I. Национальный музей Ирака



страница1/14
Дата21.06.2016
Размер2.97 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
В основе этой истории лежат реальные события. Тем не менее, автор заклинает читателей от попыток разыскать сокровища Эгиби. Во-первых, это было бы неразумно, а во-вторых - небезопасно. Неразумно, так как все топографические ориентиры были намеренно им искажены. А небезопасно, так как на землях, где происходили эти удивительные события, до сих пор продолжается братоубийственная война. 

Торговый дом семейства Эгиби — первое и крупнейшее в истории человечества частное финансовое учреждение. Его штаб-квартира размещалась в Вавилоне, а филиалы — во всех уголках бескрайней Персидской империи. Должниками Эгиби были сатрапы и цари. С ними предпочитали дружить и их опасались. О богатстве, накопленном ими, ходили легенды.

Летом 331 года до нашей эры Александр Великий готовился к решающей схватке с Дарием III за господство над миром. Греческие шпионы наводнили Месопотамию. К этому времени относится последнее упоминание о Торговом доме. Он перестал существовать. Сокровища бесследно исчезли.

На протяжении столетий невероятные события того времени были покрыты мраком. Завесу тайны удалось приоткрыть совсем недавно. А началось все 9 апреля 2003 года. В этот день первые американские танки вошли в Багдад. В городе на короткий период установилось безвластие, и толпа мародеров ворвалась в крупнейший на Ближнем Востоке музей...



Глава I. Национальный музей Ирака

Багдад, 9 апреля 2003 года, 16 часов 15 минут.

Фарух резко ударил по тормозам, и машина клюнула носом в раскаленный асфальт. Репортер схватил фотокамеру. Не дожидаясь полной остановки, он распахнул дверь и выпрыгнул наружу.

– Я уезжаю! – прокричал водитель.

Но Дэвид его не услышал. Он бросился вперед — наперерез толпе. Прямо на ходу сделал один снимок, за ним второй, третий... Приблизил изображение. В видоискателе замелькали куски арматуры и ножи с широкими, загнутыми лезвиями.

Щелчки затвора безучастно фиксировали происходящее. Первые ряды с разгону врезались в синие решетчатые ворота. Протяжно застонали засовы, заскулили петли. Стальная конструкция с протянутой поверх нее колючей проволокой устояла. Сотрясаемая десятками вцепившихся в нее рук она раскачивалась, но не поддавалась.

Из будки выбежали три охранника. Все их вооружение состояло из газовых баллончиков и коротких резиновых дубинок. Первый — пузатый толстяк лет сорока пяти с седой шевелюрой, явно старший и по возрасту, и по званию несколько раз ударил по вцепившимся в прутья костяшкам пальцев. Но вместо того, чтобы утихомирить нападавших, еще больше обозлил их. Приказ отойти потонул в реве множества глоток.

Самые отчаянные налетчики, подпираемые снизу руками подельников, уже карабкались наверх. Охранник выхватил баллончик. Двое его подчиненных приободрились и двинулись было к начальнику. Струя газа заставила стоявших внизу отпрянуть. Иллюзорный баланс по обе стороны преграды ненадолго восстановился. Но тут со стороны улицы полетели камни. Некоторые попадали в решетку, крошились и рикошетом били по сами мародерам, но большая часть булыжников все же залетела внутрь.

Дэвид опустил фотоаппарат. Старший охранник схватился за висок и рухнул на колени. Кровь густой струей потекла по руке. Пошатываясь, несчастный силился подняться, но лишь вычерчивал на плитах страшные алые узоры. Его коллеги вместо того, чтобы прийти на помощь, пустились наутек. Преследуемые градом камней они добежали до арки центрального входа и скрылись за ней.

Расталкивая беснующихся молодчиков репортер устремился к воротам. Видно было, что еще немного, и они не выдержат. В гуще разъяренных арабов на молодого европейца никто не обратил внимания. Всеми вокруг двигала одна лишь цель – прорваться к музею. Когда до решетки оставались считанные метры, верхняя правая петля лопнула, и вся конструкция со скрежетом повалилась на землю.

Толпа хлынула во двор. Репортера вынесло не влево – к охраннику, а к будке – в противоположную от него сторону. Любые попытки протиснуться сквозь проносящийся мимо людской поток были обречены на провал. Сквозь мелькавшие перед глазами тела Дэвид увидел, как один из бежавших железным обрезком нанес несчастному удар по ключице, а другой со всей силы обрушил кусок арматуры ему на голову.

Когда последние мародеры миновали пролом в заборе, спасать лежащего на земле было уже поздно. Дэвид перевернул его на спину и в отчаянии попытался сделать искусственное дыхание. Журналиста трясло. Первая в жизни командировка – и сразу на войну, первый выезд на задание – и у него на глазах умирает человек.

Подкатила тошнота. Зашумело в ушах. Дэвид огляделся. Сколько раз он видел по телевизору эти сцены с Ближнего Востока: во множестве подъезжают кареты скорой помощи, десятки людей подхватывают раненного и бегом несут к одной из машин, а затем везут его туда, где ему, наверняка, окажут помощь. Сейчас вокруг не было ни души.

Из оцепенения молодого человека вывел звон бьющегося стекла. Вниз посыпались осколки и полетели сначала куски разломанного на части стула, а затем рама с парадным портретом диктатора. Мародеры орудовали в административных помещениях.

Репортер поднялся и пошел к дороге. Фотокамера болталась на боку. Мимо пронеслись два автомобиля. Все окна и двери в домах на противоположной стороне улицы были наглухо закрыты. Сзади потянулись первые груженые добычей налетчики. Двое местных с трудом тащили огромных размеров холодильник. Вслед за ними ковылял третий – с вырванным прямо из стены кондиционером. Их обогнал юнец с расписанной желто–черными узорами глиняной вазой. Из арки — уменьшенной копии ворот Иштар появился еще один подросток. В одной руке он держал мраморную статуэтку, а в другой — свернутый ковер.

Вскоре в обратную сторону хлынул людской поток. На Дэвида никто не смотрел. Алчные взгляды людей метались по сторонам, не задерживаясь долго на чем–то одном.

Из переулка выкатился белый пикап. Это был дряхлый драндулет какой–то местной марки, подобный тем, что во множестве курсируют по улицам Багдада. Репортер поначалу не обратил на него внимание. Его внимание привлек бредущий со стороны музея молодой человек. Он не был похож на других мечущихся погромщиков. Караваджо — вспомнил Дэвид имя художника. Это на его картине он видел нечто подобное: мальчик с корзиной не то винограда, не то яблок, которую он обеими руками прижимал к себе.

У идущего были такие же огромные и грустные глаза, и он также прижимал к груди некий предмет. Репортер присмотрелся. Это была обернутая в ветошь не то дощечка, не то икона. Хотя вряд ли — уж очень увесистой она выглядела. Пальцы юноши сжимали ее так крепко, как будто она была сделана из свинца.

Он пересек улицу, подошел к пикапу и протянул предмет в окно. Человек в огромных черных очках, сидевший на переднем пассажирском сидении, схватил его и положил себе на колени. Такой же седой, как и погибший охранник, – пронеслось в голове у репортера, – только еще и с бородой. Где–то он его уже видел. Хотя вряд ли, если бы встречал когда–то вот так лицом к лицу, то запомнил бы точно.

Какое–то время незнакомец разглядывал добычу, а затем передал юноше объемистый сверток. Тот взял его и направился в сторону Дэвида. Репортеру показалось, что лицо юного араба приняло брезгливое выражение.

Когда расстояние между молодыми людьми сократилось до семи–восьми шагов, на месте, где в тот момент находился юноша, вспыхнул огненный шар. Обжигающая волна швырнула журналиста на асфальт. На минуту, может быть больше, он ослеп и оглох, а первое, что увидел, когда зрение понемногу стало возвращаться, был лежащий неподалеку круглый, вываленный в пыли предмет. Это была оторванная от тела голова.

Первым желанием репортера было броситься к машине и схватить убийцу. Он попытался вскочить, но тут же был вынужден опуститься обратно. Голова кружилась так, что, казалось, земля ежесекундно взмывает к небесам и возвращается назад. Сквозь рассеивающуюся пелену дыма Дэвид увидел, как пикап медленно двинулся вперед. Человек на пассажирском сиденье держал в руке рацию и что–то коротко диктовал в нее по–арабски.

От кучковавшейся возле музейной арки группы людей отделились четверо и быстро зашагали к Дэвиду. Намерения их стали очевидны, когда идущий впереди выхватил нож. Репортер заставил себя встать на ноги и, пошатываясь, сделал несколько шагов. Позади взревел мотор, и заскрипели тормоза. Этот звук он уже слышал, причем, совсем недавно — буквально несколько минут назад. Так мог водить автомобиль только Фарух.

– Прыгай скорее, – закричал помощник в распахнутую перед репортером дверь.

Уговаривать Дэвида не пришлось. Он нырнул на сидение и попытался захлопнуть дверцу. Задняя скорость все не включалась. Четверка преследователей перешла на бег. Вот они уже совсем рядом. Первый из них левой рукой вцепился в рукав рубашки журналиста, а правую, с блеснувшим лезвием, занес для удара. Машина, наконец, тронулась. Клинок пронесся в нескольких сантиметрах от щеки Дэвида и рассек кожаный ремешок, на котором висела фотокамера. Редакционный аппарат, стоивший уйму денег, выскользнул наружу и с треском разлетелся на части. Автомобиль рванул назад, развернулся и понесся по переулку.

– Ты же собирался уехать, – выдохнул Дэвид, откинувшись на сидении.

– Подумал, что если тебя прирежут, то где я по нынешним временам найду другую работу, – ответил Фарух.

Смотрел он при этом не на репортера, а в зеркало заднего вида. В глазах его была тревога.

– Я услышал взрыв, – произнес помощник, – что это было?

– Парень один – совсем молодой – его взорвали, и я видел того, кто это сделал.

– Получается, им не твоя фотокамера приглянулась, а ты сам. Я бы на твоем месте впредь поглядывал по сторонам на улице.

– Едем в гостиницу. И срочно выясни мне имя погибшего.

Глава II. Отель "Палестина"

Ни опиум, ни хмель соперничать с тобой

Не смеют, демон мой; ты – край обетованный,

Где горестных моих желаний караваны

К колодцам глаз твоих идут на водопой.

"Sed non satiata", Шарль Бодлер,

пер. А. Эфрон

На месте одного из балконов 15 этажа отеля «Палестина» зияла огромная брешь. Из развороченной стены свисали куски арматуры. В холле на первом этаже раздавались возмущенные возгласы постояльцев — в большинстве своем таких же журналистов, как и Дэвид. Из разговоров стало понятно, что по гостинице стреляли из танка. Два человека – оператор и репортер — погибли, еще трое были ранены. Всех их уже увезли, а пожар потушили своими силами. С чего вдруг стоящий на мосту через Тигр «Абрамс» произвел выстрел, никто объяснить не мог.

Гостиничной охраны нигде не было.

– Как сбежали командиры, так эти оборванцы тоже побросали свои посты и просто растворились, – пожаловался портье на дезертиров.

Он с опаской поглядывал на испачканный кровью рукав Дэвида.

– А крестоносцы не объявлялись? – спросил журналист.

Еще в Лондоне перед поездкой в Багдад он решил для себя, что будет строго следовать главному журналистскому принципу — соблюдать нейтралитет по отношению к обеим воюющим сторонам. Но ярость из–за бессмысленной гибели коллег здесь, в отеле, о котором всем было известно, что он населен представителями прессы, требовала выхода.

Худой и высокий араб с бегающими глазами метафоры не понял. Он пожал мосластыми плечами и развел в стороны похожие на жерди руки.

– Американцы не появлялись, спрашиваю? – пояснил Дэвид.

– Ах, эти, – протяжно произнес служащий, – проезжали мимо несколько «Хаммеров», покрутились на набережной и помчались дальше.

– Старина, – вкрадчиво произнес журналист, наклонившись над стойкой, – у меня к тебе дело, не терпящее отлагательств. Мне нужен телефон.

– Вы можете позвонить из номера или вот, – портье поставил перед Дэвидом телефонный аппарат.

– Нет, ты опять меня не понял. Мне нужен мой спутниковый телефон, тот, что ваш главный по прессе забрал у меня еще в аэропорту. Я видел, как он уносил его вон в ту каморку.

Дэвид указал на дверь позади портье.

По правилам аккредитации, введенным еще задолго до войны, у всех журналистов при въезде в страну отбирали сотовые и спутниковые аппараты. То ли местные контрразведчики параноидально боялись шпионов, то ли просто хотели знать обо всем, что представители иностранной прессы отправляют в свои редакции. При выезде телефоны возвращали.

В «Палестине» был оборудован неплохой пресс–центр, но все журналисты знали, что линии прослушиваются, а электронная почта читается. Некоторые, надиктовав в редакцию текст очередного репортажа, в конце в шутку передавали привет «дежурному офицеру». А один колумнист из известного немецкого еженедельника, с которым Дэвид познакомился недавно, рассказал, что даже специально дублирует отсылаемые по почте тексты на арабский язык, чтобы местные «Джеймсы бонды» не тратили время на их перевод. Коллега уверял, что так электронные письма доходят намного быстрее.

В редакциях, конечно, знали о специфике работы в Ираке, но все равно, отправляя людей в Багдад, снабжали их мобильными средствами связи.

– Очень сожалею, но у меня нет ключей от этой комнаты, – жуликоватый портье старался не смотреть в глаза.

– Дружище, – совсем не по–дружески произнес Дэвид, – ключи лежат в правом верхнем ящике стойки, именно там, куда ты их положил после того, как запер дверь в прошлый раз.

Служащий притворно схватился за голову и запричитал что–то по–арабски. Видимо, жаловался на страшную занятость и естественную в таких невыносимых условиях работы забывчивость.

Воровато оглянувшись, он провернул ключ в замке и пропустил Дэвида внутрь. На стеллажах были расставлены короба с номерами. Дэвид быстро нашел свой. Аккумулятор у телефона был разряжен, но это пустяки. Главное, теперь можно будет оперативно связываться с редакцией.

Дежурный на двенадцатом этаже, оценив изрядно потрепанный вид журналиста, чья одежда и волосы были покрыты пылью, заявил, что из–за поврежденного взрывом водопровода помыться в номере не удастся. Душ работает только у гостиничного бассейна. Дэвид поставил телефон на зарядку, взял полотенце и спустился вниз.

На скользком и мокром кафеле душевой играли красные всполохи аварийного освещения. Фонари то разгорались ярче, то снова гасли. Как на терпящей бедствие космической станции в каком–нибудь дешевом фантастическом фильме, – подумал репортер.

В кабинках хлестала вода. Добротная четырехзвездная гостиница стремительно превращалась в постоялый двор. Как еще только персонал не разбежался. Хотя это–то как раз неудивительно. В городе сейчас несоизмеримо опаснее, чем даже в подвергшейся обстрелу «Палестине». К тому же отель по–прежнему набит иностранцами, и они продолжают платить долларами, а не динарами.

Дэвид бросил одежду на скамью. Рядом с кабинками от пола поднимался такой густой пар, что разглядеть что–либо было уже совершенно невозможно. Так и ошпариться не долго, – решил репортер и осторожно протянул вперед руку. Ладонь обхватила нечто мягкое, упругое и одновременно шелковисто–нежное. Еще через мгновение кто–то схватил его за запястье, резко рванул на себя и нанес сильнейший удар в солнечное сплетение.

Дэвид отлетел назад – в пустую кабинку, где его тут же обожгло ледяной водой. Дыхание перехватило, и вновь зашумело в голове. Темнота окрасилась в багрово–желтые цвета. Фонари вспыхнули ярче обычного, и, как в кошмаре, материализовалось лицо злодея – невообразимо прекрасное, с огромными черными глазами. Дэвид готов был поклясться, что на долю секунды на месте зрачков зажглись два раскаленных угля. Капельки воды сверкали на изогнутых ресницах, бежали по влажным щекам, губам, подбородку, срывались с них, образовывали каскады водопадов, разбивавшиеся о великолепной формы груди. Одну из них он только что держал в своей ладони.

Какое–то время чудесное создание, спустившееся на землю из рая, или, напротив, поднявшееся из ада, решить вот так сразу и окончательно было решительно невозможно, да и, наверное, ненужно, разглядывало полусогнутого репортера. Затем хитрый прищур исчез, горящие угли вновь сверкнули, как будто внезапно налетевший ветер раскалил их добела, и тут же потухли. Уголки губ дернулись вверх в едва заметной усмешке.

Репортеру вдруг захотелось, чтобы это лицо осталось с ним как можно дольше. Возникло желание задержать и сохранить милый образ. Создание приоткрыло рот. Кремово–розовый язычок, порхнув над зубками цвета слоновой кости, слегка коснулся нижней губы.

– Что ты забыл в женской душевой, извращенец?!

Какой позор! – вихрем пронеслось в голове. Погруженный в размышления о случившемся возле музея, журналист совершенно не обратил внимание на указатель и свернул... А куда он свернул?.. Да, впрочем, уже неважно. Ясно, что не туда.

Обнаженная брюнетка в ожидании ответа, ничуть не смущаясь, разглядывала репортера. Сложен он был великолепно. Недаром ведь в университете занимался греблей. Дэвид выпрямился. Некстати вдруг вспомнилось, что находится он в мусульманской стране. За его неосторожную и, безусловно, нечаянную выходку по местным законам, наверное, полагается нечто люто–мучительное. От осознания этого факта стало совсем не весело. Впрочем, гостиница–то вполне себе европейская. Да и девушка вовсе не выглядела как местная жительница. Ну, максимум – полукровка.

Отступать дальше все равно было некуда. Дэвид подумал о том, что успел разглядеть только лицо и грудь незнакомки. Его тут же бросило в краску, но глаза отказались внимать голосу разума, и взгляд заскользил по ложбинке на животе.

– Следующий удар будет ниже. И значительно, – девушка говорила по–английски с едва заметным акцентом. Голова ее слегка наклонилась набок, как бы оценивая собеседника, а уголки губ чуть дернулись вверх.

Так и не дождавшись никакой реакции, она развернулась, выхватила откуда–то купальник и, как ни в чем не бывало, зашагала в сторону бассейна. Еще через пару мгновений кокетливо покачивающиеся бедра чаровницы скрылись в темноте.

Только после этого Дэвид почувствовал, что его трясет от холода. Отрегулировав температуру воды, он быстро смысл с себя остатки пыли и грязи.

Надо было срочно исправлять ситуацию. Страшно представить, как он выглядел в ее глазах! Соображай скорее, – сказал себе репортер. Она – в бассейне, значит надо догнать ее, извиниться и все объяснить. Натянув плавки, Дэвид бросился вслед за незнакомкой. Девушка, как ни в чем не бывало, плавала на спине, совершая неспешные взмахи точеными ручками. На появившегося репортера не обратила ни малейшего внимания.

– Привет, – не очень уверенно крикнул он.

Ответа не последовало. Тогда Дэвид коротко разбежался, оттолкнулся от прорезиненного бортика и стрелой вошел в воду с таким расчетом, чтобы вынырнуть прямо перед ней. Пловчиха была вынуждена остановиться.

– Ты – журналистка? Не видел тебя здесь раньше. Меня зовут Дэвид Дункан. Я из… – репортер произнес название газеты, в которой работал, – хотел извиниться. Все – из–за этой проклятой темноты. Свернул не туда.

Девушка не ответила. Она медленно погрузилась в воду и вынырнула уже у поручней.

– А как зовут тебя? Я ведь имею право узнать имя той, которая едва меня не покалечила, – попытался пошутить Дэвид.

Незнакомка элегантно выбралась из бассейна и направилась в раздевалку.

– Элиз, – не поворачивая головы, уже возле самого выхода звонко произнесла она.

– А телефон… Могу я...

Дверь бесшумно закрылась.

«Элиз, Лайза, Изабелла, Алиса, Лиза, Элис...», – Дэвид перебирал в уме все знакомые ему формы показавшегося вдруг таким красивым имени. Оно неожиданно наполнилось неким тайным, ранее не заметным значением. Перестать думать о волшебном создании из душевой никак не получалось. Кто она? Служащая отеля? С таким чудным акцентом – вряд ли. Значит постоялец. Возможно, даже не журналистка, а чья–то ассистентка или продюсер. Ну не фотокорреспондент же. Такие хрупкие плечи не созданы для того, чтобы таскать неподъемные штативы. Хотя, вспоминая болезненный удар коленом, полностью отрицать последний вариант было бы преждевременно.

Попытка выяснить что–либо у портье ни к чему не привела. Он знать ничего не знал ни о какой брюнетке и всем своим видом демонстрировал, что больше ни на какое давление не поддастся. Не помогли даже деньги. Прохвост жадно рассматривал бумажку в 50 фунтов, тер лоб в попытке что–нибудь вспомнить, но все бесполезно. Когда Дэвид размышлял, как еще можно воздействовать на забывчивого служащего, вращающиеся двери выплюнули в холл с улицы Фаруха. Всегда восторженно–суетливый и даже веселый под стать своему имени1 помощник на этот раз выглядел весьма сосредоточенным: схватил Дэвида под локоть и потянул в сторону.

– Я выяснил имя погибшего, – прошептал он.

– Как? Хотя к дьяволу детали, потом расскажешь. Кто он?

– Музейный сторож. Жил в районе аль–Русафа. Это здесь, совсем рядом. Я оставил машину у входа.

– Так едем сейчас же.

Портье взглядом проводил репортера и его помощника, а затем быстро снял телефонную трубку и стал набирать чей–то номер.



Глава III. Милый и Ласковая

Над всею Францией ненастье тень простерло,

Когда, на привязи гудя,

Как мерзкий мародер, повешена за горло,

Качнулась статуя твоя.

И мы увидели, что у колонны славной

Какой–то интервент с утра

Скрипит канатами, качает бронзу плавно

Под монотонное "ура".

Огюст Барбье, «Идол»,

пер. П. Антокольского

Старенький «Форд» Фаруха, гремя и поскрипывая, медленно набирал скорость. По правую руку остался величественный отель «Шератон–Иштар». Машина заложила вираж, объезжая по кругу площадь Фирдаус. По–арабски, – пояснил помощник, – это слово означает «рай». В центре, окруженная колоннами, стояла огромная статуя Саддама Хуссейна. Рядом собиралась толпа. Несколько сотен человек возбужденно сотрясали кулаками. Один отчаянно колотил кувалдой в постамент. От позолоченного основания отлетали небольшие куски бетона. Бронзовый истукан, направив ладонь правой руки к небу, безразлично взирал на происходящее.

– Дикари, – с досадой покачал головой Фарух.

– Вот уж не подозревал, что ты любил диктатора, – удивился Дэвид.

– Я терпел его, как и многие другие. Они мстят памятнику, так как не могут дотянуться до живого человека.

– Думаешь, теперь жизнь изменится в худшую сторону?

– Она уже меняется, – ответил помощник, – в худшую или в лучшую, пока не разобрать.

– Плевать на политику, – произнес репортер, – как ты выяснил имя погибшего парня?

– Покрутился пару часов на месте взрыва. Его опознали сотрудники музея. Там сейчас такой переполох. Приезжали американцы, как мне показалось, страшно напуганные.

– Их можно понять. Они опасаются начала волны терактов с использованием смертников. А тут как раз похожий случай, пусть даже никто не пострадал.

– Как я понял, этим делом теперь занимаются специальные люди, – кивнул Фарух, – что–то вроде военных детективов.

– Военная полиция, – предположил репортер.

– Точно. Они опрашивали тех музейных сотрудников, которых удалось разыскать. Убитый охранник их не интересовал вообще, в отличие от подорвавшегося парня. Его звали Латиф. Работал по ночам. Устроился полгода назад. Тихий, мягкий, неконфликтный. Полностью оправдывал свое имя.

Увидев непонимание в глазах Дэвида, Фарух пояснил:

– Латиф переводится, как милый, добрый, любезный. Все отзывались о нем самым лучшим образом. Ему было 18. Совсем еще юнец.

– А что он делал в музее днем?

– Получается, задержался после ночной смены.

– Останки в морге?

– Уже нет. Забрали родственники. Так что надо поторапливаться, если мы хотим что–либо узнать. Родители погибшего в отчаянии. Имам отказывается совершать обряд погребения. Смертнику, говорит, не место на кладбище и не место в раю, а закат уже близок. По законам ислама хоронить надо до захода солнца. Надо рассказать, как все произошло. Тебе поверят, хотя ты и не мусульманин. Ты будешь говорить, а я переводить.

– А твоего рассказа, значит, недостаточно?

– Я же ничего не видел. Получился бы пересказ, а этого мало. Понимаешь, там все не так просто. Ходили слухи о связях этого парня с курдской девушкой. Ничего определенного, так – одни разговоры, но люди волнуются. Семья в трауре. Имам в бешенстве. Отец близок к истерике.

– А что плохого в том, что у арабского молодого человека подруга не арабка? Насколько я помню, Саддам даже поощрял межнациональные браки.

– Межнациональные, но не межконфессиональные. Она не мусульманка. Она из езидов, а их до сих пор многие здесь считают последователями сатаны.

– Средневековая дикость! Ты ведь так не считаешь?

– Какая разница, как считаю я. Я араб и мусульманин и всегда считал, что называть кого–либо дикарями могут только люди сами не достаточно цивилизованные.

Дэвид не стал дальше дискутировать на щекотливую тему. Он отвернулся и всю оставшуюся дорогу смотрел в окно. Мимо пролетели теннисные корты международного стадиона. Район аль–Русафа, куда они приехали, считался дорогим и престижным. Дома здесь утопали в зелени. Фарух остановил машину метрах в трехстах от мечети, белый купол которой доминировал над всеми соседними строениями.

Имам – статный мужчина лет сорока в белом тюрбане и с четками в руках внимательно слушал переводчика, но глядел при этом в глаза Дэвиду. Ответил лишь кивком. Отец погибшего юноши – крепкий высокий мужчина с короткой черной бородой стоял чуть в стороне. Было видно, как чутко внимает он всему, что говорит Фарух. На его лице последовательно сменялись выражения скорби, ненависти, а затем и суровой покорности.

Спустя несколько минут началась церемония прощания с покойным. Останкам заранее придали форму тела. Плотно завернутые в белый саван, они лежали на возвышении. Имам начал читать погребальную молитву. Репортера никто не гнал. Он стоял чуть в стороне, в тени от минарета и наблюдал за происходящим. Далеко на юге глухо рвались снаряды. Пахло полынью. Солнце клонилось к закату. Его лучи пробивались сквозь густой дым, поднимавшийся где–то за рекой в районе аэропорта.

Пора было уезжать. Не пытать же вопросами убитого горем отца. Фарух куда–то пропал. Взгляды всех участников церемонии были устремлены в землю. Дэвид, скучая, поглядывал по сторонам. Вдруг боковым зрением он заметил наверху едва уловимое движение. Кто–то прятался на минарете. Лица было не разглядеть, виден был только край развевающейся белой одежды. Трудно было даже понять, мужчина это или женщина. Колонна почти полностью скрывала фигуру.

Репортер еще раз быстро огляделся и, поняв, что никто на него не обращает внимание, направился в сторону круглой башни. Вход находился с обратной стороны. Дэвид на мгновение задумался о том, какой будет скандал, если его застанут внутри, но тут же отбросил все сомнения. Любопытство взяло верх.

Когда до подножия высокого строения оставались считанные метры, ветер резко усилился. Платье находящегося наверху человека затрепетало. Звук был похож на хлопки, которые издает при шквале плохо закрепленный парус или огромная, пытающаяся взлететь птица. Имам прервал свою монотонную молитву, и в тот же момент раздался полный отчаяния женский вопль. С минарета вниз камнем рухнуло тело. С жутким хрустом оно ударилось о бетонную дорожку прямо перед журналистом.

Это была девушка. Совсем еще юная. Растрепанные черные волосы обрамляли перламутрового цвета лицо. Огромные, влажные глаза смотрели в небо. Восковые губы, искаженные гримасой ужаса, еще подрагивали. Казалось, она пыталась что–то сказать. На мгновение рот сомкнулся, и умирающая произнесла лишь один звук, похожий «м...».

Платье спереди было порвано в клочья. Сквозь тонкие полосы разодранной белой ткани была видна девичья грудь, а на ней – кроваво–красные следы. Глубокие царапины, нанесенные, вероятно, острыми ногтями, они начинались чуть выше сосков и шли дальше до ребер. Видимо, перед тем, как спрыгнуть вниз, девушка с силой, которой никак нельзя было ожидать в ее хрупких руках, разорвала одежду и нанесла себе эти глубокие раны.

Репортер смотрел на бесчувственное тело. Комок подкатывал к горлу. Не было никаких сомнений в том, кто эта несчастная. О ее присутствии на похоронах, конечно, не могло быть и речи. Возлюбленная Латифа тайно пробралась на минарет затем, чтобы последний раз проститься с любимым юношей.

К действительности журналиста вернул нахлынувший гомон десятков возбужденных голосов. Многократно отраженные окружающими стенами, они били по барабанным перепонкам, вызывая острое искушение поддаться панике и бежать. Все собравшиеся на церемонию прощания столпились теперь вокруг тела девушки. Разгоряченные мужчины, брызжа слюной, кричали что–то непонятное. Из глубины двора, где вероятно находилась женская часть мечети, выглядывали любопытные, укутанные в платки лица. Спокойствие сохранял лишь имам. По лицу отца Латифа текли слезы. Сначала он тоже что–то говорил, а затем плюнул на распластанное тело.

Дэвид рванулся ему навстречу, но из этого ничего не вышло. Сзади его крепко схватили за плечи, а голос Фаруха зашипел в ухо:

– Остановись! Они же растерзают тебя.

– Пусть попробуют! – громко и отчетливо выкрикнул журналист. Его щеки пылали, мышцы были напряжены.

– Уйдем. Ей уже ничем не поможешь.

Крики не умолкали. Внезапный порыв репортера, судя по всему, остался незамеченным. Фарух тянул Дэвида назад, но тот не поддавался.

– Надо проследить, чтобы с ней обошлись подобающе! – пытался перекричать толпу журналист.

– Ее никто не коснется. Для окружающих она — нечистая. Труп смогут забрать только родственники.

– Какое горе для них.

– Мы никому и ничем уже не поможем. Но найти того, кто убил парня — в наших силах. Пойдем, я познакомлю тебя с тем, кто ближе всех знал Латифа. Он многое может рассказать. Боюсь, сбежит, его буквально трясет от страха. Еле уговорил подождать в машине.

Фарух, по–прежнему сжимая плечи журналиста, потянул его в сторону выхода, а Дэвид все смотрел на то место, где лежала девушка. Не отвел он остекленевшего взгляда даже, когда ряды скандирующих сомкнулись, и тело исчезло из вида.

На заднем сидении «Форда», пригнувшись так, что его можно было разглядеть, лишь подойдя вплотную, сидел молодой человек лет двадцати. Как ни долго Дэвид видел Латифа, но одного взгляда на затаившегося было достаточно, чтобы понять – это его ближайший родственник. Настолько велико было сходство между ними.

– А это кто? – спросил пассажир, как только репортер забрался в машину.

– Это Дэвид Дункан, журналист, – пояснил помощник, повернув ключ в замке зажигания, – его зовут Аюб, он – родной брат погибшего.

– Я ухожу, – еле слышно произнес молодой человек и дрожащей рукой схватился за дверную ручку. Выйти ему не удалось, так как за секунду до этого сработал центральный замок.

– Не будь дураком, – произнес Фарух, – этот человек только что разговаривал с имамом. Теперь Латифа смогут похоронить подобающим образом. Именно благодаря ему. Он не враг. Он друг.

– Он чужак! – с вызовом ответил Аюб. – Так же, как и тот, кто погубил Латифа.

Он выглядел напуганным. Его зубы время от времени начинали стучать. Журналист, пульс которого все еще учащенно бился, с трудом сдержал в себе желание тут же выговорить все, что он сейчас думал о «не чужаках». Он заставил себя сделать несколько неглубоких, прерывистых вздохов, обернулся назад, улыбнулся и тихо, но твердо произнес:

– Ты можешь, конечно, уйти. Но ты говоришь, что убийца твоего брата был чужаком. Это значит — европейцем? Я был на месте взрыва и видел там европейца. Я журналист и расследую это дело. Расскажи то, что знаешь, и мы сделаем все для того, чтобы виновные не ушли от ответственности.

Они проехали уже несколько кварталов. Аюб, казалось, немного успокоился. Он выпрямился на сиденье, но все равно, то и дело с опаской поглядывал по сторонам.

– Я не знаю, к кому обратиться. Полиция разбежалась. Власти в городе нет. Говорят, что к музею приезжали американцы. Но им я тем более не верю и с ними разговаривать не буду. Они объявят Латифа террористом, а меня упекут за решетку.

Дэвид хотел было горячо возразить, пояснить, что цель американских следователей – выяснить правду и невиновных они трогать не будут, но затем передумал. Необоснованные страхи юноши были ему на руку: пусть лучше выложит все здесь и сейчас. Репортер поправил зеркало заднего вида так, чтобы в нем отражался сидящий сзади пассажир.

– Твой брат не террорист. И тебе нечего бояться.

– Я ни минуты не сомневался в том, что он не мог подорвать себя. Это наверняка подстроил тот человек, с которым он связался. Даже не знаю с чего начать.

– Начни по порядку, – предложил Фарух.

– Латиф и Аниса познакомились года полтора назад.

– Погибшую звали Аниса? – уточнил Дэвид.

– Она умерла!? – Аюб подпрыгнул на сидении, и репортер мысленно отругал себя за тупость.

Аюб дожидался в машине и не мог видеть трагической развязки, произошедшей у мечети.

– Только что сбросилась с минарета, – вынужден был произнести репортер.

Гримаса скорби появилась на лице сидящего позади юноши. Дэвид добавил:

– Мне искренне жаль.

На секунду ему показалось, что Аюб обдумывает, не выскочить ли ему из машины и не побежать ли обратно. Но дверь все равно была заперта.

– Я не знал, – после минутных колебаний произнес сидящий сзади пассажир, – мы не были знакомы, но брат столько рассказывал о ней, что я невольно проникся симпатией... Обычная история: случайная встреча на улице, полностью изменившая жизнь Латифа. Он бредил этой девушкой. Не желал ни о ком говорить со мной, кроме как о ней. Это была невероятная страсть. Вскоре стало ясно, что она взаимна. Со мной он был откровенен. Отец – набожный человек и придерживается очень строгих правил. Он скорее выгнал бы сына из дома и проклял его, чем позволил бы взять в жены не мусульманку.

– То есть твой брат оказался между выбором: либо отец и семья, либо жизнь с любимым человеком? – спросил Дэвид.

– Будь у него такой выбор, он бы не колебался. Но Аниса, встречаясь с ним, подвергала себя огромной опасности. Бывали же случаи, Латиф о них знал...

Аюб замешкался, видимо, подбирая правильные слова.

– К сожалению, в моей стране до сих пор иногда происходят ужасные вещи...

– Год назад в пригороде недалеко отсюда забили камнями курдскую девушку, – быстро стал пояснять Фарух, – ее заподозрили в связях с парнем–мусульманином и в том, что она приняла ислам. Однажды она поздно вернулась домой. Никаких доказательств не было. Обвинителями выступили религиозные лидеры общины. Они посчитали, что семья теперь покрыта позором. Несколько десятков мужчин ворвались в дом, схватили ее, выволокли наружу. За публичной казнью наблюдали соседи, но никто не вмешался.

– А что же полиция и власти? – возмущенно произнес Дэвид.

– Никого в итоге не наказали, – ответил Фарух, – межнациональные отношения — очень чувствительная тема, а тем более в нашей стране, границы которой твои же соотечественники рисовали на карте, сидя в уютных лондонских кабинетах.

– Если бы не мои соотечественники, – возразил Дэвид, – такой страны, как Ирак, вообще бы не было. Но к черту споры. Продолжай!

– Латиф понимал, что Аниса рискует жизнью, встречаясь с ним. Подобные расправы случались и в других местах.

– И, к моему великому стыду, их осуществляли и те, кто называет себя мусульманами, – добавил Аюб, а Фарух пожал плечами, как бы нехотя подтверждая его слова.

– Всегда есть выход, – горячо возразил репортер. – Они могли уехать!

– Именно это брат и собирался сделать. Он и она мечтали о побеге, о том, как нелегально переберутся в Кувейт, а затем в Европу или даже в Америку. Но нужны были деньги. Латиф днем таскал тяжести на стройке, а ночью дежурил в музее. Но это же мизерные заработки. Что–то удавалось откладывать, но очень немного. А потом появился этот европеец.

– Как его звали? Как он выглядел? Где они встречались? – стал засыпать вопросами Дэвид. – Важны любые детали.

– Я его ни разу не видел. Брат считал, что он немец или голландец. Не уверен, но думаю, у него светлые волосы, по крайне мере, именно такими нам, иракцам, видятся все немцы. Некий стереотип. Он носил постоянно темные очки, не снимал их даже поздно вечером, в сумерках. Латиф не называл его имени, вообще мало говорил о нем. Как–то раз разоткровенничался и сказал, что это страшный человек. Я запомнил его слова: умный и хитрый, как змея, стремительный, как дикая кошка, цепкий, как коршун, и опасный как скорпион. Настоящее чудовище. Сначала он был мягким и дружелюбным. Уверял, что изучает историю Ирака, традиции страны. Затем предложил деньги за копии каких–то музейных бумаг. Дескать, чтобы получить официальный доступ к этим документам, потребуется обивать много порогов и всюду давать взятки, а ему и нужно–то всего ничего — два–три десятка страниц. Когда брат отказался, все изменилось. Он стал угрожать. Латиф говорил, что тогда–то и увидел настоящего хищника, способного проникать в самые тайные глубины человеческого сознания, фанатика, готового ради своей цели пойти на любые злодеяния. Этот европеец знал все об Анисе. У него были фотографии тайных встреч любовников, и он мог в любой момент погубить девушку. В итоге брат сделал копии. Там были страницы с описью хранящихся в музее предметов, поэтажный план здания, а также схема подземных хранилищ. Он получил взамен деньги. Но не много.

– Когда это было? – спросил Дэвид.

– Еще зимой. Затем этот человек исчез, а неделю назад появился вновь. Брат сказал, что на этот раз он пообещал ему большую сумму и сказал даже, что поможет с бегством за границу. Денег должно было хватить на все. Надо было лишь выполнить какую–то небольшую работу.

– Вынести нечто из музея, – кивнул головой Дэвид, – а проще всего это сделать именно в тот момент, когда там будут орудовать мародеры. Получается, этот таинственный европеец предвидел, что будут массовые грабежи в городе. Где твой брат встречался с ним?

– Латиф не рассказывал мне всего. Однажды он лишь обмолвился, что они посещали хамам.

– В Багдаде их сотни, – с досадой произнес Фарух.

Он резко ударил по тормозам. Впереди к перекрестку на полной скорости неслись три американские бронемашины. Стало очевидно, что сопротивление саддамовской гвардии окончательно сломлено. Начиналась неспешная оккупация города.

Пришлось повернуть к гостинице. На «райской» площади людей явно прибавилось. Подогнали строительный кран. Статую Хусейна подцепили тросом за шею и пытались сдернуть с постамента. Бронзовый диктатор клонился к земле. Толпа завывала.

Аюб, прощаясь, оставил адрес своих родственников, живущих где–то к востоку от столицы. Именно туда вся семья собиралась уехать сразу же после похорон. Уже выйдя из машины и сделав несколько шагов, молодой человек вдруг резко обернулся, бросился назад к опущенному стеклу и с невероятным жаром в голосе произнес:

– Они при жизни не могли быть вместе. И после смерти не смогут. Ей ведь не место на мусульманском кладбище. Знаете, как переводится имя Аниса? Ласковая. Найдите того, кто убил брата и не оставил ей другого выбора, кроме как последовать за ним. Вы правы — вы репортер и можете провести собственное расследование. На новые власти надежды никакой. Прошу только об одном, если не сможете сами наказать преступника по закону, сообщите нам, семье, мы найдем способ отомстить.

В ответ Дэвид лишь пожал протянутую руку.

У входа в «Палестину» уже дежурили американские морские пехотинцы. В зале на первом этаже спешно оборудовали новый пресс–центр.

Служащий у стойки вместе с ключом от номера протянул чистый запечатанный конверт. Внутри на листке с логотипом «Палестины» аккуратным, почти каллиграфическим почерком было выведено:

«На север от звезды

Два шага,

Меж двух холмов два раза,

И в перевернутую бесконечность,

Востоку и западу одинаково открыта

Одна она.

Жду, Элиз».




Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница