Художественный мир произведений б. К. Зайцева 1900-1922-х годов в аспекте кодовых взаимодействий



страница1/9
Дата14.08.2016
Размер2.17 Mb.
ТипДиссертация
  1   2   3   4   5   6   7   8   9


Министерство образования и науки Российской Федерации

Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение

высшего профессионального образования

«Чувашский государственный педагогический университет им. И. Я. Яковлева»



На правах рукописи

ИВАНОВА НАДЕЖДА АНАТОЛЬЕВНА



ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР ПРОИЗВЕДЕНИЙ Б. К. ЗАЙЦЕВА

1900–1922-Х ГОДОВ В АСПЕКТЕ КОДОВЫХ ВЗАИМОДЕЙСТВИЙ
Специальность: 10.01.01 – русская литература
ДИССЕРТАЦИЯ

на соискание ученой степени

кандидата филологических наук

Научный руководитель –

доктор филологических наук,

профессор Д. B. Абашева


Чебоксары – 2014

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение …………………………………………………………………………..

Глава 1. Космический код в художественном наследии Б. К. Зайцева 1900–1922-х годов …...………………………………………..........................................

1.1. Особенности «космического» сознания …………………………….……...

1.2. Космический код в творчестве Б. Зайцева 1900–1922-х годов…………. 1.2.1. Солярный код в произведениях Б. Зайцева («Сон», «Миф») ...................

1.2.2. Лунарный код в произведениях Б. Зайцева («Май», «Гость», «Спокойствие», «Жемчуг») ……………………………..……………………….

1.2.3. Рецепция астрального кода в повести Б. Зайцева «Голубая звезда»……

Глава 2. Код универсалий национального сознания в творчестве Б. К. Зайцева 1900–1922-х годов ………………………………………………...

2.1. Проблема изучения национального сознания в литературоведении ……..

2.2. Мифологический код в рассказах Б. Зайцева 1900-х годов …….……........

2.3. Фольклорный код в рассказе Б. Зайцева «Север» …………………............

2.4. Библейский код в произведениях Б. Зайцева 1910-х годов ……….............

2.4.1. Код странствия в произведениях Б. Зайцева …………..............................

2.4.2. Код греха в рассказе Б. Зайцева «Грех» ……………….............................

2.4.3. Код веры в романе Б. Зайцева «Дальний край» ……….............................

2.5. Рассказ Б. Зайцева «Священник Кронид» в аспекте кодовых взаимодействий …………………………………………………………………...

Глава 3. Код искусства в творчестве Б. К. Зайцева 1900–1922-х годов ……...

3.1. «Литературоцентричность» как код в произведениях Б. Зайцева: код романа Л. Толстого «Война и мир» в рассказе Б. Зайцева «Мой вечер» .…….

3.2. Живописно-архитектурный код в произведении Б. Зайцева «Рафаэль» …

3.3. Музыкальный код в произведениях Б. Зайцева 1900-х годов……………..

3.4. Код танца в произведениях Б. Зайцева …………..........................................

Заключение …………………………………………………................................

Библиография ……………………………………………...................................


3
25

25

33



39
46

58
64

64

69

80



91

92

99



103
111

118
119

126

133


144

150


154

ВВЕДЕНИЕ

Многогранность таланта Б. К. Зайцева, оригинальность его художественного мышления непрестанно привлекают внимание исследователей.

Первые статьи и рецензии о творчестве Б. Зайцева относятся к началу XX века. В прозе молодого писателя отмечались неореалистические тенденции [27; 58; 176; 236]. Современники наделяли первые произведения писателя такими характеристиками, как «бессюжетность», безгеройность. З. Гиппиус и К. Чуковский указывали на отсутствие «ощущения личности, человека» в его произведениях [85; 340]. Представители социологической школы находили его рассказы «безжизненными», обвиняя писателя в невнимании к судьбе и социальным проблемам человека в России [236]. А. Горнфельд отмечал иную природу отношений человека и мира в художественном мироздании Б. Зайцева: «Он сливает людей с природой, в человеке оттеняет его подсознательную стихийность, в стихийной природе чувствует сознание» [95, с. 197]. В этом виделось изображение космической жизни.

Символистская критика [54; 57; 306] указывала на новизну мировосприятия писателя, который знает «две действительности» и ищет в мире земном проявление мира духовного. В 1907 году А. Блок писал, что среди писателей-реалистов Б. Зайцев своей отрешенностью от сегодняшнего дня «являет живую, весеннюю землю, играющую кровь и летучий воздух» современной России, идущей навстречу преображению [54, с. 124].

В статьях Г. Адамовича, 3. Гиппиус, П. Грибановского, М. Осоргина, Г. Струве, Г. Федотова отмечалась религиозность прозы Б. Зайцева. В произведениях писателя эмигрантского периода критика русского зарубежья видела «драматическое столкновение двух миров» – «безгрешного, евангельски светлого мира» и жизни, «жестокой и грешной» [252]. Христианский аспект в исследованиях творческого наследия Б. Зайцева был развит современным зайцевоведением [39; 220].

С 1920-х до конца 1980-х годов творчество Б. К. Зайцева в связи с идеологизацией литературоведения не привлекало внимание советской критики. О писателе говорили предвзято, с явной негативной оценкой. Советская критика упрекала писателя в том, что он «окончательно удалился от бренных дел», его произведения характеризовали как «выражение внутреннего побега писателя в «горнее» [92]. В X-м томе академической «Истории русской литературы» (1954) творческая личность Б. Зайцева рассматривается как незначительная фигура в числе писателей, оказавшихся «вне партий», «вне классовой борьбы», как писатель, который «в своих философско-эстетических взглядах по существу смыкался с декадентско-символистским лагерем»; отмечается подражание Л. Андрееву. Также отмечается религиозно-мистический характер исканий Б. Зайцева, прослеживается «философия пессимизма» в первых рассказах писателя, идеализация дворян-интеллигентов, поэтический тон повествования [148, с. 621]. В контексте сближения с Л. Андреевым, утверждая сходство в двойственном отношении к реализму, говорит о писателе В. А. Келдыш: «Обновление реализма средствами “лирики” – одна из характерных художественных тенденций в 900-е годы. Но у Зайцева это импрессионистское перерождение отмеченной тенденции, дающее другое, нереалистическое, художественное качество» [166, с. 265]. Литературовед оценивает творчество прозаика как художественное явление «промежуточного» типа. Б. Зайцев оценивается им как «камерный писатель, не знавший особо оригинальных решений» [166, с. 264]. Тем не менее, характеризуя художественный мир писателя, исследователь отмечает: «Мысль о реальной сложности бытия, отдельные явления которого зависимы от общих его закономерностей, отсутствует в произведениях Зайцева. Для него предпочтительнее другие объяснения, связанные с “вышечеловеческой”, “большой правдой”. <…> Но мистицизм этот <…> тоже относителен. Образы Зайцева слишком живы, достоверны для мистического творчества и вместе с тем слишком отвлеченны для истинного реализма, ибо изъяты из контекста жизни, не объяснены ею» [280, с. 200–201].

Во втором томе «Краткой литературной энциклопедии» (1964) в качестве особенностей творческой манеры Б. Зайцева называют мистическое восприятие жизни, внеклассовый христианский гуманизм [363].

В 1972 году в энциклопедическом словаре появляется краткая характеристика творчества писателя: «Для произведений Зайцева, тонкого стилиста, характерны этическая проблематика, психологизм, печать религиозно-мистического мироощущения» [361, т. 9, с. 295]. Эти оценки свидетельствуют о противоречивости восприятия и понимания творчества писателя.

В 4-ом томе «Истории русской литературы» (1983) исследователи Л. Иезуитова, Ю. Бабичева и О. Сливицкая говорят о различных аспектах ранней прозы Б. Зайцева. Так, Л. Иезуитова в статье «Реалистическая литература 1890–1907 годов» отмечает, что в дореволюционном творчестве Б. Зайцева «господствовала импрессионистическая лирика, в основе которой лежало пантеистическое ощущение равенства и равновеликости всего живого – растений, животных и человека...». Определяя «природно-метафизическое, отвлеченно-бытийное» в книгах Б. Зайцева как «аналог социально-исторического», исследователь подчеркивает своеобразие прозы писателя: «…при внешней отрешенности от политической актуальности они [произведения – Н. И.] насыщены чувством причастности к сегодняшнему трагически-катастрофическому – революционная Россия [147, с. 265]. Ю. Бабичева в статье «Литература в годы реакции» пишет об обращенности к религиозной тематике, повлекшей за собой «повышение интереса к субстанциональному началу человеческой жизни, которое только и могло быть сопоставимо с идеей божественной воли» [147, с. 599]. В произведениях Зайцева («Полковник Розов», «Аграфена») ведущей темой была обозначена «жизнь человека», т. е. «всечеловека», человека вообще» [147, с. 600]. О. Сливицкая в работе «Реалистическая проза 1910-х годов» относит прозу Б. Зайцева к тем явлениям, когда «социальный аспект игнорировался, и философичность произведения становилась мелкой, “вечные темы” сужались до камерных» [147, с. 627]. При этом, как отмечает исследователь, «уход в область общефилософской проблематики не означал бегства от острейших социальных и политических вопросов. Бытийное в человеке, его глубинные связи с миром, вековечные проблемы его существования – все это исследовалось и в поисках ответа на мучительные социальные вопросы» [147, c. 599]. Обозначенные особенности творчества писателя выводили имя Б. Зайцева на новый уровень осмысления.

Новым этапом в научном осмыслении творчества Б. Зайцева в России стали 1990-е годы. Этому способствовал тот факт, что произведения писателя стали доступны широкому читателю. В 1993 году выходит в свет собрание сочинений Зайцева в трех томах, отражающее достаточно полно творческий путь писателя [7]. Издание произведений способствовало активизации работы по изучению его художественного наследия. Появляются статьи, сопровождающие публикации произведений Б. Зайцева. Авторы вступительных статей стремятся воссоздать жизненный и творческий путь писателя, его творческую лабораторию, определить особенности его поэтики. В трудах Т. Прокопова [266; 267; 268; 269; 270; 271], Е. Воропаевой [77; 78; 79; 80; 81], А. Романенко [278], Л. Иезуитовой [138], С. Осипова [250], И. Курамжиной [197], А. Черникова [335], С. Федякина [322], Г. Красникова [3] раскрывается своеобразие мировосприятия Б. Зайцева, особенности его художественной манеры. Вступительную статью к третьему тому Т. Прокопов начинает словами: «Читая Зайцева, критики без конца задавались вопросами: кто он? новый реалист? импрессионист? пантеист? И отвечали на все это (каждый своими доводами): да, реалист, да, импрессионист, да, пантеист – “всебожник”, и еще: да, символист, да, мистик и т. д. Оказывается, он, как и всякий крупный художник, ну никак не желал укладываться в прокрустово ложе какого-то одного канонического “изма”» [271, с. 3]. Исследуя художественную манеру писателя, исследователь приходит к выводу о том, что «проза Зайцева действительно музыкальна, гармонически организованна, лад ее певуч, строй – мелодичен. Такого русская словесность еще не знала, и потому-то о поэтических созданиях Зайцева литературоведы и критики с редкостным единодушием отозвались как о феномене, украсившем наш Серебряный век» [271, с. 7]. В этом исследователю видится специфика поэтики писателя: «Если эпическое повествование обращено к разуму прежде всего, то лирическое, как и все поэтическое, взывает к душе, к чувствам. Таково творчество Зайцева» [271, с. 9]. Проза Б. Зайцева характеризуется Т. Прокоповым отсутствием «занимательного сюжетца, сложной, таинственно разветвленной интриги. <…> А есть в его прозаических стихах и поэмах покой и философское созерцание, они полны раздумчивой тишины, обращенности к душе…» [271, с. 9]. Так интерпретирует Т. Прокопов творчество Б. Зайцева, ставя своей задачей познакомить читателя с писателем.

Начинает усиливаться интерес к творчеству Зайцева, о чем свидетельствует появление отдельных глав в учебниках по русской литературе и монографиях о русском зарубежье, посвященных творческому наследию писателя, статей-очерков о творчестве Б. Зайцева и отдельных его произведениях, диссертационных исследований.

Творчество Б. К. Зайцева рассматривается в эволюционном плане: от раннего пантеизма к религиозному миропониманию – в содержательном плане, от импрессионистических черт к реалистическим – в формальном [290]. При этом, как отмечает А. Г. Соколов, «идее социального революционного преобразования России противопоставляется христианский социализм добра, идея вечных начал бытия, вечных ценностей мира, прежде всего любви, которая видится Зайцеву как проекция некоего “божественного огня”. В изображении перипетий любви проявляется своеобразный мировоззренческий и эстетический дуализм писателя, заключающийся в том, что конкретные бытовые ситуации изображаются под каким-то мистическим ореолом» [290, c. 108–109]. Свои взгляды ученый отражает в главе монографии – «Писатели реалисты поколения 1890–1910-х годов», в статье учебного издания – «Реализм и импрессионизм в творчестве Б. К. Зайцева» [289; 290].

Поэтику мгновений в прозе Б. Зайцева 1910-х годов улавливает Л. Смирнова: «Повествование как бы соткано из неуловимых мгновений, сиюминутных движений, непосредственных порывов героя. Постепенное их накопление, сгущение открывает в каждодневной жизни ее глубокий, бытийный смысл. Несовершенность прожитого не заслоняет неиссякающее влечение к гармонии» [288, c. 56]. Литературовед подчеркивает обращенность героя Зайцева к самому себе, к своему внутреннему миру: «[Герой. – Н. И.] познает в нем то страшные отступления от совести, то зреющие зерна “божьей правды”, либо <…> величавые порывы. В замкнутой сфере индивидуальных чувствований побеждает стремление к вечным ценностям над суетными желаниями» [288, c. 56]. Спасение в период войн и революций Б. Зайцев видит именно в ориентации на вневременные, общечеловеческие ценности, идеалы. Выделенные особенности художественного мира Б. Зайцева, по мнению, Л. Смирновой, передаются творческим методом, объединившим в себе импрессионизм, реализм и романтический элемент.

Труды А. Соколова, Л. Смирновой способствовали утверждению имени Б. Зайцева в литературе: исследования творчества писателя включаются во все издания по истории литературы русского зарубежья и истории русской литературы XX века. Выходят в свет очерки, в которых констатируется самобытность Б. Зайцева, рассматриваются особенности его писательской манеры, осмысляется место писателя в литературном процессе (В. Агеносов, О. Михайлов, Л. Трубина) [23; 231; 310].

Тематика научных статей, посвященных творчеству Б. Зайцева, разнообразна. Исследуются житийные традиции в прозе писателя [94; 286], его мемуаристика [168], христианские мотивы [230], тема Италии [154], образ Данте [87], поэтика и словоупотребление [186]. Наследие писателя рассматривается во взаимосвязи с творчеством других писателей (Е. Замятина [153], И. Тургенева [164; 358], А. Чехова [98]; в контексте исторической прозы Д. Мережковского, А. Солженицына, В. Максимова, М. Алданова, В. Ходасевича [346]).

Своеобразным итогом обозначенному в «Литературной энциклопедии русского зарубежья» [374] и «Золотой книге эмиграции» [375] является представление жизненного и творческого пути Б. Зайцева как эволюции религиозно-философских воззрений: от пантеистических представлений о мире и человеке до христианских. В трудах характеризуется тематическое и жанровое своеобразие творчества прозаика, оценивается поэтическая сторона его произведений.

Биографический аспект проблемы исследуют Е. К. Дейч [103], Н. П. Комолова [177], О. Н. Михайлов [233] и др.

Сведения библиографического плана содержатся в работах А. Алексеева, В. А. Дьяченко [28; 128]; в указателе литературы, выпущенном в Якутском государственном университете [282]; в выборочном указателе публикаций за 1986–1990-е годы «Литература русского зарубежья возвращается на родину» [205] и во многих других.

Начало системному исследованию богатейшего творческого наследия русского писателя положили Литературные чтения, посвященные 115-летию со дня рождения Б. К. Зайцева (г. Орел, февраль 1996 г.), Первые, Вторые, Третьи, Четвертые, Пятые и Шестые Международные чтения (г. Калуга, 1996, 1998, 2001, 2003, 2005, 2011 гг.), Международная конференция, посвященная изучению творчества Б. К. Зайцева (г. Орел, май 1998 г.), Международная конференция «Православие и русская культура», посвященная 120-летию со дня рождения Б. К. Зайцева (г. Санкт-Петербург, апрель 2001 г.), Всероссийская научная конференция, посвященная 125-летию со дня рождения Б. К. Зайцева (г. Орел, май 2006 г.), 130-летию со дня рождения писателя (г. Орел, апрель 2011 г.), на которых изучались вопросы проблематики и поэтики произведений Б. Зайцева, жанрово-стилевые и мировоззренческие аспекты его наследия, место писателя в литературном процессе, краеведческие проблемы, связанные с жизнью Зайцева на орловско-калужской земле.

Современный этап (начало XXI века) характеризуется углубленным изучением творческого наследия Б. К. Зайцева, о чем свидетельствует появление ряда диссертационных работ, посвященных изучению творчества писателя. Внимание исследователей привлекают различные аспекты литературной деятельности писателя: идейно-философские, историко-литературные, проблемы поэтики как отдельных произведений, так и творчества писателя в целом. Исследователи обращаются к изучению драматургии писателя, его эпистолярного наследия.

Исследованию мировоззренческих основ и своеобразия художественного стиля Б. Зайцева посвящена диссертация Ю. А. Драгуновой [112]. Философско-христианская проблематика творческого наследия писателя освещается в диссертациях И. И. Лукъянцевой (идея святости) [216], П. В. Корякова (монашество) [183], О. Г. Князевой (религиозно-философские основы) [171], Н. П. Бабенко (духовно-нравственные проблемы) [39], Н. В. Лау (мотив «духовного странничества») [202], Е. А. Гаричевой (феномен преображения) [82]. Исследованию жанровой системы творчества писателя посвящена докторская диссертация А. В. Громовой [100]. Ряд кандидатских диссертационных работ раскрывают особенности отдельных жанров в творчестве Б. Зайцева: жанра литературного портрета (О. А. Кашпур [162]), жанра романа (В. Н. Коноревой [178]), жанра паломнических «хождений» (Н. Б. Глушковой [88]). Выявлению специфики художественной биографии Б. Зайцева посвящены работы, исследующие образ художника (Н. И. Завгородней [127]), проблемы становления творческой личности (Н. Н. Жуковой [126], Альгазо Хасана [29], Л. И. Бронской [55]), проблемы автора и героя (И. А. Минаевой [227]).

Ряд диссертационных работ направлен на исследование особенностей прозы Б. Зайцева: системы мотивов (Г. В. Воробьевой [74]), поэтики русского национального характера (Н. Ю. Желтовой [122]), философии любви (Ю. А. Федосеевой [320]), поэтики сюжета прозы (С. В. Сомовой [294]), типов сюжетного повествования (Ю. М. Камильяновой [158]), лирического компонента прозы (И. А. Полуэктовой [260]), поэтики лирической прозы (А. В. Курочкиной [198]), поэтики хронотопа (М. Б. Баландиной [41]), своеобразия художественного метода (Е. Ф. Дудиной [115]), импрессионистических (В. Т. Захаровой [131], Л. Е. Корсаковой [181]) и неореалистических тенденций (У. К. Абишевой [19]), художественной объективации цветового восприятия в произведениях писателя (О. С. Мерцаловой [225]), проблемы духовного реализма (А. М. Любомудрова [219]).

К исследованию традиций мировой культуры и литературы в творчестве Б. Зайцева обращаются Л. А. Иезуитова [139], О. Н. Калениченко [155; 156], Л. А. Козыро [174], Н. А. Куделько [194], Н. И. Пак [253; 254], О. Б. Першукевич [258], Н. И. Прозорова [264; 265], А. В. Яркова [358], раскрывающие влияние Данте, древнерусской литературы, А. С. Пушкина, А. П. Чехова, И. С. Тургенева на творчество писателя.

Новый аспект изучения творчества Б. Зайцева связан с углублением в поэтику произведений писателя, рассмотрением его под знаком реминисценций, культурных ассоциаций, в аспекте кодовых структур, что соответствует состоянию современной литературоведческой мысли.

Современное литературоведение предлагает новые подходы к исследованию, позволяющие выйти на глубинный уровень осмысления произведений, творчества художника слова, воссоздать в целостном виде особенности функционирования литературы в разные исторические эпохи. Наблюдается, как справедливо отмечает исследователь М. А. Хатямова, актуализация изучения литературного целого через «надсистемные» и «надструктурные» категории «художественного сознания» (В. В. Заманская, М. Л. Гаспаров, В. И. Тюпа), «художественного мышления» (В. И. Хрулев, З. Я. Холодова), метатекста [327, с. 7]. Этот аспект представляется недостаточно изученным как для литературоведения в целом, так и для творчества Б. Зайцева, что говорит об актуальности избранного аспекта. Исследование текста через призму кодовых структур, предполагающих связь определенного означающего с определенным означаемым, занимает в этом ряду особое место, действуя упорядочивающе. Упорядочивание происходит вследствие усматриваемой его целостности через проявление его сущности и, следовательно, возможности ее постижения, осмысления.

Понятие «код» перенесено в литературу из техники связи (код Морзе, телеграфный код), вычислительной техники, математики, кибернетики, генетики. Создание искусственных языков, машинный перевод, шифровка и дешифровка текстов невозможны без кодирования. Понятие «код» в целом ряде фундаментальных и прикладных наук понимается как совокупность знаков (символов) и система определенных правил представления информации в виде наборов таких знаков.

Внедрение понятия «код» в сферу литературы и искусства связано с трудами структуралистов и постструктуралистов. О коде как о некой значимой структурной единице говорят французская и тартусско-московская школы структурализма (Р. Барт, Ю. Кристева, Ю. М. Лотман, Б. А. Успенский), целью которых является «развернутое объяснение того, как компетентный читатель, выявляя коды и литературные условности, осмысляет текст» [299]. Под кодом структуралисты и постструктуралисты подразумевают «совокупность правил, обеспечивающих коммуникацию в определенной знаковой системе. Отсюда и принцип структурного объяснения. К примеру, «уникальные» литературные образы (пока бессознательный литературный язык), пройдя аналитическую процедуру структурализма, будут переведены в научный код структуралистского объяснения» [299].

В работах Р. Якобсона и У. Эко понятие «код» выступает как синоним понятий «семиотическая структура», «знаковая система», как некий «метауровень» для семиотического пространства. Р. Якобсон, конструируя модель коммуникации, выделяет такие его элементы, как адресант (отправитель), передающее устройство, сигнал, сообщение и его код, адресат (получатель), где учитывает контекст передачи информации, включая шумы (помехи). Код здесь выступает как система по ограничению равновероятности различных значений при расшифровывании сообщения [354]. У. Эко рассматривает код как репертуар знаков, их значений вместе с правилами комбинаций знаков и как ключ для декодирования сообщения. Обращение к коду происходит при переходе от мира сигналов к миру смысла [348]. Миром сигналов предстает мир отдельных количественных единиц, тогда как миром смысла – значащие формы, организующие связь человека с миром идей, образов и ценностей данной области, находящие свое воплощение в тексте.

Отделяя код от других понятий, Д. Б. Гудков и М. Л. Ковшова утверждают, что «есть знак, есть значимость знака, т. е. его способность иметь содержание, есть код, которым задается значимость и благодаря «подключению» к которому интерпретатор может понять знак, «раскодировать» его содержание» [101, с. 7].

Опираясь на вышеизложенное, под кодом в настоящей работе подразумеваем следующее. Горизонтали смысла, определяемые границами кода, заключают в себе совокупность знаков, соединенных («сцементированных») мощным семантическим пластом (мощной смысловой нагрузкой), раскрывающим одну из важных онтологических сущностей мира. Понятие код характеризуется континуальностью, поскольку подразумевает определенное смысловое пространство, представленное множеством отдельных ее элементов. Кодовая семантика как смысловое целое представляется единством ядерного и периферийных смысловых полей. При этом код представляет собой поле смысла, формируемое на пересечении ассоциативных связей. Так, по определению Р. Барта, коды представляют собой «ассоциативные поля, сверхтекстовую орга­низацию значений» [43, с. 454]. Ученый определяет код как «цитации – извлечения из какой-либо области знания или человеческой мудрости», для него код «не реестр и не парадигма, которую следует реконструировать любой ценой; код – это перспектива цитации, мираж, сотканный из структур <…> это осколки чего-то, что уже было читано, видено, совершено, пережито: код и есть след этого уже. Отсылая к написанному ранее, иначе говоря, к Книге (к книге культуры, жизни, жизни как культуры), он превращает текст в проспект этой Книги. Или так: каждый код воплощает одну из сил, способных завладеть текстом (в тексте все они пересекаются)…» [42, с. 46].

Необходимо отметить, что понятие код в своей основе имеет тесную связь с понятием интертекстуальности, которое теоретик постструктурализма Ю. Кристева, впервые употребившая этот термин (1967 г.), определила как «текстуальную интер-акцию, которая происходит внутри отдельного текста» [188]. Основы понятийной базы интертекстуальности в свою очередь были заложены в 1920-е годы российскими литературоведами. Ю. Кристева опирается на труд М. М. Бахтина «Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве», в котором утверждается мысль о диалоге писателя с современной и предшествующей ему литературой, о глобальном полилоге культуры [46]. Концепция диалогизма М. Бахтина, явившаяся основой теории интертекстуальности, подразумевает, что «всякое понимание есть соотнесение данного текста с другими текстами и переосмысление в новом контексте» [45, с. 206]. Далее Р. Барт развивает и уточняет понятие интертекстуальности: «…каждый текст является интертекстом; другие тексты присутствуют на различных уровнях в более или менее узнаваемых формах: тексты предшествующей культуры и тексты окружающей культуры. Каждый текст представляет собой новую ткань, сотканную из старых цитат. Обрывки культурных кодов, формул, ритмических структур, фрагменты социальных идиом и т. д. – все они поглощены текстом и перемешаны в нем, поскольку всегда до текста и вокруг него существует язык. Как необходимое предварительное условие для любого текста интертекстуальность не может быть сведена к проблеме источников и влияний; она представляет собой общее поле анонимных формул, происхождение которых редко можно обнаружить, бессознательных или автоматических цитат, даваемых без кавычек» [44, с. 218].

Смысловой объем кода не может быть отождествлен с четко зафиксированными значениями. Наиболее возможно полный способ репрезентации семантического поля кода лежит в раскрытии отдельных его элементов: образов и символов, аллюзий, архетипических образов, мотивов, сюжетных ситуаций, мифов. «Семантические узлы» кода проявляются как в семантическом наполнении художественного текста (архетипы, мифологемы, символы), так и в его структурной организации (сюжетообразование, мотивы, хронотоп). Код понимается как ключ постижения текста произведения, его идеи.

Ю. М. Лотман подчеркивает изначальную закодированность текста: «…текст по своей природе подразумевает определенную закодированность. Следовательно, наличие кода полагается как нечто предшествующее» [214, с. 423]. Текст в функции порождения новых смыслов, по Лотману, «представляет собой устройство, образованное как система разнородных семиотических пространств, в континууме которых циркулирует некоторое исходное сообщение» [214, с. 427]. При этом значение взаимодействия кодов в тексте огромно: «Стоит только кодам включиться в работу, в процесс чтения, как их совокупность немедленно превращается в сплетение нитей (текст, ткань и переплетение – это одно и то же); каждая нить, каждый код – это отдельный голос, и вот эти переплетенные – или переплетающиеся – голоса как раз и образуют письмо…» [42, с. 153]. Смысловая игра в тексте открывает большие смысловые возможности текста. Поэтому, как отмечает Ю. Лотман, «текст во второй своей функции является не пассивным вместилищем, носителем извне вложенного в него содержания, а генератором. Сущность же процесса генерации – не только в развертывании, но и в значительной мере во взаимодействии структур» [214, с. 427]. Словно вторит ему У. Эко: «…характерная особенность произведения искусства – быть неисчерпаемым источником опыта: стоит ему попасть в фокус, как выявляются все новые и новые его аспекты» [347, с. 67]. При этом «вторжение “обломка” текста на чужом языке» начинает выполнять «целый ряд функций: играть роль смыслового катализатора, менять характер основного смысла, остаться незамеченным и т. д.» [215, с. 66]. 

Ю. М. Лотман в труде «Текст в тексте» утверждает: «Текст в тексте – это специфическое риторическое построение, при котором различие в закодированности разных частей текста делается выявленным фактором авторского построения и читательского восприятия текста. Переключение из одной системы семиотического осознания текста в другую на каком-то внутреннем структурном рубеже составляет в этом случае основу генерирования смысла. Такое построение, прежде всего, обостряет моменты игры в тексте: с позиции другого способа кодирования, текст приобретает черты повышенной условности, подчеркивается его игровой характер: иронический, пародийный, театрализованный смысл и т. д.» [214, с. 431]. 

Код позволяет проникнуть в смысловой уровень текста. Внутреннюю связь между читателем и текстом У. Эко характеризует следующим образом: «…возникает необходимость принимать во внимание интерактивную связь, которая устанавливается (как на уровне восприятия, так и на уровне осмысления) между соответствующими стимулами и миром получателя сообщения, связь, осуществляемую по принципу трансакции, которая представляет собой подлинный процесс формирования восприятия или интеллектуального постижения» [347, с. 148]. Однако без знания кода текст произведения окажется закрытым, непонятным, невоспринятым: читатель будет видеть систему знаков, а не систему значений и смыслов. В этом смысле код представляет собой некую загадку, шифр, знание которого необходимо для раскрытия глубинных уровней произведения. Код должен обладать такими признаками, как самодостаточность для производства, трансляции и сохранения человеческой культуры; открытость к изменениям, универсальность. Код – это система моделирования мира, модель, выступающая как основной способ формирования сообщений любого рода (из комбинации элементов), что позволяет их передавать, расшифровывать и интерпретировать: «Код воздвигает из <…> символов систему различий и оппозиций и закрепляет правила их сочетания» [348, с. 67]. При этом связывая определенное означающее с определенным означаемым, код действует упорядочивающе. Кодовые системы могут быть сопоставлены друг с другом на базе общего кода, более простого и всеобъемлющего.

Выявление кодовых систем, дающее иное, глубинное прочтение произведения, требует от читателя соответствующей подготовки, зна­ний. Справедливы в этом отношении слова В. А. Скиба, Л. В. Чернец: «Глубокое понимание художественной литературы, как и культуры в целом, требует досконального знания всех тонкостей ее знаковости, ее бережной и тщательной дешифовки» [334, с. 51]. Дешифровка кодов в тексте – условие интерпретации, и прежде всего ее необходи­мый ограничитель.

Об интересе к кодовой специфике в литературоведении в последнее десятилетие свидетельствует проведение научных конференций, посвященных поэтике кода (II Международная научно-практическая конференция «Коды русской классики: “провинциальное” как смысл, ценность, код» (29–30 ноября, 2007 г., г. Самара), Восьмой съезд Российского союза германистов, посвященный теме «Культурные коды в языке, литературе и науке» (18–20 ноября 2010 г., г. Нижний Новгород), появление ряда диссертаций (Т. В. Болдырева Типология культурных кодов в драматургии Л. Н. Андреева: дис. … канд. филол. наук: 10.01.01. – Самара, 2008; Е. Г. Николаева Элементы кода повести Пушкина «Пиковая дама» в творчестве Достоевского: дис. … канд. филол. наук: 10.01.01. – Новосибирск, 2007; М. Ю. Жилина Метасюжет судьбы лирического героя в поэзии С. А. Есенина: основные культурно-художественные коды и мотивные комплексы: дис. … канд. филол. наук: 10.01.01. – Омск, 2006; А. А. Мансков Поэтика «Музыкальных новелл» С. Д. Кржижановского: интертекстуальный аспект: дис. … канд. филол. наук: 10.01.01. – Барнаул, 2007), выход в свет монографий (П. Е. Суворова Культурный код в стихотворном тексте: монография. – Тольятти: Изд-во ПВГУС, 2010. – 216 с.) и отдельных статей (в сборниках научных трудов: Литературный текст ХХ века: проблемы поэтики / (15–17 марта 2010 г., г. Челябинск); Европейская литература в зеркале сибирской периодики конца XIX – начала ХХ в. / Отв. ред. О. Б. Кафанова, Н. Е. Разумова. – Томск: Томский государственный университет, 2009. – 296 с. и др.). Необходимость использования нового подхода, развивающегося на базе структурно-семиотической и постструктуралистской теории – сквозь призму кодов – возникает и при исследовании творчества Б. К. Зайцева.

Сквозь призму кодовых структур рассматривались отдельные стороны творчества Б. Зайцева. У. К. Абишева исследует рассказ Б. Зайцева «Студент Бенедиктов» как рецепцию идеи Ницше о сверхчеловеке (параграф докторской диссертационной работы – «Так говорил Заратустра» Ф. Ницше как культурно-философский код художественного текста «Студент Бенедиктов» Б. Зайцева и «Рассказ о Сергее Петровиче» Л. Андреева») [19]. В произведении писателя исследователь выявляет идею животворного единения человека и мира. Герой рассказа через попытку самоубийства (самоубийство как грех в христианском сознании, жизнь без веры есть утратившее всякий смысл и назначение существование) приходит к жизнеутверждающему началу.

М. А. Хатямова анализирует мифологический языческий код как принцип организации повествования и сюжета в раннем творчестве Б. Зайцева (параграф монографии, параграф докторской диссертации – «Мифологический языческий код как принцип организации повествования и сюжета в ранних рассказах Б. К. Зайцева»). Анализируя рассказы «Волки», «Сон», «Миф», «Полковник Розов», «Молодые» в обозначенном аспекте, исследователь выявляет сюжетообразующую роль мифологического языческого кода в произведениях. Б. Зайцев, по мнению М. Хатямовой, поначалу воспринимая мир как хаос, акцентирует в своем мифе телесную его составляющую через язычество. При этом язычество у Б. Зайцева выступает как «культурный, литературный (фольклорный) миф. Языческие образы, взаимодействуя с философскими (В. Соловьев) и литературными, из религиозных концептов превращаются в художественные образы – строительный материал для культуроцентричного сюжета» [327, c. 270].

Г. В. Воробьева обращается к анализу числового кода рассказа Б. Зайцева «Богиня» [75]. В статье осуществляется анализ мотива чисел в художественном пространстве произведения. Числа 1, 2, 3 выступают как элементы особого кода, рассмотрение которого помогает раскрыть философский смысл представленной в рассказе любовной коллизии. Исследователь подчеркивает значимость мифопоэтической модели триады для творческого сознания Б. Зайцева.

Исследование творческого наследия Б. К. Зайцева в аспекте кодовых структур только начинается и позволит раскрыть новые параметры художественной картины мира писателя. В нашей работе эта проблема является объектом специального изучения.

Структура настоящего исследования объясняется следующим. По меткому выражению А. М. Шуралева, художественный текст представляет собой своеобразный «калейдоскоп», роль «стеклышек» в котором играют «ключевые слова-образы (художественные детали), а роль трех направленных друг на друга, взаимодействующих зеркал –



  1. личность автора (авторское индивидуальное миропонимание);

  2. национальная культура (коллективное понимание);

  3. мировая культура (общечеловеческое понимание).

Отражаясь в таком “трельяже”, художественные детали смысловой предметности реализуют свою концептуальную сущность» [345, с. 27–28]. Методологический принцип, сформулированный А. М. Шуралевым, представляется эффективным: исследование «взаимодействующих зеркал» сквозь призму кодов позволит раскрыть наиболее полно художественный мир произведений писателя. Выбранный подход позволит раскрыть индивидуальное авторское, русское национальное и общечеловеческое начала в творческом наследии Б. К. Зайцева.

Актуальность исследования обусловливается тем, что в настоящей работе предлагается структурно-семиотический подход к осмыслению художественного мира Б. К. Зайцева в аспекте кодовых взаимодействий, позволяющий открыть новые смысловые поля.

Исследование специфики художественного мира писателя, создающегося на пересечении кодовых систем, относится к ряду актуальных вопросов литературоведения, связанных с проблемой диалога культур, теорией интертекстуальности, теорией сверхтекстов.



Научная новизна исследования заключается в том, что в работе на основе структурно-семиотического подхода предпринимается анализ творчества Б. К. Зайцева периода 1900–1922-х годов сквозь призму кодов. В настоящем исследовании разработанная нами классификация кодов позволяет изучить творческое наследие писателя в том аспекте, при котором в произведениях выявляется личность автора, национальная культура и мировая культура. Выбранный ракурс анализа творчества писателя позволяет выявить «спящие смыслы» в произведении, объяснить их роль в раскрытии проблематики произведений.

Изучение рецепции фольклорного кода в произведениях писателя открывает новые перспективы исследования.



Объектом исследования являются рассказы, повести и романы Б. К. Зайцева 1900–1922-х годов: рассказы сборников «Тихие зори», «Полковник Розов», «Сны», «Усадьба Ланиных», отдельные рассказы 1900–1922-х годов, роман «Дальний край», повесть «Голубая звезда». Выбор хронологических рамок исследования объясняется тем, что в период 1900–1922-х годов происходит формирование мировоззренческой позиции Б. Зайцева, становление художественной манеры писателя, его константного поля.

Предмет исследования – выявление и изучение функции кодовых структур в творчестве Б. К. Зайцева 1900–1922-х годов, определение смыслового художественного значения кодов в художественной структуре писателя.

Цель диссертации – выявить глубинные основы художественного мира произведений Б. К. Зайцева через призму кодовых структур.

Целью работы определяются следующие задачи:



  1. осмыслить в теоретическом аспекте понятие «код» в литературоведении; разработать классификацию кодов в творческом наследии Б. К. Зайцева;

  2. исследовать художественную картину мира произведений Б. К. Зайцева 1900–1922-х годов сквозь призму кодов:

– исследовать космический код как основу мировоззренческих установок Б. К. Зайцева;

– изучить мифологический, фольклорный и библейский коды как универсалии национального понимания человека и мира в творчестве Б. К. Зайцева;

– исследовать рецепцию литературного, живописно-архитектурного, музыкального кодов, кода танца в художественной ткани произведений Б. К. Зайцева;


  1. выявить особенности взаимодействия кодов и их смысловую перспективу в произведениях Б. К. Зайцева 1900–1922-х годов.

Положения, выносимые на защиту:

1. Космический код – это мировоззренческая основа творчества Б. К. Зайцева 1900–1922-х годов, формирующая философский аспект творчества писателя. Рецепция космического (солярного, лунарного и астрального) кода в наследии «поэта космической жизни», утверждая обращенность к первооснове всего сущего, к первоначалу человечества, единству мира и человека, онтологической основе бытия, смерти и бессмертия, внутренней свободе, формирует «диалог» героя с космосом, осуществляет выход из сиюминутного к вечному. «Космизм» в произведениях писателя раскрывается через осознание целостности объективного мира во всех его проявлениях, включая единство Вселенной и человека. «Космическое» в прозе Б. Зайцева предстает в неотъемлемом единстве с божественным началом.

2. Исследование литературного наследия Б. К. Зайцева сквозь призму мифологического, фольклорного и библейского кодов позволило выявить универсалии национального сознания в художественном мире писателя. Код универсалий национального сознания содержит в себе концептуальные воззрения, выражающие интересы русского народа как исторической общности людей, раскрывает квинтэссенцию русской духовности, формировавшейся в процессе многовекового творчества народа. Земля, Род, Дом, феномен русского странничества, «широта» и удаль русской души, труд, уважение к истории, следование традициям, подвиг как выбор служения Богу, истине, красоте и добру составляют основу кода национального сознания. В художественной картине мира Б. Зайцева различные этапы формирования миросозерцания русского народа (мифологического, фольклорного, библейского) раскрываются через названные коды во всей полноте. Это способствует воссозданию национальной картины мира в произведениях художника слова.

3. В творчестве Б. Зайцева присутствуют образы античности, средневековья, Древней Руси, образы Нового времени, проявляющиеся через рецепцию кода искусства. Обращение к коду искусства в художественной ткани произведений Б. Зайцева обусловливается своеобразием мировидения и мирочувствования писателя. Код искусства в творчестве писателя представлен литературным, музыкальным, живописно-архитектурным кодами и кодом танца. В них осуществляется повышенная концентрация смыслов, несущих идею превосходства искусства над реальностью. Рецепция кода искусства в художественной ткани произведений художника слова необходима не для передачи обыденной последовательности событий, а для проникновения в мир высших ценностей. Через язык искусства Б. Зайцев говорит о вечных ценностях всего человечества.

4. Исследование художественного наследия Б. Зайцева в аспекте кодовых взаимодействий позволяет выявить универсальные сюжетные линии, мотивы, раскрыть характеры героев, понять особенности художественного сознания писателя.

Специфика обозначенной проблемы, цели и задачи исследования определили его методологическую основу, проявившуюся в использовании структурно-семиотического, сравнительно-сопоставительного, системного методов.



Теоретическую основу диссертационного исследования составили

– труды Р. Барта, М. М. Бахтина, М. М. Дунаева, Б. О. Кормана, Ю. М. Лотмана, А. М. Любомудрова, У. Эко и др.

– работы литературоведов, внесших значительный вклад в зайцевоведение: Н. П. Бабенко, М. Б. Баландиной, А. В. Громовой, Ю. А. Драгуновой, В. Т. Захаровой, Л. А. Иезуитовой, Н. И. Пак, И. А. Полуэктовой, Т. Ф. Прокопова, С. В. Сомовой, А. П. Черникова и др.

В диссертационном исследовании был учтен опыт работы литературоведов Д. В. Абашевой, У. К. Абишевой, Т. В. Болдыревой, М. А. Хатямовой.



Теоретическая значимость работы заключается в том, что корректируется методика анализа художественного произведения сквозь призму кодовой структуры, теоретические подходы и результаты проведенного анализа могут быть применены при интерпретации художественных систем других художников слова.

Практическая значимость исследования состоит в том, что его положения могут быть использованы в практике вузовского и школьного преподавания историко-литературных и теоретико-литературных курсов, в ходе дальнейшего исследования истории русской литературы.

Цели и задачи работы определили структуру диссертации, которая состоит из введения, трех глав, заключения и библиографии, насчитывающей 376 наименований.

В первой главе мировоззренческая основа Б. Зайцева доэмигрантского периода (1900–1922-х годов) выявляется через исследование наследия писателя сквозь призму космического кода.

Вторая глава посвящена исследованию доэмигрантского творчества Б. Зайцева через мифологический, фольклорный и библейский коды, составляющие код универсалий национального сознания.

В третьей главе исследуется код искусства в литературном наследии писателя 1900–1922-х годов: литературный, живописно-архитектурный, музыкальный коды, код танца.

В Заключении подводятся итоги диссертационного исследования, формулируются выводы и перспективы исследования.



Апробация работы. Основные положения и выводы исследования нашли свое отражение в докладах соискателя на XXXV Международной научной конференции Горьковские чтения – 2012 «М. Горький и Россия» (г. Нижний Новгород, ННГУ им. Н. И. Лобачевского); Всероссийской научно-практической конференции «Героические начала в русской литературе XI–XХI веков» (г. Чебоксары, ЧГПУ им. И. Я. Яковлева); III Международной научно-практической конференции «Проблемы культуры в современном образовании: глобальные, национальные, регионально-этнические» (г. Чебоксары, ЧГПУ им. И. Я. Яковлева); Межвузовской научно-практической конференции «Гуманитарные науки и православие (XI Пасхальные чтения)» (г. Москва, МПГУ); IV Международной научно-практической конференции «Русская литература в мировом культурном пространстве. Ценности и смыслы» (г. Москва, МГГУ им. М. А. Шолохова); Международных Шмелевских чтениях «И. С. Шмелев и проблемы национального самосознания» (г. Москва, ИМЛИ РАН); Всероссийской научной конференции с международным участием «Бунинские чтения в Орле – 2013» (г. Орел, Музей И. А. Бунина, ОГУ); XXXVI Международной научной конференции Горьковские чтения – 2014 «Максим Горький: уроки истории» (г. Нижний Новгород, ННГУ им. Н. И. Лобачевского); приняла заочное участие на XVI Всероссийской научно-практической конференции «Художественный текст: варианты интерпретации» (г. Бийск, АГАО им. В. М. Шукшина), Международной научно-практической конференции «Теория и практика актуальных исследований» (г. Краснодар), Международной научно-практической конференции «Филология, искусствоведение и культурология: актуальные вопросы» (г. Новосибирск); III Всероссийской научно-практической конференции «Актуальные проблемы филологии и культурологии» (г. Хабаровск, ДВГГУ); III Международном научном семинаре «Литература в искусстве, искусство в литературе» (г. Пермь, Перм. гос. акад. искусства и культуры); III Всероссийской научной конференции молодых ученых «Актуальные вопросы филологической науки XXI века» (г. Екатеринбург, УрФУ); Международной научно-практической конференции «Science and Education» (г. Висбаден, Германия); выступала на ежегодных научно-практических конференциях аспирантов в секции «Гуманитарные дисциплины» ЧГПУ им. И. Я. Яковлева (2012–2014 гг.); научной конференции ЧГУ им. И. Н. Ульянова, заседаниях кафедры литературы и культурологии ЧГПУ им. И. Я. Яковлева, кафедры русской и зарубежной литературы МГГУ им. М. А. Шолохова. По результатам выступлений опубликованы работы в соответствующих изданиях. Также опубликована монография (Иванова Н. Структура повествования в произведениях Б. К. Зайцева 1910-х годов. – Saarbrücken, Deutschland: LAP LAMBERT Academic Publishing, 2012. – 78 с.).

.





Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница