Художественный мир произведений б. К. Зайцева 1900-1922-х годов в аспекте кодовых взаимодействий


Солярный код в произведениях Б. Зайцева («Сон», «Миф»)



страница3/9
Дата14.08.2016
Размер2.17 Mb.
ТипДиссертация
1   2   3   4   5   6   7   8   9

1.2.1. Солярный код в произведениях Б. Зайцева («Сон», «Миф»)

Творческий период 1900-х годов Б. Зайцева отмечен многими зайцевоведами как переход от мрачных красок к светлым. Таким «переломным» этапом называют 1904–1905 годы, которые Ю. А. Драгунова справедливо характеризует следующими изменениями в мировоззрении писателя: «В 1904–1905 гг. <…> мрак и холод уступают место Солнцу…», являющемуся символом «жизни, материального, земного начала, через одухотворенную природу сливающегося с Абсолютом. Сам прозаик писал, что восходящее светило было для него символом Бога…» (курсив наш. – Н. И.) [111, с. 20]. Солнце воспринимается писателем как нечто высшее. Об особом отношении Б. Зайцева к солнцу говорит и Ю. Айхенвальд: «Нельзя передать, как он чувствует, как глубоко следит за его лучами, вызывающими жизнь к земле и на земле <…> он безустанно, с прежним, неубывающим восторгом любуется на это ежедневное космическое чудо. Солнце для него – «золотой приятель» <…> Зайцев – солнцепоклонник» [27, с. 500]. А. В. Курочкина пишет: «…у Б.Зайцева солнце – источник восторга и поклонения» [198]. Эти оценки свидетельствуют о значимости образа Солнца в поэтике произведений писателя.

Семантика солярного кода играет главенствующую роль в произведениях «Сон» (1904), «Океан» (1905), «Полковник Розов» (1907), «Миф» (1906), «Молодые» (1907), «Любовь» (1907), «Заря» (1910), «Усадьба Ланиных» (1913), «Лето» (1914), «Мать и Катя» (1917) и др.

Солярный код выступает определяющим в раскрытии проблематики рассказов «Сон», «Миф». Произведения исследовались в различных аспектах. Г. В. Воробьева в рассказе «Сон» видит образ солнца воплощением веры и надежды главного героя [74]. Ю. А. Драгунова в рассказе «Миф», отмечая пантеистические черты, определяет солнце символом жизни, счастья [111]. В. А. Келдыш, А. В. Курочкина прослеживают в рассказах импрессионистические «оттенки взаимоотношений человека и природы»: «Эмоциональная стихия героя подчиняет и растворяет предметный мир через одушевление предметов и явлений природы. Разум останавливается перед тайной бытия, но интуитивно герой Б. Зайцева при созерцании природы приобщается к Вечности» [198]. Е. Денисова, исследуя типы повествования в рассказах Б. Зайцева, определяет «Миф» как молитву, тогда как «Сон» рассматривает как созерцание [105].

Г. В. Воробьева, обращаясь к мотивной структуре рассказа «Сон», выделяет мотив воды как ключевой, мотив круга (Космос в виде круга, статичность и динамичность круга бытия, связывающего «воедино небеса и землю, человека и природу, явление материального и идеального порядка»). Исследователь отмечает метаморфозы, затрагивающие саму природу персонажа, его эмоциональные реакции, способ мировосприятия [74]. Анализируя поэтику сна в рассказе, И. А. Полуэктова заключает, что сон для героя рассказа Песковского предстает как «своего рода инобытие, модель идеальной, истинной жизни в единстве со всем миром… высшей реальности» [260, с. 115]. Таким образом, рассказы Б. Зайцева «Сон» и «Миф» освещены достаточно разносторонне (символика, мотивная структура, поэтика сна, типы повествования, импрессионистические черты), однако семантика солярного кода, имеющая концептуальное значение для обоих рассказов, не являлась предметом специального изучения, что определяет необходимость нового прочтения произведений.

«Солярный» образ пронизывает всю структуру произведения Б. Зайцева «Сон». Композиционная связь начала рассказа («Когда Песковский приехал на это новое свое жилье, был четвертый час дня – в июне, при слегка склоняющемся к горизонту желто-раскаленном солнце») и его конца («Отъехав с версту, Песковский оглянулся: дым белел на том месте, где стояло его жилище, а много выше, на неясном, молочно-розоватом небе, стояло круглое, оранжевое в радужном ореоле солнце») осуществляется через образ солнца (курсив наш. – Н. И.). Определяющая роль солярного образа видится и в собственно содержательном пласте произведения – во взаимодействии земной и небесной сфер бытия: «…в теплом пламени солнца стояли на небе нежно-хрустальные, с фиолетовым, облака <…> казалось, что благовонные светлые потоки, реки дивных лучей истекают с этого безмерного неба и обвевают все здесь внизу – все, внимающее с благоговением и трепетом этим облакам и лучам <…> А там, глубоко внизу, ниже мха и корней трав, – Песковский чувствовал – лежит этот тысячевековой, рыхлый и жуткий пласт, глухой и безглазый, что принял в себя, подверг тлению и изрыхлил бессчетные мириады цветов, трав, лесов, кольцом толпящихся вдали. На само небо дерзнул бы он, если б имел власть…» [9, т. 1, с. 338]. Герой рассказа повсюду чувствует «таинственные тихокрылые дуновения, как будто все было наполнено невидимыми и бесплотными существами, будто Бог стоял везде вокруг, куда ни глянь» [9, т. 1, с. 338]. Присутствие в атмосфере солнечно-божественного казалось Песковскому новым: в этой безбрежной жизни он «забывал о времени, не чувствовал тяжести тела». Окружающая его природа изображается как живой организм, который остро реагирует на происходящие «события» (дождь, туман, безветрие, беззвездность). Герой слышит ее плач, вызывающий «чувство тихого оцепенения».

Солярный код реализуется в рассказе «Сон» во многом и через архетип круга, который неоднократно возникает в структуре произведения: «на горизонте проступал кольцом лес», «дым <…> вился темными кольцами» (образ кольца, наряду с образами колеса, округа, страны, пространства и др., восходит к архетипу круга), герой в круге этого идиллического мира (подчеркивается постоянным употреблением наречия «вокруг»). Кольцевая композиция рассказа подчеркивает значение круга. Архетип Круга, имеющий прямую связь с его природным прототипом – солнцем (наряду с кругами на воде), несет семантику единства и бесконечности, абсолютного и вечного. Круг – это вся Вселенная в её целостности, ограничение её пределов в пространственном плане, модель временной структуры Вселенной, отражающая цикличность времени, непрерывность жизненного потока. Так, во многих схемах Космос представлен графическим кругом (диск, яйцо, черепаха и др.), также солнце фигурирует в схемах Мирового Древа в виде круга, иногда с крыльями, в изображении дискообразной короны Ра, крылатого диска Атона, солнечной колесницы Аполлона, образе солнечного глаза (ока) в виде круга («Всевидящее Око Бога»). Круг символизирует и завершенность: расцвет и гибель как проявление закономерностей жизни, как модель возникновения и исчезновения планеты. Так, и в рассказе «Сон»: все возникает (это ощущение рождается приездом героя, для которого все в этом мире ново) и все исчезает (пожары, отъезд героя). Но «солярный» образ имеет более широкую основу: солнце символизирует продолжение жизни, несмотря на происходящие земные явления, символизирует вечность, абсолютность. А все земные явления, изменчивые и мгновенные на фоне космической реальности, представляют собой некий сон, о чем говорит и название рассказа Б. Зайцева «Сон».

Солярный код играет концептуальную роль в рассказе Б. К. Зайцева «Миф» (1906). В структуре произведения реальный пласт «под воздействием» солнечной энергии («расплавляется солнце», лучи солнца характеризуются «особенным, живоносным теплом» [9, т. 1, с. 50]) словно размывается, на него наслаивается мифический: рождается ассоциация с библейским райским садом. Возникает образ яблока, который в славянской мифологии символизирует плодородие, здоровье, красоту, любовь. В христианской традиции яблоко символизирует искушение (соблазнение Евы Змием; съеденное Адамом и Евой яблоко сделало их смертными) [353]. Но герой проходит мимо. Форма яблока напоминает «солярный» образ (на деревцах «сонно-желтеющие купы яблок»; яблоко как «солнечный призрак»). Герой рассказа Миша идет через этот сад в словно погруженное в солнечную дрему поле («молчит горизонт в солнечном дыму» [9, т. 1, с. 51]). Упоенные солнечной энергией, герои сами излучают эту энергию: «ласковое, загорелое лицо Лисички», ее «теплое прозрачно-персиковое тело» «со славным, солнечно-полевым и радостным запахом», «в ее глазах бегают те же чудесные световые зайчики». Так, сопричастность героев к «солярности» проявляется как на внешнем, так и на внутреннем уровнях. «Солнечное» присутствует и в отношениях между героями: она обняла его – и ему показалось, «будто пахнули горячей, воздушной волной» [9, т. 1, с. 51–52]. Словно осуществляется переход к золотому веку человечества. Герои рассказа «Миф» «переключаются» из мира повседневных забот в некий иной мир, мир первоначала, мир радостный. То же происходит и с героями рассказа «Полковник Розов» (1907): «…да и солнце, дай Бог ему здоровья, растопило воздух: пышущие волны плавают над полем, как напоены они глубочайшим, шелковым духом, ароматами, нагретом сеном, волей!», «…Джон в солнечном трансе, – вместо того, чтобы чинно разнюхивать тетеревиные следы, носится, как угорелый…» [9, т. 1, с. 73]. Семантика солярного кода позволяет интерпретировать действия героев как выражение их подлинной сущности, подлинной сущности живых существ. Так, принимая во внимание то, что в скифской-славянской-арийской религии Солнце являлось первопричиной, творческой силой, создающей мир, неиссякаемым источником энергии [291], становится вполне объяснимым концептуальность этой составляющей рассказа.



В рассказе «Миф» по мере усиления воздействия солнца все большее развитие получает мифическая линия в повествовании. Сон героини, представляющий в метафизическом плане единение иррационального и рационального, единение различных стихий, переключает события на мифический уровень. Спящая Лисичка представляется Мише «обаятельной, светло-солнечной рыбой», тогда как воздушная среда видится как «золотистый прозрачный ковер, тянущийся откуда-то издалека, чуть не с неба» [9, т. 1, с. 52]. Пробуждение героини ассоциируется с пробуждением сознания человечества. Так, Лисичка «пьяна солнцем» – движения героини напоминают пантомимы первобытных людей (движения, истоки которых восходят к языческим религиозным ритуалам). При этом солнце героями воспринимается как божество. В мифологической картине мира славян солнце являлось одним из языческих божеств (Ярило). По мере движения времени – повествовательного (в рассказе Зайцева) и исторического (в истории человечества) – герои выходят к березовой роще: «Потом белые березы чаще, чаще, только они одни вокруг, и спокойная, глубокая ясность как-то просветляет мозг» [9, т. 1, с. 53]. В представлениях восточных славян береза являла собой мировое дерево, центр Вселенной, пространственного объекта, соединяющего разные миры. В произведениях русской классики (в лирике А. К. Толстого, С. А. Есенина и др.) нередко образ березы ассоциируется с православной Россией. Образ березы, символизирующий одновременно смерть и воскресение [51], в метафизическом плане воспроизводит отказ русского народа от язычества и принятие христианства. Традиционно береза считается символом православной Руси, выступает константой народного сознания. «Когда я думаю о христианах, мне всегда представляется вот такой успокоенно-белеющий хор… Как милые березки», – говорит герой рассказа Миша. «Здесь в самом деле целомудренное место. И мы с тобой уже не дети. Вот мы сейчас выйдем на опушку, откуда будет видна наша страна…» [9, т. 1, с. 53]. Создающуюся картину дополняют образы голубей, символизирующие в христианстве Дух Святой. Согласно Библии, Святой Дух сошел на Христа при крещении в облике голубя: «И свидетельствовал Иоанн, говоря: я видел Духа, сходящего с неба, как голубя, и пребывающего на Нем» [Ин. 1:32; Мф. 3:16]. И герои рассказа Зайцева видят: «Вон голуби вьются тучей над поповскими ометами! Гляди, Миша, как они сверкают… как-то переливаются в воздухе! Милые птицы!» Утверждение православной веры в русском народе подтверждается в повествовании появлением образа церкви, освещенного лучами солнца: «Как светло в небе! <…> Солнце наводит свой свет на церковь в лощине, внизу, и окно горит ослепительным зеркалом <…> окно церкви сияет, как в алмазном венце; смиренные деревушки, распростершись под небом, льют кверху влажные и благовонные столбы-гимны» [9, т. 1, с. 53–54]. Окна церквей, «столбы-гимны» олицетворяют выход-путь к небесному миру, переход от земного к небесному. Однако весь этот мир кажется герою лишь переходом «к какой-то более сложной и просветленной жизни»: «И то, будущее, мне представляется вроде голубиного сиянья, облачка вечернего. Ведь люди непременно станут светоноснее, легче… усложненней… и мало будут похожи на теперешних людей. И теперь это есть в них, но мало, искорками <…> Они будут одеты роскошным, плывучим и нежным телом… такое тело <…> будет как-то мягко кипеть, пениться и вместо смерти таять, а может, и таять не будет, и умирать не будет» [9, т. 1, с. 54]. Все это видится тем дальнейшим развитием человечества, о котором говорит русский космист К. Э. Циолковский: будущее человечество превратится в «единый вид лучистой энергии, т. е. единая идея заполнит все космическое пространство, и космос превратится в великое совершенство» [332, с. 424]. Это великое совершенство, высший мир представляется единением космического и божественного.

Герои возвращаются, осмысливают все увиденное и прочувствованное, а на рассвете Миша вновь переживает это состояние («Пенорожденная», – характеризует Миша Лисичку). Происходящее в рассказе интерпретируется как некий миф – сказание, раскрывающее представления о мире, месте человека в нём, о происхождении всего сущего. Возникает мифическая модель мира, выявляющая развитие человечества. Солнце здесь предстает организатором всего происходящего, земного хода (восход, заход). Оно вечно. Эта мысль прослеживается и в рассказе «Лето» (1914): «Солнце, которое видело меня ребенком, под которым я радовался молодости, заливает и сейчас меня с головы до ног. От его лучей с моего лба падают капли «трудового» пота, которыми я горжусь» [9, т. 8, с. 95]. И в этом земном мире единственно верным, постоянным оказывается солнце. У героев Б. Зайцева часто понятие «солнце» и понятия «танец», «любовь», «безумие» стоят в одном ряду («Миф», «Усадьба Ланиных»). Так, в первом варианте пьесы «Усадьба Ланиных» Марья Александровна возбужденно восклицает: «Слышишь? Слышишь вальс? И Ксения, и Евгений – все туда, к солнцу. Я тоже хочу танцевать. Пусть будет танец… любви, безумия…» [10]. Солнце ассоциируется у писателя с основополагающим началом: «…принять страдания жизни… любви. Взгляните: вечер, солнце сияет кротко сквозь дождичек… Так же, мне кажется, в душе человека есть божественный огонь, который ведет его сквозь тягости… по пути, который ему дано совершить» [10]. Представления о «солярности» раскрываются через соотношение и противопоставление понятий жизнь и смерть, свет и тьма. При этом в произведении выражается ключевая мысль – осмысление «солярности» (составляющей семантики космического кода) как параллели божественного.

Таким образом, солярный код в художественной ткани произведений Б. К. Зайцева несет в себе семантику единства всего сущего, вечности, животворящей энергии, раскрывающихся в единении с божественным началом.

1.2.2. Лунарный код в произведениях Б. Зайцева

(«Май», «Гость», «Спокойствие», «Жемчуг»)

Наряду с солярным кодом, в художественной картине мира Б. Зайцева значимым является лунарный код, представляющий собой соединение разнообразных трактовок, связанных с образом луны, возникших в лоне различных концепций, религиозных и мифологических систем, литературных традиций. Семантика лунарного кода в произведениях Б. К. Зайцева еще не осмыслена учеными. Между тем лунарный код активизирован в таких произведениях Б. Зайцева, как «Май» (1907), «Гость» (1908), «Спокойствие» (1909), «Заря» (1910), «Дальний край» (1913), «Ариадна» (1917), «Осенний свет» и др., однако концептуально значимым он является в рассказах «Май» (1907), «Гость» (1908), «Спокойствие» (1909), «Жемчуг» (1910), которые и стали предметом нашего внимания в данном параграфе.

Б. Зайцев прямо говорит о загадочности лунного сияния в своем труде «Лунная соната»: «…потушив свет, видя таинственно-серебристые ее узоры, как бы мистическую ткань, накинутую невесомо и сияющее на паркет, стену, книги, испытываешь загадочную радость. Есть в лунном свете тайна. И вот сидишь, следишь за медленно переползающим прямоугольником…

О если правда, что в ночи,

Когда покоятся живые

И с неба лунные лучи

Скользят на камни гробовые…» [9, т. 9, с. 301–302].

Раскрытие тайны лунного сияния обозначено в тесной связи с загробным миром («Скользят на камни гробовые»). Эта таинственность, загадочность, сокрытая в лунном образе, найдет свое отражение в произведениях художника слова.

В произведении «Май» (1907) лунарный код является структурообразующим: луна выступает как самостоятельный объект изображения, герои обращаются к луне, говорят о ней, «опьяняются» ее сиянием.

Проничка показывает своим ученикам диск луны через телескоп: «…наш телескоп увеличивает луну примерно в четыреста раз, следовательно, вы увидите луну как бы с расстояния десяти тысяч верст; а для луны это все равно, как если бы мы рассматривали друг друга на десять шагов» [9, т. 1, с. 346]. Луна в сознании героев есть некая тайна: «Она, она сама, живьем и на безмерном расстоянии, всегда – прекрасная, всегда – печальная ночная бродяга. Видны пустыни и кратеры, и черные тени зубцами бегут в долины, все дальше и дальше… <…> Древние полагали, что луну населяют души умерших…». Луна связывает мир живых и мир мертвых. Главный герой Коля интуитивно ощущает эту связь: «…живая, близкая луна, и вместе мертвая и навеки чужая, серебряный, вечный свет, к которому сразу чувствуешь острую жалость, любовь, изумление и тоску. Точно из далекого мира, таинственного и светлого, кто-то ранит невидимыми стрелами земное сердце» [9, т. 1, с. 346]. Эти «ранения» сердца ощущает и тетя Коли, размышляя в лунную ночь «о душе своего Жорженьки, далекого и бесценного, с кем предстоит ей встреча за пределом жизни». Омывая слезами свою душу перед Божьей лампадой, что насаждает ей надежду и мир, героиня думает только об одном: «Как же они узнают там друг друга?» Коля, чувствующий «в душевном трепете <…> нисхождение чудесного» и желающий «как не раз нынче днем, <…> пасть на тетину шею и вместе рыдать и стенать, и в безумном восторге бормотать что-то», успокаивает тетю словами: «Узнаете, тетя, узнаете!» [9, т. 1, с. 349]. Коля, часто находящийся сам под влиянием луны, легко понимает настроение тети. Так, через «лунарность» в произведении поднимается философская проблема жизни и смерти.

Лунное сияние переключает героев не только на мысли о потусторонней (загробной) жизни, но и вводит их в тональность определенного настроения. «Лунное» воздействие на героев носит психологический характер: «…золотая легкая тоска оплетает души; хочется затрепетать, замереть в тихом и сладостном волнении – и ждать чего-то. Чего? Улыбнуться ему, как неизбежному, и заплакать светлыми лунным слезами» [9, т. 1, с. 347]. Настроение грусти, таинственности, заключающееся в семантике лунарного кода, создается и в других произведениях Б. Зайцева. Так, в рассказе «Заря» (1910) прямо заявлено: «Вышла луна и безмолвным свидетелем стоит сбоку, сопровождая бег “ Капитолины”. Ее тусклое сияние, сквозь слегка туманящийся воздух, дает оттенок грусти и загадочности» [9, т. 8, с. 68]. Луна выступает безмолвным свидетелем происходящего и в рассказе «Май», в эпизоде езды на велосипеде Коли с его возлюбленной Машурой: «…в небе, наверху, идет свое глубокое действие; плывет ночное, разбрелись облака, затемнела бездна, безбрежная, со звездочками <…> их видит только красная луна…» Луна словно участвует в земных делах, в жизни героев: «Но что – Машура, надо поцеловать ее в незащищенный висок, да, вот так, и краснеть, шептать ей на ухо какую-то чепуху, вдохнуть ее девичью прелесть, и пусть она сама застыдится глубокорусским румянцем, щелкнет его по носу, но любовно, а луна будет багроветь и влезать все выше, в сонной прохладе…» [9, т. 1, с. 343]. Луна разнолика, лунный образ меняет свой лик в эпизоде встречи Коли с матерью Машуры: «…мама лукаво косит глазом на Колю, и под зеленоватой луной Коле этот глаз также безмерно дорог, как и Машурин. Они смеются и вспыхивают будто, а луна потопляет всех теплым изумрудом». Все словно погружается в лунную атмосферу, лунное настроение, лунное сияние: «…только еще легче теперь, точно воздушная, лунная благодать напоила его. “Ах луна, милая моя луна!” И чтоб почтить ее, Коля мягко кружит на велосипеде по улице, как тоненький козодой; несколько туров какого-то вальса, колдовского и слабого. “Домой, луна, домой!”» [9, т. 1, с. 344]. Лунное сияние словно захватывает героев в свой плен («закутаны тихим томлением»). Герои рассказа «Май» нередко мечтают в лунный вечер. Так, погружается в мечты тетя Коли («Это значит лунный вечер, тетя тоже мечтает, старыми немецкими мечтами»), сам Коля («Хорошо бы уехать на лодке – по реке, заплыть в неизвестные леса на том берегу, заблудиться в них, сгинуть в лунном безмолвии…»), что способствует расширению пространственно-временного поля произведения. Коля получает записку от своей возлюбленной («В лунной тени бумага и буквы кажутся синеющими, но глаз остро видит все…»), и его «душа пронизана до недр, невидимый дивный стрелок прострелил ее, и, как опьяневший голубь, она кружит над светом, счастьем и смертью, в любви, любви» [9, т. 1, с. 348]. Луна оказывает свое воздействие: придает мистические очертания, рождает ощущение тайного, сокровенного.

В финале произведения лунарный образ прямо заявлен как самостоятельный «герой» в одном ряду с другими героями рассказа: «…и в этот поздний час тих и глубок сон людей. Спят Машура, Комарик, Штюрцваге, Проничка, Соня, луна, тетя и Коля. Их сон покоен и легок – точно одна, общая вуаль накинута на всех». Все равновелико в космическом целом, все едино.

Таинственность, мечтательность, связь с иным бытием, потусторонним, обозначенные в семантике лунарного кода в рассказе Б. Зайцева «Май», находят дальнейшее развитие в рассказе «Гость» (1908), художественный мир которого представлен миром земных забот (миром «тесноты и тьмы») и возвышенным миром («беспредельным миром»). «Беспредельный мир», являющий собой выход в космическое, возникает в повествовании через сознание главного героя рассказа Николая Гаврилыча, особенности его восприятия окружающего мира.

Николай Гаврилыч читает у пруда французскую книгу о философе Филоне, от чтения которой «в голове глубоко, ясно, и хрустальные мысли, как предвечное божество гностиков. Когда глядел он в воду, – плавное зеркало, – там рождалось то же спокойствие и звучность, – казалось, пруд холоден как кристалл, и даже в красном закатном небе и стоне дальней выпи виделось то высшее и мудрое безмерно, в чем плыл его мозг» [9, т. 1, с. 85]. Вода имеет тесную связь с лунарным образом. Характеризуя водную стихию, Вл. Соловьев пишет: «Этот текучий элемент есть связь неба и земли, и такое его значение наглядно является в картине затихшего моря, отражающего в себе синеву и сияние небес. Еще яснее этот характер водяной красоты в гладком зеркале озера или реки…» [292, т. 6, с. 49]. Водная поверхность у Б. Зайцева представлена как «плавное зеркало», а одно из важнейших свойств этой материи – отражение. Образы зеркала, воды связаны своей пассивной женской отражательной способностью с лунарным образом. Семантика луны, по справедливому мнению Г. Бидермана, несет в себе «пассивный женский аспект», который рассматривается как «проводник к скрытым, неявленным феноменам жизни и природы» [360, с. 318]. Поэтому объяснимы древнейшие представления о Луне как о границе между двумя мирами, магической связи отражения и отражаемого [374, с. 95]. Стихия воды и луна, имеющие сходную в своей основе природу, в произведениях Б. Зайцева найдут свое отражение, раскрывая проблему жизни и смерти.

Чтение Николаем Гаврилычем философа, воцарившаяся атмосфера переключают героя в иной мир, мир с иными, неземными отношениями, трансцендентный мир. Перед лицом космоса для героя неважно жизнь или смерть («…это все равно. Не это важно»), и он чувствует «радость и холод наджизненного, светло-ключевого. Нетленного бытия, процветающего на высотах» [9, т. 1, с. 85]. Подняться на иную (наджизненную) позицию герою позволяет космическое мироощущение.

У Николая Гаврилыча остается переночевать становой, подчиняющий свою жизнь законам житейской логики. В разговоре между героями возникает вопрос о смысле происходящего в мире и в жизни каждого человека, о том, «к чему» все это. Николай Гаврилыч дает четкий ответ: «К смерти. Вот к чему». В эту ночь ему не спалось: «Из ночи, через стенку лился холод, пустынное безмолвие было там, и из-за крыши дома слабо поднялся месяц: желтый, ущербный. Он был тускл и скорбен. Он осветил мертвым светом мертвый клен перед флигелем, стоявший в глубоком убранстве огненных листьев, в бездомном трауре осени» [9, т. 1, с. 89]. Через проникновение этого «мертвого» света луны в «живой» мир разрешается проблема соотношения жизни и смерти. Рецепция лунарного кода в произведении имеет определяющее значение. Семантика лунарного кода утверждает в себе амбивалентность: луна одновременно связана с жизнью и смертью (луна умирает и воскресает, определяя возникновение идеи о возрождении времени в рамках года). И Николай Гаврилыч (представитель «живого» мира) ощутил присутствие смерти: «Теперь слышал он ясно, внутренним слухом ее ход неземной по пространствам, и ее божеский лик чувствовал, ее голос звучащий-звучащий, звучащий в нем и раньше, все той же трубной нотой – и скорбный. Глубокое знание несла она ему. И он сидел, быв очарован ею, смотря в глаза своей погибели, не имея сил подняться. Сладким ядом он наполнился» [9, т. 1, с. 89] (курсив наш. – Н. И.). По мнению известного историка религий и исследователя мифологии М. Элиаде, смерть предстает не как угасание, а как перемена уровня существования: «Смерть принадлежит к другому виду “жизни” <…> есть “жизнь в смерти”» [350, с. 168–169]. В этом ключе раскрываются представления героя рассказа Б. Зайцева о своем существовании.

Возникающий вновь в структуре произведения образ Филона («В очень поздний час Николай Гаврилыч медленно шел по полям, обратив к луне лицо. <…> В безбрежной дали неба эоны звенели хрустально. Филон проплывал в горних, и загадочная, и печальная улыбка миру шла оттуда: миру тесноты и тьмы. Николай же Гаврилыч был ровен: точно перешел грань смерти и жизни и смотрел далекими глазами на деревни и лесочки, и поля, и огороды, которым так же, как ему, надлежит погибнуть» [9, т. 1, с. 90]) напоминает о его учении. По мнению Г. В. Ф. Гегеля, в учении Филона «душа должна оторваться от тела, отказаться от чувственной сущности и вознестись к чистому предмету мысли, где она ближе к богу» [84, с. 97]. Главной своей задачей Филон считал познание Бога, сущность которого «первосвет». Это состояние духовного восхождения (через умопостигаемое созерцание) герой переживает во время ночной прогулки под лунным светом. Он говорит: «Смерть есть дочь Бога; она ведет нас к престолу. Мы теперь за порогом, и мы равны» [9, т. 1, с. 90]. Мысль о смерти героем воспринимается спокойно: «И ему виделось, как спит сейчас становой, и какой он маленький и трепаный; не было злобы, а в великой драме мира вставали перед сердцем дальние края, той ужасной земли, где идет эта жизнь становойская, тех пустынь и скорбей, что лежат вдали, за селами и хуторами. “Все будет попалено, сгорит жизнь и ее мерзость”» [9, т. 1, с. 90]. Героем овладевает апокалиптическое предчувствие. Словно вторило мыслям и ощущениям героя нечто высшее: «Луна леденела, и некто строгий и кристальный говорил: “Все у нас погибнет”. Но это не было страшно». Рецепция лунарного кода в рассказе «Гость» позволяет передать ключевую мысль произведения – слиянность всего сущего, вечность Космоса через воссоединенность жизни и смерти. При этом отмеченное единство характеризуется божественным началом (умопостижение Бога через отказ от чувственной сущности).

Представления Б. Зайцева о «лунарности» воплотились и в рассказе «Спокойствие», относящемся к числу лучших произведений ранней прозы Б. Зайцева. Критик Е. А. Колтоновская справедливо называет рассказ «настоящим шедевром», в котором «импрессионистская техника достигает виртуозности»: «Из капризных зигзагов человеческой психологии в “Спокойствии” постепенно возникает поэма Жизни, полная гармонии и музыки» [175, с. 193]. Современные исследователи (Ю. А. Драгунова, О. Г. Князева, Н. П. Бабенко, Е. А. Денисова, Е. Ф. Дудина и др.), анализируя произведение, отмечают мотив одиночества, тишины, странничества, предчувствия гибели, раскрывают тип повествования (рассказ-созерцание), усматривают особую роль рассказа в формировании концепции любви, исследуют организацию художественного пространства [39; 105; 111; 115; 171]. Однако под знаком концептуальности семантики лунарного кода рассказ не являлся объектом исследования.

В произведении Б. Зайцева «Спокойствие» развиваются различные сюжетные линии (Семенов, Климухин, Федя, Тумановы, Яшин, Марианна Николаевна и др.), но все они возникают на пересечении с линией судьбы главного героя произведения – Константина Андреевича, образ которого наиболее полно раскрывается сквозь призму лунарного кода. Константина Андреевича «покинула и забыла та, кому отдано полжизни», воспоминания о которой нередко возникают при лунном свете, где бы ни находился герой, в России или в Италии [9, т. 1, с. 118]. Герою является видение именно при свете луны: «Чуть взглянула луна, в комнате легли ее светлые ковры; на старых лицах портретов замерцало, бледно зажило. Странное мление охватило. Луна подымалась, серебряно-дымней делалось в комнате. Он сел. Показалось, что сейчас будет остро-прекрасное, такое, чего никогда он не видел. Он ждал. Прошла минута – вдали ему послышались колокольчики. Ближе, ближе, он ясно знает, что тройка: остановились у крыльца, отворяются двери – он не может подняться. Но и не нужно – как задыхается сердце! Дверь открылась, да, Наташа. Как легка! Такой он не знал ее в самые высокие минуты» [9, т. 1, с. 123]. Этот «тонкий» сон, возникающий под «лунным» воздействием, рождает ощущение таинственности, мистичности.

Рецепция лунарного кода в рассказе «Спокойствие» осуществляет выход из сиюминутного к вечному, формирует «диалог» героя с космосом. С особенной силой это достигается в эпизоде встречи Константина Андреевича с беглым осужденным Семеновым («Во второй комнате, освещенной луной, стоял человек, роясь в комоде» [9, т. 1, с. 128]). Встреча с человеком, свободным от всякого рода социальных связей, чувствующим свою обреченность в этом мире, в рассказе является одним из ключевых эпизодов. После ухода Семенова Константину Андреевичу «казалось, что сегодня ему дан последний напутственный привет родины. Голос этого привета был внятен. Так слышал он его, что клубок подкатывал к горлу, на глаза шла едкая слеза. Упал бы на эту землю мерзлую, дорогую, бедную землю, прижал бы к сердцу… “Мать, – когда раскроется твоя правда?”» [9, т. 1, с. 131]. И только пережив еще одно потрясение – гибель друга – герой даст ответ на свой вопрос. Смерть Феди на дуэли была словно предсказана луной: после назначения дуэли «в воде луна серебрилась; поздняя, бледная, она была омыта слезой» [9, т. 1, с. 143]. Стихия воды и луна, имеющие сходство в своей «пассивной» природе отражения, как «атрибуты» космической жизни, и слезы как «атрибут» человеческой жизни (оплакивание) соединяются в мотиве смерти. Лунный образ воплощает в себе всеобщее знание, выступает предвестником трагического события. Изображение «родства» луны и смерти имеет литературную традицию, в частности, четко обозначено в рассказах А. П. Чехова («Человек в футляре», «Палата № 6», «Ионыч» и др.), которого Б. Зайцев считал своим учителем, в произведениях Л. Н. Толстого и др. Интерпретация луны как символа смерти восходит к мифологическому образу луны Гекаты, демонической богини, и как символа несчастной любви – к мифологическому образу греческой богини Селены (римской – Дианы), которая страдала от неразделенной любви [140]. Любовь Феди к Тумановой приведет к гибели героя.

Отправляясь в Венецию, погруженный в воспоминания Константин Андреевич выглядывает в окно поезда: «Над лугами взошла луна. Пахло сеном, теплом; казалось, въезжаешь в новую и тихую страну. Константин Андреевич отбросил Федю, смерть, тоску – только слушал, вдыхал эту жизнь вокруг – такую благозвучную, цветущую жизнь. Может быть, ничего и нет, – лишь это луговое сено, липы, луна… Может, это самая большая правда» [9, т. 1, с. 146]. Героя отличает космическое мироощущение – «более глубокое и широкое мироощущение и сознание», которое «не допускает тех рационалистических иллюзий, для которых будущее мира определяется лишь силами, лежащими на самой поверхности ограниченного куска земли. Действуют силы более глубокие, еще неведомые, приливают энергии из далеких миров. Нужно иметь мужество идти навстречу неведомому дню, идти во тьме к новой заре» [49, с. 142].

Константин Андреевич размышляет о своем месте в этом мире: «Да, я в чужой, но и в своей стране, – потому что все страны одного хозяина, и везде он является моему сердцу. И здесь я его чувствую». Вечером у моря он видит новый месяц: «Надо было зачерпнуть адриатической воды и плеснуть ею к месяцу: в честь любви, друга, погибшего за нее на этих берегах, женщины, ушедшей с ним, в честь иного далекого сердца, иной страны» [9, т. 1, с. 150]. Создается единение всего – верха и низа, настоящего и прошлого, своего и чужого – единство мира как гармонического целого, формируется убеждение имманентной причастности человеческого существа к космосу.

Семантикой лунарного кода объясняется и рассказ Б. Зайцева «Жемчуг». Главная героиня рассказа Надежда Николаевна предстает в «лунном» облике, «лунное» руководит ею, определяет ее путь. Рассказ открывается эпизодом, в котором героиня входит в дом Павла Асинкритыча при свете луны. Когда отворили двери, в мастерской «лунный свет лег сиянием на пол, на холсты, этюды», словно прокладывая путь героине.

В этот вечер, который представляется героине необычным («все так странно нынче»), Надеждой Николаевной (Надишь) овладевает «лунное» настроение: «Я в размягченном состоянии. Теперь весна, я грущу, – “и мне чего-то жаль”» [9, т. 1, с. 202]. На ней подаренный некогда Александром Андреичем жемчуг, который выступает как напоминание об ушедшей любви: «Восемь лет назад он подарил мне этот жемчуг, весною, в Венеции. Восемь лет назад мы любили друг друга бурно, мучительно любили, бывали счастливы – до гибели, и были, в общем, очень несчастны» [9, т. 1, с. 203]. Символика жемчуга многозначна: «Жемчуг является высшим элементом в символической иерархии самоцветов как образ совершенства (так как имеет форму шара) и красоты. Как правило, символизирует абсолютную реальность, высшую мудрость и чистоту, а также человеческую душу (сокрытую в телесной оболочке)» [124]. Жемчуг олицетворяет «лунное начало, силу вод, сущность Луны, управляющей приливами и отливами, зародыш, космическую жизнь, божественную сущность, дающую жизнь, силу Великой Матери, женское начало океана, свет, посвящение, закон жизни космоса, справедливость» [123]. Все это отражается в образе главной героини. Надишь интуитивно ощущает себя на границе двух миров – земного и лунного (космического). Так, разговаривая с Павлом Асинкритычем («земной» мир), она обращает свой взгляд на угол мастерской, где видит «голубой лунный свет», который казался ей «магическим и сладким». При свете луны жемчуг словно обретает силу: «Здесь под луной мой жемчуг млел и таинственно играл голубоватыми лучами; точно мечтательно журчал о далеком, о далеком – милом. <…> Я гляжу на свой жемчуг, и мне хочется ласкать его и пошептаться с ним. Это сентиментально? Но он с моей родины, из Италии, и он видел много чудесного» [9, т. 1, с. 202]. Отметим, что «в эзотерической традиции жемчуг является символом тайного знания» [124].

Надежде Николаевне становится тесно в обществе Александра Андреича, некогда так любимого, она уходит: «Было темно. Луна сияла так нежно! Мне захотелось слез, каких-то дивных фиалок, уткнуть в них лицо и плакать, плакать… О чем собственно? Я не знала» [9, т. 1, с. 204]. Образ героини создается как средоточие всего «лунного». При лунном свете ее «жемчуг искрился; теперь, маленькие, серебряные, в нем бродили как бы слезки».

Александр Андреич выходит вслед за героиней. Их поездка на автомобиле в реальном плане соотносится в сознании героини с движением кометы в космосе – в ассоциативно-символическом плане: «Да, автомобиль вещь особенная. В нем летишь птицей, в нем нет веса, и когда мы неслись по пустынным улицам, под пустынно-ласковым небом, дух у меня захватывало. Почему-то вспомнилось, как в мировом пространстве мчится буззвучно комета, сияя и сгорая, из одной неизвестной бездны в другую» [9, т. 1, с. 204]. Многое объясняется воздействием луны: «Странную власть имел надо мной в этот вечер этот человек! Ну зачем я здесь, что надо мне, что ему? Мы не можем любить друг друга, – что за тайная сила свела нас, про себя живших свои жизни, про себя страдавших?»

В ресторане, куда пригласил Александр Андреич Надежду Николаевну, «все било по нервам» героини (красный ковер, многоголосый гул, толпа, золото света), создавалась чуждая ей по мироощущению атмосфера. Здесь герой признается: «Когда я увидел ваш жемчуг, то чуть не закричал. Чтобы скрыть это, только чтобы скрыть, я сказал… дерзко». Героиня берет жемчуг в руку, но теперь он горел «в блеске золотого света ядовито, колдовски», говорит: «Может быть, здесь скопилась вся прелесть, мука, восторг нашей любви. Может, это таинственный амулет, нерасторжимо связавший нас» [9, т. 1, с. 206]. Былое вдруг с новой силой оживает в этот лунный вечер («Почему это вспомнилось нынче? Сколько раз мы встречались, здоровались – все было – не то…»). При луне через образ жемчуга все вновь обретает силу, наполняет жизнь воспоминаниями.

Наблюдая бег пузырьков в бокале, Александр Андреич говорит о рождении божества: «Рождение божества так же легко и бессмертно, как бег этих пузырьков. Божество в вас, в ваших белых руках, в вашем жемчуге. Да. Оно было в нашей любви» [9, т. 1, с. 206]. Герой говорит о присутствии высшего, божественного в земном, обыденном, свидетельством которого являлась и любовь героев. Переполненная воспоминаниями прошлого, героиня, боясь разрыдаться в ресторане, покидает его. Александр Андреич покупает ей фиалки, которые, отметим, символизируют скрытые достоинства, красоту, скромность: «В христианстве она [фиалка. – Н. И.] символизирует смирение и, в частности, смирение Христа как Сына Божия» [323]. Тем самым осуществляется передача смысла смирения перед происходящим, перед тем, что выше героев.

Героиня наблюдает за движением луны: «Было довольно поздно. Моя луна – в тот вечер мне казалось, что луна моя, – луна зашла. Небо посветлело; чище, невинней мерцали звезды на бледно-синем родном лоне» [9, т. 1, с. 207]. Все происходившее воспринимается героиней как сновидение, и герои «знали теперь друг друга до конца». Надежда Николаевна оплакивает ушедшую любовь: «Я плакала молча, долго, негромко и горько <…> Мы знали, что любовь наша прошла, что ничем нельзя вернуть ее, как не остановить хода этих бледных звезд <…> Что ушло бессмертное, ушло» [9, т. 1, с. 207]. При этом ушедшее воплотилось в сознании героини в образе жемчуга: «Я сняла с шеи жемчуг, целовала каждую жемчужину. Теплые, розоватые пятна проступили в них. Бледное сиянье звезд, небесных дев, гаснущих в заре, отразились в нем так же. Я верила, что, правда, этот жемчуг – самое святое, дивное, что осталось от моей жизни, моей любви. Мои слезы капали на ожерелье».

Таким образом, лунарный код в художественной ткани произведений Б. Зайцева заключает в себе семантику таинственности, мистичности, устремленности к идеалам, семантику вечности, воплощает всеобщее знание, предсказание. Код выполняет характерологическую функцию. Рецепция лунарного кода в произведениях осуществляется в функции проводника мира вечного, беспредельного в мир земной через настроение грусти, тоски, нередко ощущение смерти, но без страха, боязни, с внутренним приятием (смерть как закономерный процесс).



1.2.3. Рецепция астрального кода в повести Б. Зайцева «Голубая звезда»

В художественном мире произведений Б. Зайцева важнейшей составляющей космического кода является астральный (звездный) код, раскрывающийся главным образом через образ голубой звезды Веги, альфы созвездия Лиры.

Особое выражение астральный код получает в произведении «Голубая звезда»: от данной повести тянутся все нити как к последующим произведениям писателя, написанным в эмиграции – «Странное путешествие» (1926), «Звезда над Булонью»(1955), так и к созданным ранее – «Дальний край» (1913).

Повесть Б. К. Зайцева «Голубая звезда» (1918) относится к числу программных произведений писателя, о чем свидетельствует запись в автобиографии: «В 1918 году <…> появилась повесть, которую я считаю самой полной и выразительной из первой половины моего пути» [9, т. 4, с. 589]. Изучению произведения посвящены исследования Л. В. Усенко, М. В. Ветровой, Ю. А. Драгуновой, Е. Ф. Дудиной, Л. А. Иезуитовой, О. Г. Князевой, Л. В. Ляпаевой. В поле зрения исследователей находились разные аспекты анализа: проблема героя [69; 115; 138; 171], вопросы мотивной структуры (мотив одиночества; мотив культуры, мотив игры) [115; 221], поэтика сна [115], символика [115; 171], наследование традиций Достоевского [69; 115; 138], Чехова [171], Вл. Соловьева [111; 115], импрессионистические черты повести [316].

Художественная ткань произведения «Голубая звезда» характеризуется образным кодированием астральной семантики. Все произведение пронизывает образ, обозначенный в названии повести – «Голубая звезда». Название повести является и своеобразным кодом, включающим произведение в контекст историко-литературной ситуации: «звездная» тема характерна русской классической традиции.

Главный герой повести Зайцева, Алексей Петрович Христофоров, интуитивно ощущает связь с голубой звездой Вегой, альфой созвездия Лиры. У него выстраиваются особые, «дружественные», отношения со звездой: «Христофоров поднял голову. И тотчас увидел голубую Вегу, прямо над головой. Он не удивился. Он знал, что стоит ему поднять голову, и Вега будет над ним. Он долго шел, всматриваясь в нее, не надевая шляпы» [9, т. 1, с. 222]. Свет звезд говорит герою о вечной тайне, именно наедине со звездным светом герой пытается осознать свои истинные стремления, свое бытие. Голубая Вега выступает как нечто родственное голубоглазому Христофорову, близкое по духу. Создающаяся ситуация рождает аллюзию на лирическое произведение М. Лермонтова «Выхожу один я на дорогу», в котором звездная ночь наводит героя на размышления о собственном существовании. В стихотворении «голубое сияние» придает земному пейзажу космическую широту, при этом возникающие образы («ночь», «небеса», «звезды», «Бог») выстраивают вертикальное направление – движение к высшим сферам, сферам вечности. Параллель повести Б. Зайцева со стихотворением М. Лермонтова усиливает создающуюся вертикальную линию между героем Христофоровым и звездным небом, в частности, звездой Вегой. Справедливы слова известного исследователя славянской истории культуры, театра и поэтики Л. А. Софроновой: «Движение по вертикали выглядит как полет. Естественно, летать может только человек внутренний. Только он высвобождается из оков…» [295, с. 352].

Горизонтальная плоскость в повести Б. Зайцева создается представителями московской элиты (Наталья Григорьевна Вернадская, Александр Сергеевич Ретизанов, Дмитрий Павлович Никодимов, Анна Дмитриевна, Фанни Мондштейн, Елизавета Андреевна Лабунская и др.), чьи интересы ограничиваются миром земных, бытовых дел. Горизонтальное направление, как отмечает В. Н. Топоров, «отказывается от инициативы, от поиска новых путей и решений», оно является стабилизирующим, типовым [308, с. 22]. Светское общество словно пытается связать свою жизнь с вечностью, постоянно обращаясь к мировой классике. На карнавале Христофоров ощущает всю призрачность происходящего: ему «вдруг представилось, что сколь ни блестяща, и весела, распущенна эта толпа, довольно одного дыхания, чтобы как стая листьев разлетелось все во тьму. Может быть, это все знают, но не говорят – стараются залить вином, танцами, музыкой» [9, т. 2, с. 287].

Христофоров распознает духовно близкого себе человека в Машуре именно при свете голубой звезды. Он говорит: «У меня есть вера, быть может, и странная для другого: что эта звезда – моя звезда-покровительница… Когда ее вижу, то спокоен. Я замечаю ее первой, лишь взглянув на небо. Для меня она – красота, истина, божество. И посылает мне свет любви. В вас часть ее сияния. Потому вы мне родная. Потому я это и говорю» [9, т. 2, с. 278] (курсив автора. – Н. И.). Он соотносит ее со звездой и в реальном плане – она поднималась по лестнице все выше и выше, словно восходила как звезда: «Куда-то выше, все выше всходила сейчас Машура, как кульминирующая звезда, удаляясь в холодные и неведомые пространства. Хлопнула наверху дверь, и замолкли ее шаги» [9, т. 2, с. 297].

Вне рамок семантики астрального кода главный герой повести Христофоров необъясним: для окружающих он «странный», «загадочный», «таинственный». Героя характеризует внутренняя связь с астральной сферой: «Сердце его билось нежностью и любовью, раздирающей грустью и нежностью. Голубая бездна была над ним, с каждой минутой синея и отчетливей показывая звезды. Закат гас. Вот разглядел уж он свою небесную водительницу, стоявшую невысоко, чуть сиявшую золотисто-голубоватым светом. Понемногу все небо наполнилось ее эфирной голубизной, сходящей на землю. Это была голубая Дева. Она наполняла собою мир, проникала дыханием стебелек зеленей, атомы воздуха. Была близка и бесконечна, видима и неуловима. В сердце своем соединяла все облики земных любвей, все прелести и печали, все мгновенное, летучее – и вечное. В ее божественном лице была всегдашняя надежда. И всегдашняя безнадежность» [9, т. 2, с. 317]. Образом голубой звезды Веги угадывается код высшего, трансцендентного. Высокая миссия звезды на небе подобна миссии человека на земле: она заключается в служении вечной красоте. Таким образом, астральный код несет в себе важную философскую нагрузку: звезда являет собой устремленность к идеалам, выход в вечность.

Христофорова характеризует особое восприятие мира. Герой словно парит над миром, занимая позицию наблюдателя, созерцателя. «Было видно очень далеко – пол-Москвы с садами, церквами лежало в утренней дымке, уже чуть золотеющей; вдали, тонко и легко, голубели очертания Воробьевых гор <…> Внизу бездна – далекая, тихая улица; ему казалось, что сейчас все мчит его какая-то сила, от людей к людям, из мест в места. “Все интересно, все важно, – думал он, – и пусть будет все”. Он вдруг почувствовал неизъяснимую сладость – в прохождении жизнью, среди полей, лесов, людей, городов, вечно сменяющихся, вечно проходящих и уходящих. “Пусть будет Москва, какой-то Ретизанов, кофе на заре, бега, автомобили, Анна Дмитриевна. Это все – жизнь”» [9, т. 2, с. 238]. Обращенность к космическому позволяет герою осознать все происходящее, понять свое место в мире.

Таким образом, используя астральный код в художественной ткани повести «Голубая звезда», Б. Зайцев задает определенный ракурс на объект познания, создавая неповторимый узор высказывания, наполняя его литературной традицией. Астральный код в произведениях Б. Зайцева заключает в себе семантику божественного величия, семантику вечности.
Рецепция солярного, лунарного, астрального кодов в творческом наследии Б. К. Зайцева 1900–1922-х годов осуществляет выход из сиюминутного к вечному. Земное пространство, земные явления как изменчивые и мгновенные на фоне космической реальности в произведениях писателя органично перетекают в космическое, конкретное время соседствует с вечным. Герой Б. Зайцева, стремящийся постичь глубинный смысл мироздания, предстает самостоятельной субстанцией, сам являясь неотъемлемой частью Космоса. Создается ощущение единства мира, ощущение слиянности.

Семантика солярного кода в произведениях Б. Зайцева раскрывается через соотношение и противопоставление понятий свет и тьма, жизнь и смерть. Осмысление «солярности», подразумевающей собой семантику единства всего сущего, вечности, животворящей энергии, происходит в русле восприятия его как части божественного.

Рецепция лунарного кода, заключающего в себе семантику таинственности, мистичности, устремленности к идеалам, семантику вечности, воплощающего всеобщее знание, в произведениях писателя осуществляется в функции проводника мира вечного, беспредельного в мир земной через настроение грусти, тоски, нередко ощущение смерти, но без страха, боязни, с внутренним приятием как закономерный процесс.

Астральный код, заключая в себе семантику божественного величия, семантику вечности, в художественном наследии Б. Зайцева функционирует как выражение устремленности героя к высоким идеалам.

Таким образом, космический код в произведениях писателя, утверждая обращенность к первооснове всего сущего, к первоначалу человечества, формирует «диалог» героя с космосом. «Космизм» в произведениях раскрывается через осознание целостности объективного мира во всех его проявлениях, включая единство Вселенной и человека. «Космическое» в прозе Б. Зайцева предстает в неотъемлемом единстве с божественным началом.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница