывавший кровь византийских Комнинов, чтобы занять престол у только что освобожденных из-под Турции греков, ими же, разочарованными, и изгнанный; безумный der Märchenkönig (‘сказочный король’) Людвиг II, который в облике султана со своими полураздетыми солдатами занимался плясками, поддержал бисмарковский «Второй Рейх», оставил Байройт в наследство любителям музыки из «Третьего Рейха», и при темных обстоятельствах, ушел из этого мира недалеко от своего замка спящей красавицы Уолта Диснея Neuschwanstein.

На другом фланге недостаточно «классический» облик Афин подправлял Теофил фон Хансен, любимый архитектор фюрера, а через сто лет и сам Гитлер разместил в Берлине еще один Парфенон – Volkshalle, водрузив на нем Reichsadler Зевса/Юпитера. И в 1930-40-е на площадях у европейских ратуш загрохотало эллинское «χαιρε» и латинское «heil».

Но и поколение, вырвавшееся на свободу из коммуналок в стиле ампир, как мы уже убедились, считало не Рейхами, но Римами, по головам которого семьдесят лет философствовали серпами и молотами партийные заратустры, подготовив себе смену в виде любителей старины, у которых меандры непременно складываются в свастики-коловраты, и фанов из «царьградских братств» «этрусков=этих-русских».

Посему, когда все там же, в калифорнийском раю, Бхакти, воистину ‘любовь’ моего формально белого друга – за ней традиция, которой попользовались в «арийском» вопросе, но точно зазеркальная к Западу, – скучая под пустым нашим перетиранием «про это», раздражается, так ли близка России Греция и Византия? Она имеет право на безразличие к прошлому, зашифрованному чуждыми символами.

Наследием, которым мы бы так гордились, может себе позволить пренебречь и покойный классик абхазской этнографии, еще инфантильной, которой все время приходится отбиваться, не всегда разбираясь в средствах:

«Древняя земля Апсны,… в течение тысячелетий испытывала нашествия завоевателей,…сюда приходили с целью порабощения древнегреческие колонисты, когорты римских императоров…» [Инал-ипа 1988: 3-4]6.

Наконец, движением обратным открытию Америки, словно на пленке, пущенной вспять, закрывает европейскую античность Вайн Делория (тоже уже ушедший):


«Одним из самых главных различий, отделявших белых от индейцев, было простое различие в происхождении. … Жизнь на этом континенте и взгляды на нее не формировались в пост-римской атмосфере. … Сегодняшняя Европа еще ощущает воздействие из глубины от своих первоначальных племен, наследников Римской империи. Западный человек сталкивается с тем, что он [что-то] не понимает, потому что у него никогда не было возможности развивать свою собственную культуру. Вместо этого ему навязывали древние культуры, даже если сам он еще не был к ним готов» [Deloria 1969: 18, 177].
Но, раз уж равно исчерпаны первые два пути – этноцентризм в лаптях, и филэллинизм, все отличия, изощренность, блеск которого только во времени, – может, стоит вернуться в начало и все-таки попытать счастье на третьем?

Персонально мои «сады Фрёбеля»7 проросли через учебник дарвинизма, краешком выступавший из-за плеча тетки-студентки биофака. Лирохвост и жемчужный фазан впечатляют больше, чем сказочный феникс, потому что они где-то есть! И о, ужас, прорисовка с ренессансной гравюры о мумифицировании в Древнем Египте, со всеми студенящими кровь подробностями ремесла, дабы убедить в «примитивности» представлений у древних об «эволюции», на несколько ночей лишила сна меня, а из-за меня и всех остальных в доме. Нет, в приговорах Фрейда и Юнга определенно что-то есть!

А первую на памяти не детскую, «научную» книгу – «Wielki atlas» зоологии в красочной суперобложке – мне купили в лавке «Зарубежная литература социалистических стран», потому что противоядие против капиталистических выработали лишь в столицах, – полагали в Москве, и, может быть, не ошибались8.

Итак, за гуманитарным background’ом у меня кое-что есть тоже. И из поля в Москву я привозил от моих информантов гербарий из дикорастущих, чтобы правильно подобрать к ним латинские названия. Сидя за откидной крышкой серванта, мы кодировали не культуру в духе виллы Гетти, но саму дикую природу:

– թöշթ ‘лопух, мелкая разновидность’…

– Arctium?

– զիմբիլյակ ‘побеги какой-то колючки’…

– Сассапариль Smilax…

Смешно – непосредственный продукт диссертационных изысканий так и остался необсужденным.

Оптимистической новостью оказалось, что также извилисто продвигались и другие, хотя времен? Гумбольдта на всех нас явно не хватило: «Помню белоснежную с нежно-кремовыми подпалинами редкую раковину из рода Murex, бог весть как нашедшую свой путь в тот шахтерский городок, где я совпал с ней во времени и пространстве [Соколовский 2006: 210]. Хранится экземпляр Murex и у меня в книжном шкафу.

Даром не прошло именно это ученичество. И я не раз примерял на себя и все еще примеряю героические анекдоты прославленного советского этнографа: о том, что «лакомство» (китовый жир на полоске кожи), которым угостили его чукчи, «видите ли, Игорь, напоминало калошу», или как хлебосольные мяо для него же пристрелили из бамбукового арбалета «сумчатую такую крыску» (бандикута), спутав чисто научный интерес дорогого гостя с гастрономическим.

Подобными же победами неизменно увенчивались теперь уже мои собственные визиты в зазеркалье9. Вот с первыми лучами солнца мы с другим гумбольдтовским человеком крадемся через рощицу краснокорых секвой (redwood). Внизу, у подошвы горы Сур, песни калифорнийских морских львов глушит гром холодного, фиолетового океана-воителя, совсем не пацифиста. Цель – свиданье с пумой, которая где-то рядом, вот даже экскременты, но хитрее нас, и все без толку. Реванш лишь при обманчивом закате, уже где-то в Сьерра, на подступах к резервации йокутс Туле-Ривер – рысь bobcat перепрыгивает гравийку, словно для нас.

В следующий раз, теперь уже точно с антропологом, выезжаем из резервации меномини, что в Висконсине. По бокам дороги в развалку, у нас бы сказали, проселочной (в Америке нет сел), в прозрачных, потому, что ранняя весна, кронах, в ожидании ночи съежились клубами древесные дикобразы. Один – еще на пути, чтобы стать колючей елочной игрушкой. Стоп машина! Преследую его, снимая на видео: косолапый, шуршит в высокой траве, но на мою наглость стих, угрожающе поднял хвост и ощетинился всеми 30 тысячами своих иголок…

И вот последняя встреча в горах Сьерра: поток машин в Йосéмити останавливает хитчхайкер из местных – не то чтобы волк, а больше смахивающий на лису-патрикевну из сказок. (Наша чикагская подруга ревнует: надо ли было ехать, чтобы встретить этакую невидаль? Койот, правильнее kɔı′ɔtı – теперь обычное дело даже в городской Америке!)

Но дальше больше. Будто следуя архетипическому сюжету, чернохвостые олени (mule buck) приходят к «круглому дому» (roundhouse). Индейская деревня, сохраненная в центре парка – выставочная. Но бревно, преграждающее вход, сигнализирует, что храм открыт, однако не для нас, а для духов, мивок и оленей. Внутри бычки от сигарет – обычная в индейских резервациях, экономная форма жертвоприношения. В дымоход просыпается снег. Мы четверо – олени и я – стоим и смотрим прямо в глаза друг другу... 10

Прошло время и стало очевидным, что ловцы бабочек и стрекоз не такие уж добряки. Вся альтернативность естественнонаучного пути – только оттого, что кто-то в XVIII в., опять-таки на Западе, выбирал не классические, а реальные гимназии и школы. Сейчас отношение к этим героям амбивалентно. Им припомнили осквернение могил в индейских резервациях, но благодарны за спасение бизона в резерватах дикой природы. И прикрепощенные ими к земле «коренные», теперь уже сами играют по правилам знакомой игры в «мудрость природы-матушки», хотя в Новом Свете, точно так же как и в Старом, цивилизации порой заканчивали экологическим самоубийством.

И, наконец, самое важное, все они тоже – люди уходящей эпохи. Захожу в аудиторию и вижу: нынешнее студенчество сетей интернета и сотовой связи разорвало-таки не только античную пуповину. Никто не читает и не знает ни Фенимора Купера, ни Роберта Лоуи, а посещение равно зоосада, музея и библиотеки, если Вы не в детском саду, все больше и больше напоминает поступок, о котором лучше не упоминать в приличном обществе друзей и девушек.
Библиография

Боас 2002 – Боас, Франц. История антропологии / Пер. с англ. И. В. Кузнецова // Этнографическое обозрение. 2002. № 6.

Гумбольдт 1963 – Гумбольдт, Александр. Путешествие в равноденственные области Нового Света в 1799-1804 гг. Остров Тенерифе и Восточная Венесуэла. / Пер. с франц. М.: Географгиз, 1963.

Инал-ипа 1988 – Инал-ипа Ш. Д. Слово о нартах // Приключения нарта Сасрыквы и его девяноста девяти братьев. Сухуми: Алашара, 1988.

Леви-Стросс 1999 – Леви-Стросс, Клод. Печальные тропики / Пер. с франц. Львов: Инициатива; М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ», 1999.

Сигорский 1930 – Сигорский М. Д. Брак и брачные обычаи на Кавказе // Этнография. 1930. №3.

Слезкин 2008 – Слезкин, Юрий. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера / авториз. пер. с англ. О. Леонтьевой. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Соколовский 2006 – Соколовский С. В. Автоэтнографические этюды о власти и вещности // Бюллетень: антропология, меньшинства, мультикультурализм. Новая серия. Вып. 1(7). № 1-3.

Шпенглер 2000 – Шпенглер, Освальд. Закат Европы. Минск: Харвест; М.: АСТ, 2000.

Cole 1999 – Cole, D. Franz Boas. The Early Years, 1858-1906. Seattle: University of Washington Press, 1999.

Deloria 1969 – Deloria, Vine, Jr. Custer Died for Your Sins. An Indian Manifesto. New York: Avon Books, 1969.

Gayarré 1885 – Gayarré, Charles. History of Louisiana. The French Domination. With City and Topographical Maps of the State, Ancient and Modern. Vol. 1-4. 3rd Edition. New Orleans: Armand Hawkins, Publisher, 1885. Vol. 1.

Glick 1982 – Glick, Leonard B. Types Distinct From Our Own: Franz Boas on Jewish Identity and Assimilation. In: American Anthropologist. Vol. 84 (1982).

Lowie 1959 – Lowie, Robert H. Robert H. Lowie, Ethnologist. A Personal Record. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1959.

Parrington 1927 – Parrington, Vernon L. The Romantic Revolution in America. New York: Harcourt, Brace & World, 1927.

Steward 1961 – Steward, Julian. Alfred Louis Kroeber, 1876-1960. In: American Anthropologist. Vol. 63 (1961).

Weatherford 1988 – Weatherford, Jack. Indian Givers. How the Indians of the Americas Transformed the World. New York: Fawcett Columbine, 1988.

Weatherford 1991 – Weatherford, Jack. Native Roots. How the Indians Enriched America. New York: Fawcett Columbine, 1991.



Wolf 1981 – Wolf, Eric. R. Alfred L. Kroeber. In: Totems and Teachers. Perspectives on the History of Anthropology / Sydel Silverman, ed. New York: Columbia University Press, 1981.

1 «Соглашаюсь, душой несогласный» (Илиада, IV, 43). Именно эту строчку из Гомера припомнил Франц Боас (1858-1942), когда 22 декабря 1883 г. писал своей жене о тяготах работы на Баффиновой земле: «Я нашел, что здесь невозможно ходить против ветра, делать наблюдения и писать, так что выполнять работу я έκών άεκοντί δέ θυμώ» [Cole 1999: 32]. Похоже, что это почти единственная греческая цитата во всем творчестве Боаса, включая его громадное эпистолярное наследие. Как известно, будущий «героический ментор антропологии» (Борофски) происходил из немецкого городка Минден. Там он и окончил мужскую гимназию – старейшую вестфальскую протестантскую школу. Не подвергавшаяся реформам после 1815 г., раньше она включала в себя многое из программы Realgymnasium, но ко времени поступления Боаса почти все из этого растеряла и поэтому по-прежнему покоилась целиком на гумбольдтовских началах. Здесь по мере продвижения к старшим классам внимание к естественным предметам (биологии, физике, географии) убывало, а к классическим (латыни, греческому, истории) и немецкому наоборот росло. Тем не менее, Боас в онтогенезе в основном уже прошел тот переход от классицизма к естественной истории, который кое-где еще переживало западноевропейское образование в его время. Разумеется, и ему приходилось заучивать наизусть греко-латинскую классику. Но когда Боас штудировал Цезаря, его больше интересовала «история народов, а не одного человека» – кельты и их религия; и воображение поражали неевропейские цивилизации – Египет, Ассирия и Вавилон. В своей поздней «Истории антропологии» Боас будет отзываться о древних греках и римлянах в критическом духе, за их особый «эгоцентризм» [см. Боас 2002]. В то время уж очень многим в бисмарковском Рейхе приходили в голову римские аналогии. Ясно, что юноша, симпатизировавший идеям 1848-го, не мог принять римский милитаризм, как и деление мира на патрициев и плебеев, эллинов и варваров. Провал в изучении греческого у него упирался в почти мистические причины: «Вчера в ходе экспромта на греческом мои головные боли снова вернулись, так что я вынужден был покинуть школу» [Cole 1999: 22].

2 Альфред Крёбер (1876-1960) – первый боасовский ученик и германо-американец, как и его учитель – школьником участвовал в инсценировках гомеровских баталий на Кони-Айлэнд, что по соседству с современным русским «Брайтоном» [Steward 1961: 1040]. Еще один из учеников Боаса, австриец по происхождению, Роберт Лоуи (1883-1957) вспоминал: «Когда я был мальчиком восьми или девяти лет от роду в Вене, мне досталась сокращенная версия повести о Кожаном Чулке. Старший кузен и я погрузились в чтение серии Indianerbüchel, как называли их на местном наречии – буклеты в мягком переплете о приключениях среди краснокожих. В результате мы сгорали от восхищения племенем команчей и твердо решили эмигрировать на Далекий Запад, чтобы помочь этому храброму народу бороться против подлых апачей. В действительности, год или два спустя мои родители увезли меня в Нью-Йорк, правда, не с единственной целью продолжения этого исключительного проекта. На самом же деле мой детский интерес к индейцам дремал еще многие годы, пока не вернулся» [Lowie 1959: 1].

3 Хрестоматийные изображения тимуква Флориды, выполненные в XVI в. Де Бри, выглядят как классицистские скульптуры. Франко-американскому историку XIX в. принадлежит следующее характерное сравнение: «Достаточно будет сказать, что они [чикасо] были спартанцами, как натчи были афинянами, а чокто - беотийцами Луизианы» [Gayarré 1885: 352]. Ориентация на греко-римские античные образцы не была чужда потомкам европейских колонистов и дальше.

4 «Затерялась на время в море / мадонна, что тебе достается даром, / да, та девушка на створке ракушки» – слова из известной песни Дж. Баэз «Diamonds & Rust» (1975), заключающие в себе аллюзию к картине Боттичелли. Римейк, а точнее пародия на эту же картину – творение известного муралиста Рипа Кронка «Венеция Восстановленная» (1989), выражающее подлинно народное творчество эпохи постмодерна (в отличие от фольклора, который до сих пор записываем и изучаем мы, этнографы). Симптоматично, однако, что если античные мотивы и стили вот уже столетия неизменно насаждаются сверху, через вкусы образованной прослойки (периптеры и ротонды музеев, библиотек и присутственных мест), то народной фантазии хватает, лишь на средневековье, как в случае с калифорнийской Венецией и арочно-замковыми особняками «новых русских».

5 Если говорить о сугубо интеллектуальном аспекте этого перехода, то сначала журналист Вильгельм Марр опубликовал памфлет, полный параноидальных страхов, под названием «Победа еврейства над германизмом» (1873), и основал «Лигу антисемитов» (1879) с единственной провозглашенной целью «спасения нашей немецкой родины от полной иудаизации, и чтобы сделать в ней жизнь сносной для остатков первоначальных обитателей» [Glick 1982: 550]. Таким образом, данный оттенок немецкого национализма, который совсем скоро станет интернациональным явлением, получил свое название – антисемитизм. Далее, Адольф Штёкер, основатель рабочей партии ХС (христианско-социалистической), придворный капеллан императора, представлявший в Прусском парламенте именно боасовский Минден, разразился шумной и успешной публичной лекцией в том же духе: «Что мы требуем от современного еврейства» (1879). Оппонент Штёкера на следующих выборах в Рейхстаг – Рудольф Вирхов, выдающийся физический антрополог и один из основателей Либеральной партии, с которым Боас вскоре сблизился. Штёкер распространил памфлет, мол, левые либералы называют Вирхова «представителем от культуры», но «я не хочу никакой культуры, которая не является германской и христианской» [Ibid: 550]. На следующий год о своих крайне националистических взглядах публично заявил уже сам Генрих фон Трейчке – один из виднейших ученых этого времени, автор монументальной «Немецкой истории в XIX в.». Трейчке опубликовал свое «Слово о нашем еврействе». Не менее значительный историк, получивший Нобелевскую премию за «Римскую историю», Теодор Моммзен поссорился с Трейчке, с которым находился до того в дружеских отношениях, именно на почве «еврейского» вопроса. Но и он во время Франко-прусской войны (1870-1871) выступил с серией резких антифранцузских статей, разжигавших агрессивные настроения в немецком обществе, а евреев убеждал в необходимости делать все, чтобы ускорить свою ассимиляцию. Когда в мае 1884 г. Боас представил в Берлинском университете результаты своих полевых исследований на Баффиновой земле, среди тех, кто собрался, были и Трейчке и Моммзен [Cole 1999: 91]. В это время по Германии гуляла длиннющая петиция с четвертью миллиона подписей, адресованная канцлеру и требующая запретить евреям работу в судах, школах и университетах. Ее подписали, в том числе, 4 тыс. немецких студентов (около ¼ всех, кто учился в университетах Германии) [Ibid.: 59-60]

6 Комментируя этот и предыдущий абзацы, вижу, что ассоциация с именем нашей собеседницы (о ней см. ниже) всплыла неслучайно. Среди самых ярких и талантливых обличителей европоцентристского характера антропологии явно перепредставлены Арджун Аппадураи, Талал Асад, Гананат Обейесикре, Винита Синха, Камала Висвесваран… Те, кто заняты поиском этнических корней, могли бы отметить, что если антропология у истоков – в значительной степени, «немецко-еврейское дело», то на своем закате – по преимуществу «индо-пакистанское». В отечественной науке что-то типологически сходное с антиколониальной и постмодернистской критикой надо ждать не столько от умников, хорошо формулирующих, но по-настоящему не прочувствовавших и не переживших прочитанное, сколько у таких авторов из «национальных окраин», как Б. Х. Бгажноков.

7 Сады Фридриха Фрёбеля, нацеленные на воспитание свободной рефлектирующей личности, были очень актуальны для Европы XIX в. Как известно, фрёбелевской садовницей являлась и мать Боаса Софи. На пожертвования она открыла в Миндене, не только для сына и дочери, но и для других окрестных детей, первый детский сад. Согласно поздним боасовским воспоминаниям: «[Игры] были направлены на то, чтобы пробудить наши умы, особенно наш интерес к природе» [Из CV Боаса, хранящегося в Американском философском обществе; Cole 1999: 18). Маленького Франца вывозили в ближайшую деревню Клус и на о. Гельголанд (тогда британскую территорию], где в лесу и на лугах он изучал природу, собирал гербарий и коллекцию видов морской фауны. «Крёбер и его друзья также были взращены в немецкой традиции естественно-исторических интересов – пишет Эрик Вулф, – традиции, которая настаивала на изготовлении гербариев, коллекционировании и насаживании на булавку бабочек и жуков, и которая понуждала девочек и мальчиков идти в Бронкский парк, чтобы исследовать там минералы и окаменелости» [Wolf 1981: 37]. Крёбер со своим одноклассником, их друзьями и младшими братьями основал даже «Гумбольдтовское научное общество», которое собиралось по выходным, и они все вместе устраивали экспедиции в близлежащие окрестности.

8 Эта прочная советская традиция (скромный стеллажик с литературой капстран для нас имелся лишь в?? Ростове) объясняет, например, почему сегодня американофобия разлита среди сограждан более или менее равномерно, вопреки тому очевидному факту, что соотношение числа «выездных» в столице и провинции до сих пор подчиняется, в общем-то, геометрической прогрессии. Если продолжить откровения библиофила, то естественную историю к 5 классу стали теснить вестерны и популярная литература об американских индейцах. С ними пришел и первый Тишков (еще про Канаду), где-то к 9-10 классу. Скудость выбора избирательно восполнял слаженно работающий в те годы межбиблиотечный абонемент: старшеклассником я уже конспектировал Уисслера, Боаса и Bulletins Бюро майора Пауэлла, о существовании которых мы с приятелем узнавали из цитат, рассеянных по классово правильным трудам Аверкиевой. Творчество Юлии Павловны отражало проблематику нашей науки двумя-тремя декадами раньше, ее западные источники – состояние полувековой давности. Так было предрешено мое занятие историей антропологии. Валом специальная этнографическая литература, в том числе по Кавказу, пошла, однако только в завершающие студенческие годы.

9 Подтверждение тому, что сравнение Нового Света, как он видится людям из Старого, с зазеркальем, не гипербола или, по крайней мере, меньше гипербола, чем может показаться, находим уже у А. Гумбольдта: «Сколько бы путешественник ни напоминал себе о том, что сообщение между двумя материками перестало быть редкостью, сколько бы ни размышлял о крайней легкости, с какой благодаря усовершенствованию навигационного искусства пересекают Атлантический океан, <…> все равно чувство, испытываемое им, когда он предпринимает первое продолжительное плавание, сопровождается глубоким волнением. <…> Разлученные со всем, к чему мы были так нежно привязаны, вступив, если можно так выразиться, в новую жизнь, мы ощущаем потребность собраться с мыслями и становимся такими одинокими, какими не были никогда в жизни» [Гумбольдт 1963: 49]. К. Леви-Строс, любуясь закатом на судне, ведущем его к «печальным тропикам», пораженный восклицал: «…Эффект грандиозности характерен для Америки; он чувствуется везде, в городах и в сельской местности; это ощущение не оставляло меня ни на побережье, ни на плоскогорьях Центральной Бразилии, ни в боливийских Андах, ни в Скалистых горах Колорадо, ни в предместьях Рио, ни в пригородных окрестностях Чикаго или на улицах Нью-Йорка. Повсюду тебя ожидает шок. Эти пейзажи напоминают наши – улицы как улицы, горы как горы, реки как реки. Почему же возникает это чувство чужеродности? Оно возникает просто потому, что человек и вещи здесь настолько несоразмерны, что найти общую меру для них совершенно невозможно» [Леви-Стросс 1999: 91].

10 По просьбе одного из редакторов-составителей этой книги, срываю маски со всех неназванных героев повествования: «прославленный советский этнограф», в московской квартире которого мы сидели «за откидной крышкой серванта» – это С.А.Арутюнов – научный руководитель моей кандидатской («Одежда армян Понта: семиотика материальной культуры») периода соискательства в Институте этнологии и антропологии. Недостающим звеном в цепочке между Арутюновым и автором этих строк являлся Р.Итс (которого я так и не видел). Именно звонок последнего, как принято, и стал ключом к установлению наших с С. А. почти двадцатипятилетних дружеских отношений. У многих диалектных названий, записанных мною в 1985-1992 гг. в поле среди понтийских (амшенских) армян, действительно не нашлось аналогов в других кавказских традициях. Арутюнов рассматривал засушенные образцы и выносил свой вердикт. Страсть его ко всякому зверью, зоосадам и нац. паркам общеизвестна. Наши разговоры на естественнонаучные темы в дальнейшем продолжались в Вашингтоне (1996), в Ереване (2007) и у меня дома, куда он тоже неоднократно приезжал. Мой спутник во время путешествия по дикой природе и резервациям Калифорнии (1996) – большой интеллектуал и замечательный историк Роман Лаба. В колониальном апстэйт-нью-йоркском городишке Скенектэди (Schenectady), в родительском доме Романа, в рамочке висит подлинный автограф Александра Гумбольдта, бьют антикварные часы и до сих пор хранятся толстые фолианты, чуть ли не самых первых лет XVII в. «Точно антрополог» – это Дэниэл Уолк, выпускник Чикагского университета. Именно благодаря Дэниэлу стали возможны мои встречи в 1999 и 2003 гг. с другими антропологами чикагской школы (М. Салинзом, Р. Фогельсоном и Дж. Стокингом). В плане научной генеалогии с ними никак не стыкуются ни «наша чикагская подруга» – Люба («Лабов Дерлуджиэн», как ее называют по-английски ее же собственные дети), ни социолог из Северо-западного университета, тоже в Чикаго, Георгий Дерлугян. Он мой земляк и в своей недавней книге тоже не преминул изложить, «как все это было…». Еще выше были упомянуты: Бхакти (кришнаитское имя) – молодой медработник из Сан-Диего, и ее муж Стив Свердлоу – правозащитник, интересующийся антропологией и этническими меньшинствами, «формально белый» из-за своего восточноевропейско-еврейского происхождения, отношение которого к «арийскому вопросу» не нуждается в комментариях. Все упомянутые люди сыграли важную роль в моей жизни, и если собственноручно и не привели меня к Кавказу и Америке, то уж, по крайней мере, показали наиболее оптимальные маршруты туда, за что всем им искренне благодарен.



База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница