Художественный мир произведений б. К. Зайцева 1900-1922-х годов в аспекте кодовых взаимодействий


 Фольклорный код в рассказе Б. Зайцева «Север»



страница5/9
Дата14.08.2016
Размер2.17 Mb.
ТипДиссертация
1   2   3   4   5   6   7   8   9

2.3. Фольклорный код в рассказе Б. Зайцева «Север»

Влияние фольклора на проблематику и поэтику произведений Б. К. Зайцева не было изучено в должной мере. Фольклорные образы, мотивы, фольклорные эпитеты и параллелизмы прослеживаются в литературном наследии писателя. Внимание художника слова к фольклору проявляется в его творчестве на разных уровнях: трансформация жанров устного народного творчества (как использование фольклорного жанра внутри текста произведения, так и создание всего произведения на основе фольклорного жанра), введение фольклорных образов, использование фольклорного стиля. В произведениях «Север» (1903), «Священник Кронид» (1905), «Лето» (1914), «Плач о Борисе и Глебе» (1928) др. проявляется фольклоризм Б. К. Зайцева. Так, в рассказе «Лето» шутливое поведение детей позволяет передать прибаутка: «Наташа научила Лизу сказать бабушке: “Бабушка, у тебя на подоле грязь”, – и когда та нагнется, ответить: “Не кланяйся – ведь я не князь”» [9, т. 8, с. 98]. Этот малый жанр фольклора способствует воссозданию особенностей внутреннего мира ребенка и раскрытию взаимоотношений с бабушкой.

Наблюдения над образной системой персонажей произведений Б. Зайцева позволяют выявить следы присутствия русского народного эпоса. Так, например, некоторые герои писателя прямо или косвенно сопоставляются с образом богатыря («Священник Кронид», «Север»), с образом жар-птицы («Молодые») и др.

Рецепция фольклорного кода в произведениях Б. К. Зайцева осуществляется через следующие элементы: 1) содержательные компоненты народного творчества (утварь, одежда, строения, пространственные и космические реалии, создающие фольклорную картину мира; сюжеты, типовые ситуации, мотивы, образы); 2) устойчивые речевые обороты (формулы, общие места); 3) специфические механизмы текстообразования (конструирование текста из материала конкретных текстов). Таким образом, отражение фольклорного текста в произведениях Б. Зайцева можно наблюдать на уровне события (сюжет, фабула), стиля (средства выражения) и непосредственных словесных вкраплений («текст в тексте»).

Наиболее ярко фольклорные традиции проявились в произведении Б. Зайцева «Север» (1903). Рассказ не включался в однотомники и собрания сочинений, что и обусловило тот факт, что произведение выпало из поля зрения исследователей. Между тем рассказ «Север» занимает значимое место в творческом наследии Б. Зайцева 1900-х годов.

При исследовании рецепции фольклорного кода в произведении «Север» концептуально важным является название рассказа. Север в сознании русского человека осмысляется как исток национальности, заповедник «русскости». Об этом пишет Д. С. Лихачев: «Самое главное, чем Север не может не тронуть сердце каждого русского человека, – это то, что он самый русский. Он не только душевно русский – он русский тем, что сыграл выдающуюся роль в русской культуре. Он спас нам от забвения русские былины, русские старинные обычаи, русскую деревянную архитектуру...» [208, с. 7]. Ряд исследователей поддерживают эту мысль, при этом отмечая значение Русского Севера не только в развитии культуры и образования [61; 281]. Они говорят о «метафизике Севера», его «сакральной географии», сущность которой определяют в понимании Русского Севера как «сакрального, русского, православного центра», вокруг которого формируется остальной мир [303, с. 5]. В. Н. Матонин в статье «”Северность” русской культуры» замечает: «Русская цивилизация имеет северный характер» [223, с. 35]. Обращение Б. Зайцева к фольклору нам представляется закономерным при описании природы севера.

Фольклор в рассказе Б. К. Зайцева «Север» явился структурной основой произведения, его конструктивным принципом. Архитектоника рассказа Б. Зайцева выстраивается с опорой на фольклорную моделирующую систему (матрицу), в данном случае – с опорой на структурные особенности русской волшебной сказки. Композиционную схему волшебной сказки подробно представляет основоположник сравнительно-типологического метода в фольклористике В. Я. Пропп в своих трудах «Морфология “волшебной” сказки» (1928) и «Исторические корни волшебной сказки» (1946) [272]. Известный фольклорист считал постоянными, устойчивыми элементами сказки функции действующих лиц, «независимо от того, кем и как они выполняются» [272, с. 25].

Герои рассказа Б. Зайцева отправляются на север: «Давно, когда мы были молоды, пылки и когда кровь кипела в нас, мы ушли раз с Семеном на север» [9, т. 8, с. 102]. Здесь развивается такая особенность русских волшебных сказок, как членение мира, мироустройства на «наш» и «не наш». Действие, как правило, в сказках происходит в неопределенно-прошлом времени и в таком же неопределенном месте, что подчеркивается оборотами «Давным-давно, когда….», «В некотором царстве, в некотором государстве…», «Жили-были…». В рассказе «Север» используется оборот «Давно, когда…», что задает сказочный тон повествованию. Герои рассказа отправляются на Север, но в произведении не указывается точный маршрут героев.

Звучит сказочный мотив ухода героя из дома, о значимости которого в фольклорных текстах говорит В. Пропп («Герой покидает дом. Эта отправка представляет собою нечто иное, чем временная отлучка <…> Отправки героев-искателей и героев пострадавших также различны. Первые имеют целью поиски, вторые открывают начало того пути без поисков, на котором героя ждут различные приключения» [272, с. 48]). У Б. Зайцева этот мотив в трансформированном варианте является основой рассказа. Первый путь – отправление героев-искателей: художники отправляются на поиски «новых» впечатлений для создания своих картин. Герои рассказа, как и герои сказок, берут с собой определенные вещи и расстаются с привычным укладом жизни: «Мы забрали ящики с красками, зонты, распрощались с убогой усадебкой Сенина дяди – в одной из северных губерний, где жили почти каждое лето, – и ушли» [9, т. 8, с. 102]. Эти «вещи» являются необходимыми для героев рассказа для того, чтобы запечатлеть увиденное на своих полотнах, защититься от неблагоприятных природных условий.

Переправа героев через реку интерпретируется как отрешение героев от привычного мира. Как известно, переправа – распространенный сюжетный элемент сказки: «Переправа в иное царство есть как бы ось сказки и вместе с тем – середина ее. Достаточно мотивировать переправу поисками невесты, диковинки, жар-птицы и т. д. или торговой поездкой и придать сказке соответствующий финал (невеста найдена и пр.), чтобы получить самый общий, еще пока бледный, несложный, но все же ощутимый каркас, на основе которого слагаются различные сюжеты. Переправа есть подчеркнутый, выпуклый, чрезвычайно яркий момент пространственного передвижения героя» [273, с. 287]. Объект поисков находится в «ином царстве», которое «может лежать очень далеко по горизонтали, или очень высоко или глубоко по вертикали» [273, с. 287]. Герои рассказа Б. Зайцева переправляются в лес («иное царство») через реку. Река ассоциируется с Летой, рекой забвения. Этой рецепции способствует эпизод во время переправы, когда герои видят перед собой не просто солнце, а «вечное солнце»: «…и в той яснеющей уже, недосягаемой, бессмертной дали нам чувствовалось вечное солнце: вечное солнце – как мы ждали его!» [9, т. 8, с. 102]. В фольклорных текстах солнце характеризовалось рядом эпитетов: ясное, красное, светлое, доброе, чистое, праведное, святое, Божье. В поверьях оно представало как разумное и совершенное существо, выполняющее Божью волю или само являющееся божеством. Отметим, традиция почитания Солнца уходит корнями в незапамятные времена, к самым истокам становления древнерусской, древнеславянской и древнеарийской народности. В рассказе Б. Зайцева солнце совмещает в себе все фольклорные характеристики и выступает как нечто «вечное».

В сказочном мотиве ухода героя из дома, как правило, присутствует элемент встречи героя с новым лицом, о чем говорит и В. Пропп: «В сказку вступает новое лицо, которое может быть названо дарителем или, точнее, снабдителем. Обычно оно случайно встречено в лесу, на дороге и т. д.» [272, с. 49]. Герои «Севера» встречают на «монастырской тропе» монаха-расстригу Федю, который будет помогать им в пути (готовить пищу, переносить вещи и др.). Повстречавшийся героям путник кажется необыкновенным человеком: он пел «по вечерам у костра, в старом прямоствольном тихом лесу <…> странные, бродяжнические песни, и его богатырская фигура, громовой бас отзывался полумифическим, сказочным, угасшим» [9, т. 8, с. 102] (курсив наш. – Н. И.). Богатыри – герои древних славянских племен, о которых слагали былины. Народ гиперболически изображал воинскую доблесть и добрый, честный нрав своих богатырей, наделяя их силой, ловкостью, оглушительным голосом. Религиозно-патриотический характер, свойственный богатырям, проявляется в герое Феде, который с засученными рукавами, размахивая огромным суком, кричит: «Пятьсот лет назад так разил монах Ослябя несметные полчища татар!» [9, т. 8, с. 103]. Проявляется удаль, открытость души, так свойственная русскому человеку [343]. Герой Б. Зайцева ощущают физическую и духовную свободу. И путникам на какое-то мгновение показалось, что это на самом деле все так, что наткнутся они «сейчас на глухой, благоговейный и бедный скит старца Сергия, и там будет ждать <…> этот трехаршинный молодец Федя» [9, т. 8, с. 103]. Это историческое событие, неоднократно воспроизводившееся в различных фольклорных и литературных текстах, находит отражение и в произведении Б. Зайцева. Монах Ослябя, согласно «Сказанию о Мамаевом побоище», вместе с иноком Пересветом по повелению святого Сергия Радонежского сопровождали Дмитрия Донского в походе против монголо-татар, а затем приняли участие в Куликовской битве, где и встретили свою смерть. В этом обращении к историческому событию видится уважение героев рассказа к русской истории, к героическому прошлому России.

По мере удаления героев от суетного мира наблюдается постепенное погружение героев в иной мир, мир, где нет ограничения ни пространству («таинственный гул, необъяснимый, широкий и говорящий о вечности, хаосе, о рождении и гибели всего»), ни времени («Кажется, что времени нет, что не растут деревья, что века уже млеют эти светлые воды и мрачные ели вокруг, никому не известные, странные, созданные для гордого созерцания, для какого-то иного мира, где не возятся, не хлопочут и не снуют без толку, а мечтают, молятся и в праздности, в тиши сонных веков, создают дивные замки духа» [9, т. 8, с. 105]). Акцент на особенностях пространства и времени является важным в осмыслении фольклоризма произведения. Фольклорное время и пространство, по мнению В. Я. Проппа, являются дискретными областями континуума: «Времени и пространства в фольклоре собственно нет. <...> Нет предшествующего времени и последующего. Пространство познается в действии (передвижении), время – в абстракции (счет)» [274, с. 152]. Пересечением пространства и времени в рассказе Б. Зайцева является движение, а движение, по замечанию известного современного отечественного фольклориста и востоковеда С. Ю. Неклюдова, есть «естественное состояние персонажей повествовательного фольклора» [242]. Сказочный мотив путешествия по не изведанным ранее местам приобретает в тексте рассказа Б. Зайцева особое звучание: увиденный мир представляется героям возвращением к первоистокам. Это передается прежде всего через пространственно-временную модель мира: «Вечереет. Расползаются куда-то бледные облака, солнце сходит вниз, собираясь спрятаться в дремучих лесах, нежные, золотистые и музыкальные тона наполняют небо. А еще позже ярко-красные горизонтальные лучи пробираются кой-где, в сумрачных, еловых чащах, и все там кажется темнее, гуще, жутче. Чем-то сказочным отзывает от этих молчаливых потемок под сводом дикого леса. Вот в глухом, черном углу, над родником, среди папоротников и бурелома круглоглазый сыч. Пожалуй, там дальше избушка Яги» [9, т. 8, с. 105] (курсив наш. – Н. И.). Этот мир в воображении героев населяют сказочные персонажи. Баба Яга – персонаж фольклора славянских народов, наделенный магической силой и, как правило, уподобляемый ведьме, колдунье. Жилищем сказочного героя является избушка на курьих ножках («избушка о куриной ножке, об одном окошке, с крытым красным крыльцом»; «на куриных лапках, на веретенных пятках»), которая в волшебных сказках являлась преградой на пути героя к цели и одновременно представляла собой единственный проход в иной мир [273]. То есть, лес, в котором оказываются герои, наделяется всеми атрибутами «иного царства», потустороннего мира.

Герои видят удивительные места, говорящие о воцарившейся силе этой местности, чувствуют дыхание земли («Кажется, будто дышит разомлевшая земля»), ее рост («…должно быть, мы присутствуем на самом страшном и таинственном зрелище – роста»), видят саму жизнь («Все тихо, но все движется; насыщенная страстная атмосфера охватывает нас; всюду переливаются эти особенные, не сразу уловимые лесные шумы, точно несокрушимые стихийные силы бродят, растягиваются и клубятся вокруг. Должно быть, это сама жизнь…»). Справедливо отмечает критик А. К. Закржевский: «Что мы знаем о жизни земли, что мы знаем о северных дремучих лесах <…> о мгле – густой, таинственной мгле, что окутывает мир мутною фатою, в которой жутко и больно душе? Ничего не знаем, знаем заученные, надоевшие слова, знаем привычные формулы, знаем не то, что нужно, не то, что внутри, а – снаружи… Зайцев заглянул в самую сущность одежд этого мира, он проник сквозь них, и увидел нечто непонятное, нечто жуткое и манящее, что выше жизни, что светится сквозь жизнь и делает ее какою-то особенною, какою-то прозрачною и таинственною» [9, т. 10, с. 256].

Ночная картина севера воскрешает в сознании героя живой фольклорный мир. Герои ощущают присутствие русалок, водяных и других героев сказок, быличек: «Верно, тут есть и лешие, и водяные, а может быть, здесь живет и еще какой дух… Могучий северный дух, который наслаждается этой дикостью; может, и настоящие северные фавны и здоровые, белокурые женщины бродят в этих лесах, жрут морошку и бруснику, хохочут и гоняются друг за дружкой» [9, т. 8, с. 107].

Атмосфера увиденного пронизывает героев, они чувствуют себя такими же могучими существами: «И, правда, во мне самом ходила и переливалась тогда эта сила: казалось мне, что я могу помериться со всеми здешними обитателями, могу своими молодыми мускулистыми руками выковать себе полную блестящую ослепительную жизнь» [9, т. 8, с. 107].

Воссоздается поэтический космос через видение, восприятие рассказчика. Герой-рассказчик воспринимает север как живой мир, как истинную модель мира. Создается космос как Универсум, где основной мировой ориентир – дорога, путь. Герои рассказа находятся в пути. Феномен русского странничества вскрывает своеобразие духовности русского человека. Детальному исследованию духовной природы и истоков русского странничества посвящена работа отечественного культуролога В. Ю. Коровина «Нравственные основания русского странничества», в которой русское странничество, определяемое как общенациональная нравственная черта, характеризуют философское вопрошание, духовная тревога, искание истины и нравственной правды на земле, жажда свободного выбора [179]. Русский странник проявляет мужество в отказе от материальных благ ради ценностей высшего порядка.

В воссоздаваемом космосе ярко выражены все мировые стихии: Земля (север, дорога, «гигантские гранитные валуны, но очевидно было, что это пустые камешки и поигрушки для хозяина этого леса»); Вода («жадно вглядывались в эту тянувшуюся перед нами лентой гладь реки»; «озеро, расслабшее и изнемогшее, чуть дымится, и чувствуется в нем огромная, нежащаяся и наслаждающаяся сила»; дождь; «море, вечно меняющееся, вечно живое, свободное и музыкальное»), Воздух («воздух такой, будто мрачные чащи отделили это место от всего остального мира. Застоявшийся крепко-хвойный, странный, точно подернутый серой паутиной воздух»; «редкий, странный воздух»), Ветер («ветер мрачно свистит в ветвях мертвецов» (горелое место), «ветер крепчает. Упругими волнами он пригибает к земле траву, тускло поблескивающую на сгибах, несется по голому месту все быстрей и стремительней и гонит оттуда, из-за леса, новые горы темных, синих туч», «прохладный ветер»), Огонь («вечное солнце», «вечные звезды сияли там одноцветными, как будто утомленными лучами», костер, горелое место). Здесь все находится в тесном взаимодействии, здесь все едины: и человек и природа («…сияла искра одного общего огня» [9, т. 8, с. 104]). Через этот поэтический космос, сориентированный на первобытный миф, прочитывается национальный образ России.

Фольклорный колорит в произведении Б. Зайцева усиливается с помощью сакральных чисел. Особой частотностью в фольклорных текстах пользуется число «три», восходящее к архетипу строения мироздания (три сферы вселенной; прошлое, настоящее и будущее; начало, середина и конец; три лунные фазы и др.). Так, например, в былинах три богатыря, в сказках три сына у мужика, три дочери у царя, три дороги на распутье, три испытания героя; троица как народный праздник встречи лета, связанный генетически с культом предков (обряды сопровождались исполнением фольклорных произведений). Все повествование рассказа «Север» также пронизывает число «три»: троичность структуры рассказа (уход – путешествие – возвращение), трое героев в пути. Число «три» используется и в обороте для обозначения времени нахождения героев в пути: «Третий месяц уж мы бродили здесь, третий месяц не видали людей…». Повторение слов – черта фольклорного стиля, позволяющая создать напевность, плавность речи, особый ритм, а также усилить эмоциональное впечатление.

В текст рассказа вплетается и символическое число «семь» – совершенное число, символ творения, символ вечной жизни (семь дней в неделе, семь цветов радуги, семь небес, семь быков запряжённых в солнечную колесницу и др.) [339]. Путешествие героев рассказа «Север» раскрывается на страницах первых семи глав. Именно в седьмой главе произведения повествуется о том, что герои достигли моря, которое для них имело особое значение: «Это был наш победный клич. <…> В нашем сознании этот образ подавлял собой все, что мы видели тут: ни берега, ни сосен, ни воздуха не было для нас теперь. Было – море, вечно меняющееся, вечно живое, свободное и музыкальное. В простых грубых одеждах, с лютнями в руках нужно было петь ему гимны. <…> Что-то сдавливало и теснило грудь при мысли, что нужно все-таки навсегда уйти отсюда опять в нашу маленькую, плоскую и неяркую жизнь» [9, т. 8, с. 109]. Море в фольклорной картине мира есть праматерия, из которой образовались земля и весь мир, вечная субстанция, символ свободы [235]. Герои рассказа словно обращаются к первоистокам, обретая главное – свободу. Именно внутренняя свобода определяет сущность русского странника.

В восьмой (заключительной) главе герой спустя годы обращается к воспоминаниям об этом путешествии. Эпизод возвращения героев домой опущен, что характерно и для волшебных сказок. В. Пропп говорит о мотиве возвращения героев в сказках: «Герой возвращается. <…> Возвращение обычно совершается в тех же формах, что и прибытие. Однако фиксировать здесь вслед за возвращением особую функцию нет необходимости, так как возвращение уже означает преодоление пространства» [272, с. 64]. Б. Зайцев в своем произведении опускает этот эпизод (возвращение домой). Восьмая глава посвящена раскрытию отношения героя к увиденному и прочувствованному в путешествии: «То, о чем мы мечтали тогда, в безлюдных пустынях севера, осталось в наших головах, а тупая и бездарная жизнь по-прежнему плетется трусцой, давя свободу и оригинальность» [9, т. 8, с. 110]. В финале произведения Б. Зайцева актуализируется оппозиция природа (жизнь) – цивилизация (смерть). Городской жизни, ассоциирующейся в сознании героя с бездушной жизнью, духовной гибелью, противопоставляется естественная жизнь природы, ее мудрость. Звучит призыв вернуться к естественному состоянию. Описываемый в рассказе мир – «иное царство» – представляется герою цельным, героическим, красочным. Это мир, в котором человек и природа составляют единое целое, в котором господствует коллективное, «роевое» начало. Герой жаждет живой жизни, истинной, недаром с тоской обращается к Северу: «Привет тебе, Север!» [9, т. 8, с. 110]. Число «восемь» символизирует полноту, завершенность. Так, в рассказе Б. Зайцева соблюдается логика развития сказочного сюжета. Писатель использует русскую волшебную сказку как модель определенной художественной реальности. Проведенный анализ позволяет увидеть генетическую связь рассказа «Север» с русской волшебной сказкой.

Фольклорно-мифологическая матрица произведения Б. К. Зайцева «Север» проявляется в воссоздании «широких русских пространств» и национального русского характера, национального духа. Новый, увиденный героями мир создается через фольклорные образы, символы, а фольклор есть выражение народного духа. Здесь непрекращаемый рост, ощущение единства, мощи, непобедимости, и в то же время во всем – глубокая таинственность происходящего. Здесь царит дух свободы. В этом контексте становится понятным эпиграф произведения «Север»: «Свободной стоит земля и теперь еще для великих душ. Много еще мест для отшельников. Там веет благоухание тихих морей» [9, т. 8, с. 102]. Эти слова – строки из труда Фр. Ницше «Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого»: «Свободною стоит для великих душ и теперь еще земля. Свободных много еще мест для одиноких и для тех, кто одиночествует вдвоем, где веет благоухание тихих морей» [246]. В разделе «О новом кумире» первой части книги Фр. Ницше, откуда взяты строки Б. Зайцевым, философ размышляет о свободе вне государства: «Там, где кончается государство, и начинается человек, не являющийся лишним: там начинается песнь необходимых, мелодия, единожды существующая и невозвратная» [246]. Этой свободной землей в произведении Б. Зайцева является Север – герой, сотканный из таких же фольклорных элементов (земли, воды, воздуха, ветра, огня), как и фольклорный и древнерусский образ Матери-сырой земли. Используя семантическое поле фольклорного кода, Б. Зайцев воссоздает исконно русское пространство на страницах своего рассказа. В произведении Б. К. Зайцева отразился русский мир как особый универсум со своим доминирующим фольклорным началом, особым типом сознания, социальным, национальным и религиозным климатом.

Таким образом, наличие фольклорного кода в произведении очевидно: структурно-семиотический подход позволяет увидеть глубокие связи в семантическом плане. В свете фольклорного кода прочитывается русское национальное семантическое поле произведения.



2.3. Библейский код в произведениях Б. Зайцева 1910-х годов

В произведениях Б. К. Зайцева широкую рецепцию получает библейский код, представляющий собой совокупность ветхозаветных и новозаветных идей, образов, сюжетов. В основу миропостижения Б. Зайцева, по справедливому утверждению М. М. Дунаева, положено «истинно религиозное осмысление мира» [117, с. 990]. Писатель воплощает своим творчеством лик русского православия. А. М. Любомудров подчеркивает: «У Зайцева – это православие иноческое, просветленное, созерцательное, с присущими ему сокровенным внутренним деланием и благообразно-смиренным обликом. В его произведениях присутствует красота мира Божия, безграничное доверие Творцу. В художественном мире Зайцева главенствует любовь, предчувствие вечного Царства Небесного, нескончаемой радости» [220, с. 232]. Произведения Б. Зайцева звучат как обращение к Богу с просьбой, благодарением и прославлением. Недаром творчество писателя его современник П. Коган сравнивает с молитвой: «Поэзия Зайцева – молитва. Он видит Бога во всех явлениях жизни и природы. Страдания и радости – отражение одной высшей силы: он знает, что седая печаль – ровесница самому миру, что для многих – только страдание, что несчастным не постигнуть гармонии, разлитой в мире, их не утешит мысль о высших целях бытия. И он молит Бога, чтобы скорее миновала чаша их и чтобы светлое и радостное, идущее от Бога, чаще сияло на земле. Его поэзия – молитва. Он молит Бога о тех, кто не может подняться к вечному источнику жизни, туда, “где все мы, родные любовью, соединены нерасторжимо”. И стиль его повести возвышенно-молитвенный. Он говорит как мудрец и пророк, которому открыты тайны вечности и который молит Бога за неведающих и ропчущих. Сам он видит первоисточник жизни <…> Поэзия Зайцева – молитва, славословие Богу и мольба за страдающих одновременно» [9, т. 10, с. 181–182]. «Молитвенный» характер наследия «поэта прозы», комплекс ветхозаветных и новозаветных идей, образов, сюжетов в наследии писателя – все говорит о существенном значении библейского кода в художественной ткани произведений Б. Зайцева.

С 1910-х годов семантика библейского кода становится доминирующей в характеристике художественного мира произведений Б. Зайцева. Рецепция библейского кода осуществляется во многих произведениях писателя: «Изгнание» (1910), «Дальний край» (1913), «Грех» (1913), «Голубая звезда» (1918) и др. При этом библейский код проявляется многоаспектно: через код странствия, код греха и код веры.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница