Гроза над элладой




Скачать 357.38 Kb.
Дата08.07.2016
Размер357.38 Kb.
Герой Саламина

Любовь Федоровна Воронкова.


ГРОЗА НАД ЭЛЛАДОЙ

Молодой персидский царь Ксеркс, сын Дария, поднял в поход свои бесчисленные войска, дабы « не умалить царского сана предков и совершить не меньшие, чем они, деяния на благо персидской державы».

К походу готовились несколько лет. Подвозили про­виант. Собирали войска со всего персидского государства. Готовили корабли.

На перешейке мыса Акте Ксеркс распорядился прорыть канал. Он хотел по этому каналу провести свой флот. Можно бы пройти и вокруг Акте, но Ксеркс боялся этой красивой, но смертельно опасной для мореходов горы. Его отец, царь Дарий, во время похода на Элладу потерял там триста кораблей. В то время, когда персидский флот шел мимо Акте, вдруг поднялась неистовая буря. Говорили, что это эллины призвали на помощь Борея, владыку северного ветра, ведь он им родственнник — его жена Орифия взята из Аттики. И могучий Борей поднял море дыбом и разбил о скалы Акте Дариевы корабли. Почти две тысячи персид­ских воинов погибло у горы Акте.

Поэтому Ксеркс приказал прорыть канал через пере­шеек, чтобы его флот мог пройти в Эллинское море. Множе­ство людей из месяца в месяц, из года в год рыли заступами и кирками этот канал.

В это же время египетские и финикийские воины по приказу Ксеркса строили мост через Геллеспонт, мост из Азии в Европу, по которому должны пройти персидские сухопутные войска. Мост строился долго и трудно, у строи­телей не было ни опыта, ни умения.


Но все-таки мост по­строили, длиной в семь стадиев (стадий — 177,6 метра).

И когда строители наконец разогнули спины и с облегчением вздохнули — работа кончена! — Геллеспонт вдруг взбушевался и разметал этот мост, будто его и не было.

Ксеркс чуть не ослеп от гнева. Ему было пророчество: «Один из персов соединит мостом берега Геллеспонта». И предсказатель объявил, что этим персом будет он, царь Ксеркс. Теперь же, когда Ксеркс выполняет волю божества, Геллеспонт противится ему!

Ксеркс тут же велел наказать непокорный пролив, и наказать так, чтобы впредь ему неповадно было проти­виться воле царя.

— Заковать в оковы! Заклеймить позорным клеймом, которым клеймят преступников! И сверх того — дать триста ударов бичом!

Царские палачи выполнили приказ. Бросили в Гелле­спонт железные оковы. Заклеймили его позорным клеймом. И потом хлестали бичами.

— О ты, горькая вода! — приговаривали они, бичуя Геллеспонт.— Так тебя карает наш владыка за оскорбление, которое ты нанесла ему, хотя он тебя ничем не оскорбил.
И царь Ксеркс все-таки перейдет через тебя, желаешь ты этого или нет. По заслугам тебе! Ни один человек не станет приносить жертвы такой мутной и соленой реке!

Так наказал царь Ксеркс Геллеспонт. Наказал и строи­телей, строивших мост,—


им отрубили головы.

Начали строить новый мост. Натягивали тугие и очень толстые канаты, укладывали на них доски, на доски на­сыпали землю... В этих трудах и заботах прошло почти три года.


И к тому времени, как с мыса Акте пришла весть, что канал прорыт, новый мост через Геллеспонт тоже был закончен.

Весной 481 года до н. э. армия Ксеркса двинулась к переправе.

Ёозле города Абидоса, что стоит на берегу Геллеспонта, на Абидосской равнине, царь захотел сделать смотр своим войскам. Жители Абидоса, предупрежденные заранее, поста­вили на высоком холме для царя белый мраморный трон. Ксеркс был доволен. Ему видна была вся равнина, заполнен­ная его разноплеменным войском. Ему виден был и пролив, где лишь голубая полоска воды у дальнего берега была свободной от его кораблей. Моряки, стараясь показать свою ловкость и отвагу, устроили перед царем морской бой — корабли сражались, не вредя друг другу, с бортов летели стрелы, никого не поражая, весла триер и пентеконтер ' пенили воду-Ксеркс был счастлив. Его глубокие глаза задумчиво смотрели из-под черных дремучих ресниц. Еле заметная самодовольная улыбка пряталась в блестящих завитках его густой бороды.

Да, он счастлив. Во всем мире нет никого могущественнее его, царя персов, царя мидян и всех неисчислимых племен, населяющих его царство от Индийского моря до Аравий­ской пустыни. Нынче же его царство перекинулось и на европейский берег — Фракия, Македония и многие города Эллады, завоеванные Дарием, подчинены ему.

В утренних сумерках, когда на востоке чуть порозовело небо, на мосту, перекинутом через Геллеспонт, задымились жертвенные благовония. Весь мост устлали миртовыми ветвями. И потом ждали, когда поднимется светлое все­могущее божество — Солнце.

Ксеркс встретил первый луч на корабле. Воздев молит­венно руки, царь попросил божество, чтобы оно оградило его от несчастий, которые могут помешать его завоеваниям. С молитвой же совершил возлияние — вылил в море жерт­венное вино. Чтобы умилостивить Геллеспонт, который недавно был так жестоко наказан и опозорен, Ксеркс бросил в голубую воду пролива золотую чашу и украшенный драгоценными камнями акинак '.

Заручившись милостью бога Солнца — Митры и помирив­шись с Геллеспонтом, Ксеркс приказал начинать переправу. Тотчас по всей равнине затрубили трубы, и первые персид­ские отряды, увенчанные зеленью, торжественно тронулись по мосту через Геллеспонт.

Весь день до темноты через мост шла персидская пехота и пехота других азиатских племен. На второй день, тоже с венками на голове, по мосту проходили всадники. За ними следовали копьеносцы, опустив копья остриями вниз. Потом прошли белые священные кони и священная колесница, на которой невидимо восседало божество. За этой колесницей проехал сам Ксеркс и с ним тысяча всадников, а за царем двинулось и все остальное войско, которое шло через Гелле­спонт без перерыва семь дней и семь ночей.

ЛЕОНИД, ЦАРЬ СПАРТАНСКИЙ

Эллада замерла, как замирает земля перед надвигаю­щейся грозой. Вести приходили одна за другой все более гнетущие, все более ужасающие. Ксеркс уже прошел по фракийскому побережью и теперь со всей массой своего войска идет через фракийскую область Пеонию.

А вот он уже в городе Ферме. Стоит лагерем. Лагерь его занял все побережье Фермейского залива, вплоть до Галиак-мона, македонской реки. Туда же, в Фермейский залив, при­шли его боевые, кичливо разукрашенные корабли.

Снова заседал Совет на Истме, снова эллины решали свою нелегкую судьбу. Разведчики следили за продвижением персидских войск. Сегодня они принесли известие, что персы вступили в область Верхней Македонии Пиерию. Оттуда через Фермопилы они пройдут прямо в Элладу.

Медлить больше нельзя. Совет тут же принял решение ввести войско в Фермопильский проход, а у мыса Артемисия, который недалеко от Фермопил, поставить флот, так воена­чальники сухопутных и морских войск могут сообщаться друг с другом и, если будет надо, придут один другому на помощь.

На заре, когда белая утренняя звезда еще висела в зелено­ватом небе и вода чуть серебрилась на горизонте, военачаль­ник Еврибиад вывел корабли в широкое Фракийское море. Флот миновал узкий пролив, синеющий между островом Скиафом и Магнесией, и, подойдя к мысу Артемисию, бросил якоря.

Защищать Фермопилы пошел спартанский отряд. Отря­дом командовал спартанский царь Леонид, сын Анаксандрида, потомок Геракла. Молодой, энергичный, воспитанный в твердых традициях Спарты — не отступать ни перед каким врагом, он взял в свой отряд триста самых отважных воинов, преданных родине, сильных телом и духом. Все это были люди зрелого возраста, у всех были жены и дети, и все они знали, за что идут воевать и что идут защищать.

Спартанские правители — эфоры, истинные господа стра­ны, цари над царями,— торопили Леонида:

— Иди и занимай Фермопилы. Пускай наши союзники не думают, что Спарта будет медлить. Тогда они, увидев это, и сами поторопятся послать свои войска. А мы, как только отпразднуем Карней, почтим нашего бога Аполлона Карнейского, придем к тебе всем войском. Пока персы дойдут до Фермопил, мы закончим праздник.

Воины Леонида собрались так быстро, что едва успели проститься с родными. Жена Леонида, прекрасная Горго, не пролила ки одной слезы — спартанки не плачут.

— Со щитом или на щите! '— сказала она.

— Со щитом, Горго, со щитом! — ответил Леонид. Однако румянец сбежал с ее лица, когда она увидела его

в красном военном плаще. Она молча подвела к нему маленького сына. Так же молча Леонид простился с ними — слова были излишни.

Воины Леонида, все триста в пурпуровых плащах, запели пеан, военную песнь, и покинули Спарту. В пути к Леониду присоединялись отряды союзных войск: локры, фокийцы, тегейцы, аркадяне, коринфяне, пелопоннесцы... Союзникам сказали, что это идет пока только передовой отряд Спарты и что следом двинется могучее спартанское войско.

Отряд шел быстрым шагом. Леонид был спокоен. Его, как всякого спартанца, с самого раннего детства готовили для войны. Теперь наступил час выполнить свой долг перед родиной. У него не было страха, он знал свою силу и свое военное умение. Сердце его билось ровно.

Но когда на их красные плащи легла тень тяжелых фер­мопильских скал, Леонида охватило недоброе предчувствие. На мгновение ему показалось, что его отряд вступил в темное

царство смерти...

Спартанцы шли по неширокой дороге между морем и Трахинской скалой. Дорога становилась все уже, все теснее. Скала прижимала их то к морю, то к болотам. Клокочущий шум горячих источников, падавших с гор, заполнял теснину, мешаясь с шумом моря. Сырой серый туман висел над источниками, и мир сквозь эту дымку казался таинственным и нереальным.

— Вот клокочут! — засмеялся Леонид, стараясь рас­сеять гнетущее впечатление.— Недаром здешние жители называют эти места хитрами. Право, это и в самом деле хитры, в которых варят похлебку!

Отряд миновал селение Альпены, откуда им назначено брать съестные припасы. Дальше началось самое узкое место Фермопил — по дороге между скалами и морем могла пройти лишь одна повозка, а со встречной негде было бы и разминуться.

Поперек дороги стояла старая, полуразрушенная стена. Эту стену когда-то, в давние времена, построили фокийцы, защищаясь от враждебных племен. Тогда же они направили со скал горячие потоки на дорогу, чтобы сделать ее непро­ходимой.

Леонид остановил войско.

— Здесь мы будем ждать Ксеркса, стена будет нам

защитой.


Запылали костры, зазвучали голоса. Ущелье наполни­лось теплотой человеческой жизни.

На другой же день эллины принялись восстанавливать древнюю стену.

А в это время царь Ксеркс уже шел к Фермопильскому проходу. Он шел по берегу Малийского залива. Войско его растянулось по всему побережью. Ксеркс с любопытством наблюдал за морскими приливами и отливами, когда волны то заливали ноги коней, то отступали далеко в море, обнажая прибрежную гальку. Иногда к дороге подступало болото, заросшее желтыми и белыми цветами. Стоящие впереди горы, казалось, замыкали путь.

— Как называются эти горы?

— Трахинские скалы, царь.

— А что за река впереди?

— Река Сперхей, царь. Сейчас на этой реке будет город Антикира.

Бурная река встретила персов большим шумом. Но она была невелика, персы без труда перешли ее и, опустошив город Антикиру, двинулись дальше.

— А это что за река?

— Это река Дирас, царь. Эта река явилась из-под земли, когда Геракла охватило пламя. Она спасла Геракла.

Перешли и эту реку. Через двадцать стадий еще одна река преградила дорогу — река Мелас. После Меласа долина расширилась, и Ксеркс вступил в город Трахин. Около этого города царь остановил войско и приказал раскинуть лагерь. Дальше, за Трахином, начинался Фермопильский

проход.


Из города Трахина к Леониду примчались гонцы:

— Ксеркс стоит станом на Трахинской равнине. Скоро двинется в Фермопилы! Берегитесь, войско их огромно!

Леонид обратился к воинам:

— Друзья! Наше время настало!

Отряд спартанцев ответил боевым кличем.

Но, к изумлению Леонида, остальное войско молчало. Военачальники тревожно переглядывались друг с другом. И Леонид почувствовал, что в отряды его союзников про­крался самый страшный враг — ужас перед врагом.

Заговорили пелопоннесцы:

— Зачем нам погибать в этих теснинах? Мы здесь будем защищать проход в Аттику, а наша пелопоннесская земля останется беззащитной! Надо немедленно вернуться на Истм и построить стену поперек перешейка. Охраняя Истм, мы спасем Пелопоннес!

Тогда негодующе зашумели фокийцы и локры:

— Если каждый будет думать только о своем городе, то и нам здесь нечего делать. Наши земли защищены горами, но мы пришли сюда защищать Элладу!

Начался шум, начались пререкания. Леонид слушал их с мрачным лицом. Зачем ему войско, которое идет в бой

по принуждению?

— Мы посланы охранять Фермопильский проход,— ска­зал наконец Леонид,— и мы должны его охранять. На нас идет сильный враг, но ведь и Ксеркс не какой-нибудь бог, а просто человек. Я пошлю вестников в Спарту и во все наши союзные города, попрошу помощи. И помощь придет. А сейчас нам надо подготовиться и достойно встретить врага.

Эллины стали готовиться к битве. А гонцы Леонида уже мчались в Спарту, мчались в Афины, мчались в другие города Эллады. И все с одним наказом, с одной просьбой:

«Шлите помощь в Фермопилы! Ксеркс уже близко, а нас слишком мало, чтобы отразить его!»

Спартанские эфоры еле выслушали их. Спарта торжест венно справляла ежегодный праздник Карней в честь Апол­лона Карнейского. Спартанцы не могли прервать богослу­жения.

— Скажите Леониду,— сурово ответили эфоры гонцам,— что мы не можем нарушить наши обычаи и выступать, пока луна еще не достигла полного света. Как только наступит полнолуние, мы придем ему на помощь. К тому же мы не можем прервать праздник и оскорбить бога. Пусть ждет.

Ничего не добились гонцы и у союзников. Эллинские города праздновали в Олимпии, проводили Олимпийские игры. Там на стадионе шла борьба, мчались кони, юноши соревновались в беге, в метании дисков и копий... Празднич­ная толпа, увлеченная состязаниями, теснилась вокруг стадиона, забыв все на свете. Это тоже делалось для услады богов, и нарушать олимпийские празднества было нельзя.

— Девятнадцатого боедромиона Олимпийские игры окончатся,— отвечали гонцам союзники,— и тогда мы при­дем к вам на помощь.

Один за другим вернулись вестники к Леониду. От их вестей лицо Леонида осунулось и брови сомкнулись над его синими глазами.

— Что будем делать? — спрашивали военачальники.

— То, что должны делать,— отвечал Леонид,— гото­виться к битве и сражаться с врагом, когда он придет.

Ксеркс уже знал, что в Фермопилах стоит эллинский отряд. Он велел послать туда лазутчика, пусть разведает, много ли там войска и что они думают делать.

Лазутчик вернулся и тотчас явился к царю:

— Странные дела я видел, царь. Я видел лишь немногих воинов, они стояли на страже перед стеной. Но одни из них упражнялись, бросая копья, другие боролись, а третьи рас­чесывали свои длинные волосы и украшали голову цве­тами!

Царь засмеялся:

— Так-то они готовятся к сражению? Не понимаю. Он велел позвать Демарата.

— Объясни мне, Демарат, ты ведь спартанец: почему эти люди ведут себя так легкомысленно, когда им надо гото­виться к битве?

Демарат тайно вздохнул, он знал, что делают люди его племени.

— Ведь я уже раньше рассказывал тебе, царь, об этом народе. Это спартанцы. Но ты поднял меня на смех. Для меня, царь, говорить правду наперекор тебе — самая труд­ная задача. Но все же выслушай меня теперь. Эти люди пришли сюда сражаться с нами, они готовятся к битве. Таков у них обычаи: всякий раз, как идти на смертный бой, они украшают себе головы. Знай же, царь, если ты одолеешь этих людей и тех, кто остался в Спарте, то уже ни один народ на свете не дерзнет поднять на тебя руку. Ныне ты идешь войной на самых доблестных мужей в Элладе.

Ксеркс внимательно слушал Демарата. Кажется, он гово­рит правду, вон у него даже губы дрожат. Но все-таки можно ли этому поверить?

— Как же они при таких малых силах будут сражаться с моими полчищами, Демарат?

Демарат пожал плечами:

— Поступи со мной, как с лжецом, царь, если будет не так, как я тебе говорю.

— Подождем несколько дней,— с сомнением сказал Ксеркс.— Я уверен, что они одумаются и обратятся в бегство и мы спокойно, без сражений пройдем в Элладу. Пошлите гонца — пусть сдадут оружие.

Демарат поклонился царю и ничего не ответил.

Прошло четыре дня, как гонцы вернулись к Леониду. Каждый день защитники Фермопил ждали появления врага. Каждый день брали в руки оружие, не зная, чем этот день кончится — останутся ли они живы или погибнут.

Начала появляться надежда, что персы промедлят до полнолуния, когда Спарта наконец сможет выступить в поход.

На пятое утро на дороге показался небольшой отряд. Эллины насторожились:

— Персы!


Это были посланцы персидского царя. Краснобородый перс в высокой шапке выступил вперед:

— Великий царь Ксеркс говорит Леониду: «Сдай оружие!»

— Царь Леонид говорит Ксерксу: «Приди и возьми!» — ответил Леонид.

Перс в изумлении от такой дерзости несколько мгновений молча смотрел на него.

— Знайте,— продолжал он с мрачной угрозой,— воины царя столь многочисленны, что могут, пустив стрелы, затмить солнце!

— Тем лучше! — крикнул кто-то из спартанцев.— Зна­чит, мы будем сражаться в тени!

Персы повернули коней.

На другой день в Фермопилы вступили персидские отряды. Высокие войлочные шапки, пестрые одежды, сверкающие железными чешуйками рукава, копья, торчащие над головой... Они двигались потоком во всю ширину дороги, и конца этому потоку не было видно. Эллины стояли готовые к бою.

— Это еще не персы, - приглядевшись, сказал Леонид,— это мидяне и киссии. Если у мидян персы могли отнять царство, неужели эти самые мидяне могут победить нас?

Азиаты бросились в бой с громкими криками и воплями. Мидяне решили сразу уничтожить эллинский отряд, но словно наткнулись на железную стену. Первые ряды их упали. Тут же на место убитых встали другие, снова броси­лись на эллинов. И снова легли, ни на шаг не пробившись вперед.

Целый день, до самого вечера, длилась тяжелая битва. Мидяне не отступали, не могли смириться с тем, что не в силах опрокинуть такой малочисленный отряд. Но когда ночной мрак заполнил ущелье и пары горячих источников начали затягивать дорогу, они отступили.

Ксеркс встретил их в гневе:

— Я вижу, что людей у меня много, но мало мужей!

Иди ты, Гидарнес, со своими «бессмертными» и уничтожь этот отряд безумцев. Не вечно же мне стоять здесь, у про­хода, не имея возможности пройти его!

Гидарнес, сын Гидарнеса, начальник царских телохра­нителей, тотчас выступил со своим всегда готовым к бою отрядом. Ксеркс отправился вместе с ним. Он хотел видеть, как будут уничтожены эти дерзкие эллинские безумцы, осмелившиеся сопротивляться персидскому царю.

Эллины похоронили своих убитых. Перевязали раны. И снова взялись за оружие. Они уже не ждали помощи — полнолуние еще не наступило и Карнейские празднества еще не окончились. Не окончилась и Олимпиада в Олим­пии.

Мысли невольно обращались туда. Там, на зеленой олимпийской равнине, сейчас полно народу, вокруг стадиона стоят нарядные палатки знатных и богатых людей. Идут состязания... Кого-то увенчивают зелеными венками — тех, кто прославил и себя и свой город победой...

— Мухи там сейчас,— тихо переговаривались воины, занятые своими делами,— такие ядовитые, спасенья нет от них!

— И жара, духота... Деревьев много, мешают ветру.

— Но зато какая холодная там вода! Теперь там ходят водоносы. Как сейчас вижу амфору, запотевшую от холод­ной воды...

— Да... А ведь и мы могли бы сегодня праздновать там. Но что делать, воля богов.

— И — Леонида.

Разведчики прибежали с вестью, что идет персидский отряд «бессмертных». Сам Гидарнес ведет его. А для царя Ксеркса ставят на горе трон, чтобы он сидел там и смотрел, как будут сражаться его персы: уж на глазах-то царя они отступать не посмеют.

— Пусть не пугает вас, воины, это название «бессмерт­ные»,— сказал Леонид,— они такие же смертные, как и все. Встаньте в боевой порядок, каждый к своему племени. А вы, фокийцы, идите на вершину горы и стойте там на страже, чтобы персы как-нибудь не обошли нас. Мы будем сражать­ся, сменяя друг друга. И помните, что не сила побеж­дает в бою, но умение воевать. У персов же этого умения нет!

Эллинов ободрили слова Леонида. Появилась надежда, что они еще раз отразят персов и тогда Ксеркс приостановит наступление. Пройдет еще несколько дней, а там уж и празд­ники окончатся, и к ним в Фермопилы придет помощь. Фокийцы сразу ушли на гору и скрылись в лесу. Эллины разделились по племенам и стали ждать врага.

Отряды Гидарнеса шли, блистая золотыми украшениями богатых одежд и вооружения. Сам грозный Гидарнес вел свое войско. Смуглое, чернобородое лицо его было мрачно и решительно.

Леонид с копьем в руке встал впереди своего отряда.

Персы дрались яростнее, чем мидяне и киссии. Они хотели оправдать свою славу непобедимых и бессмертных. И они знали, что царь Ксеркс, сидя на троне, смотрит на них с горы.

Но эллины не уступали им в отваге, а в умении превос­ходили. Они то дрались лицом к лицу, то вдруг все сразу поворачивались и делали вид, что бегут. Персы с торжест­вом бросались их преследовать с криками, с шумом, и, когда уже настигали, эллины внезапно обращались к ним лицом и, пользуясь их смятением, избивали несчетно.

Ксеркс несколько раз вскакивал со своего трона, видя, как убивают его лучших воинов. Ему хотелось самому бро­ситься в эту битву, было нестерпимо сидеть в бездействии, не имея возможности помочь. И опять ночная тьма поло­жила конец сражению. «Бессмертные» в недоумении отсту­пили, унося своих убитых.

— О царь! — сказал Гидарнес, сам изумленный и раз­гневанный.— Их там мало! Завтра мы возобновим битву, и они сдадутся, потому что многие из них уже изранены и не смогут так сражаться, как в первый день. Они поймут, что силы у них уже нет, и сдадутся.

Но и на другой день эллины сражались так же отважно. И опять не сдались. «Бессмертные» умирали под их мечами и копьями. А когда еще раз отступили, Ксеркс закричал в ярости:

— Я больше не знаю, что с ними делать!

Парсы затихли. Бессмысленно отдавать столько воинов на гибель. Но что предпринять?

А эллины в изнеможении глядели на белую, повисшую над морем луну... Уже немного осталось и до полнолуния. Может быть, все-таки удастся продержаться до того счаст­ливого часа, когда к ним придет помощь!

Но помощь пришла не к этим доблестным людям, за­щищавшим свое отечество.

Помощь пришла к персам.

Из города Антикиры, где еще стояли войска Ксеркса, к царю явился Эфиальт, человек из племени малийцев, кото­рое сразу стало на сторону персов. Тощий и желтый, с жидкой бородкой, он опасливо поглядывал на царя малень­кими жадными глазами.

— Я могу помочь тебе, царь,— сказал он,— я знаю тропу через гору. Твои воины могут напасть на эллинов с той стороны, откуда не ждут нападения.

— Почему мне никто не указал эту тропу прежде? — нахмурясь, спросил Ксеркс.

Эфиальт втянул голову в плечи, будто защищаясь от удара.

— О ней все забыли, царь. А я вспомнил. Раньше, когда фессалийцы воевали с фокидянами, мы указали им эту тропу, и фессалийцы победили. Они обошли фокидян и...

— Довольно! — прервал Ксеркс.— Веди отряд, Гидар­нес, я надеюсь, что сегодня ты вернешься победителем!

— Он вернется победителем! — подхватил Эфиальт.— А я... я надеюсь, царь, ты не забудешь о моей услуге?..

— Не беспокойся,— ответил Ксеркс с презрением,— предательство всегда оплачивается золотом.

В час сумерек, когда в шатрах зажигают огни, отряд «бессмертных» вышел из лагеря. Эфиальт привел их к реке Асопу, шумящей в горной теснине. Здесь начиналась полу­заросшая тропа и шла вверх по горе Анапее. Тропу тоже называли Анапеей, по имени лесистой горы, по которой она

проходила.

Персы переправились через бурный Асоп и ступили на тропу. Они шли всю ночь вдоль горного хребта. Густой лес скрывал их, помогая предательству.

Леонид, тяжело задумавшись, сидел у костра. Ему уже было ясно, что персы не отступят. И так же ясно было Лео­ниду, что помощь к нему не придет. Только что жрец Магистий по его просьбе принес жертву богам. Рассмотрев внут­ренности жертвенного животного, Магистий побледнел и понурил голову.

— Не скрывай от меня ничего, Магистий,— сказал Лео­нид,— я готов выслушать самое худшее.

— Я и скажу тебе самое худшее, царь,— ответил Магистий,— завтра на утренней заре мы все погибнем, и войско твое и ты сам.

Леонид вздохнул.

— Значит, пришел час,— сказал он.— Воля богов должна свершиться.

Леонид хорошо помнил изречение пифии, когда спар­танцы еще в начале войны с персами вопросили дельфий­ское божество об исходе этой войны. Пифия ответила:

Ныне же вам изреку, о жители Спарты обширной:

Либо великий и славный ваш град чрез мужей-персеидов

Будет повергнут во прах, а не то — из Гераклова рода

Слезы о смерти царя пролиет Лакедемона область.

Не одолеет врага ни бычачья, ни львиная сила,

Ибо во брани Зевсова мощь у него и брань он не прежде

Кончит, чем град целиком иль царя на куски растерзает.

Леонид задумчиво смотрел в огонь. Он сидел одиноко, измученные воины спали. Его томила тоска. Значит, это его последняя ночь. Он повторял себе, что смерть его будет слав­ной, но душа его не хотела смерти. Молодая Горго стояла перед его глазами, бледная, как ее покрывало.


Он снова слышал ее голос:

«Со щитом или на щите!»

— На щите, Горго, на щите,— тихо сказал Леонид. Тревожно шумело море. Темная гора возвышалась над головой, заслоняя звезды. Костер угасал...

Вдруг из зарослей, с горы, перед самой стеной появился человек. Стража тотчас привела его к Леониду.

— Кто ты? — спросил Леонид.

— Я фессалиец,— сказал он, задыхаясь,— я бежал из персидского лагеря. Царь, персы идут в обход! Отступай, ибо тебе нет спасения!

— Спартанцы не отступают, друг мой,— ответил Лео­нид.

И тотчас приказал разбудить лагерь. Тревога быстро подняла воинов. Леонид обратился к военачальникам союз­ных городов.

— Друзья,— сказал им Леонид со спокойствием чело­века, принявшего твердое решение,— друзья, союзники мои! Я отпускаю вас всех. Вам незачем больше подвергать себя опасности, потому что Фермопилы нам уже не удержать. Вернитесь в свои города, вы сделали все, что могли. Мне же и моим спартанцам не подобает покидать место, на защиту которого нас послала Спарта.

Военачальники смутились. Заспорили:

— Мы не можем уйти и принять позор!

— А кому нужна наша бесполезная смерть? Нам обещали помощь, а помощи нет!

— Но как мы оставим Леонида?

— Со мной останутся фивяне,— сказал Леонид,— и феспийцы тоже.

— Царь, мы и без твоего приказа не ушли бы от тебя! — ответил феспийский военачальник Демофил.— Мы бы не ушли, если бы даже ты отослал нас!

Фивяне покорились молча. Они знали, что Леонид не доверяет им и боится, что они перейдут к персам.

— Уходи и ты, Мегистий! — приказал Леонид. Мегистий покачал головой:

— Нет, царь, я не уйду. Моя рука тоже умеет держать меч. Но если возможно, отпусти домой моего сына. Он еще молод, и его жизнь нужнее, чем моя.

Леонид кивнул головой:

— Пусть идет.

Союзники еще шумели и спорили, не зная, как поступить. Но когда им стало известно, что персы идут в обход и в любое время могут спуститься с горы и отрезать их, военачальники быстро построили свои отряды и поспешили покинуть

ущелье.


Сразу в лагере стало тихо. Медленно и печально догорали

покинутые костры...

На рассвете отряд фокийцев, которых Леонид послал на вершину горы, был встревожен каким-то странным шумом. Шум шел широко по лесу, шуршала под ногами прошлогод­няя листва. При слабом свете зари фокийцы увидели идущее к ним чужеземное войско, пестрые одежды замелькали среди деревьев, блеснуло оружие.

— Персы!


Персы заполонили лес. Внезапно увидев перед собой вооруженных людей, персы остановились. Прозвучала непо­нятная команда, и железный ливень стрел упал на головы

фокийцев.

Не понимая, что случилось и как персы оказались здесь, на вершине горы,— значит, Леонид погиб и враги пришли истребить их! — фокийцы в ужасе бежали, рассыпавшись по

лесу.


Леонид, так и не заснувший за всю ночь, заметил, что пламя его костра стало блекнуть. Он поднял глаза. Сквозь древесную листву уже светилась заря и на море играли золо­тые блики. Утро.

Леонид в последний раз обратился мыслями к Спарте. Возмущение, горечь, обида — эфоры отдали его на гибель! — мучили его всю ночь. Сейчас осталось только чувство глубо­кой печали.

— Прощай, Горго,— прошептал он,— береги моего сына,

Горго... Прощай!

Леонид встал. Войско уже поднялось. На кострах кипели котлы с похлебкой. Воины ели, не снимая оружия.

Леонид прислушался. Какой-то шум идет по вершине горы. Ветер ли шелестит листьями или персы идут?

Шум становился шире, отчетливей. Персы!

По единой команде спартанцы встали в строй. Леонид вывел отряд на более широкое место. Уже незачем было прятаться за стеной, он знал, что это будет их последняя битва.

Персы лавиной свалились с горы, и сразу началась руко­пашная. Враги погибали бессчетно. Многие валились в море, многие, получив тяжелую рану, падали и гибли под ногами своих же воинов, которых военачальники подгоняли бичами.

Спартанцы бились с отвагой предсмертной битвы. Их копья сломались, они бились мечами. Персидские стрелы со злым гудением взвивались вверх и оттуда тяжко валились на головы эллинам. Один за другим падали эллины, сражен­ные в неравном бою, красные плащи устилали землю. Вот уж совсем немного их осталось. А вот уж и нет их ни одного. Все спартанцы легли в этой битве, все триста. И вместе со своими воинами пал на кровавом поле их полководец — спартанский царь Леонид.

Сражение быстро приближалось к концу. Фиванцы, увидев, что Леонид погиб, тотчас оставили эллинское войско и сложили оружие. Феспийцы еще сражались. Они отступили и сгрудились на холме у самой стены. Окруженные со всех сторон, они защищались как могли — мечами, зубами, палками, потому что у многих уже не было оружия.

Наконец персы обрушили стену и, запустив стрелы, положили их всех до одного.

Путь Ксерксу в Элладу был открыт. Не силой и не муже­ством взяли персы Фермопилы, но с помощью предатель­ства, проклятого на все века.

ПЕРСЫ В ЭЛЛАДЕ

Ксеркс прошел Фермопилы, завалив проход грудами мертвых тел.

— Безумцы! — презрительно говорил Ксеркс.— Они возмечтали одолеть мощь персидского царя!

Вскоре после сражения у горячих ключей к царю явились перебежчики из Аркадии. Они пришли проситься на службу к персам. С тех пор как Ксеркс запер Босфор и Гелле­спонт и не пропускал идущие в Элладу корабли с хлебом, аркадяне в своей гористой стране умирали с голоду. Изму­ченные и суровые, они, склонив голову, стояли перед царем в своих грубых рыжих плащах.

Ксеркс смотрел на них, прищурив глаза. Видно, плохи, совсем плохи дела в Элладе!

Царь не разговаривал с аркадянами. Вместо него гово­рил с ними один из царедворцев.

— Что же теперь делают эллины? — спросил Ксеркс.

— В Элладе сейчас идут олимпийские празднества,— отвечали аркадяне,— эллины смотрят гимнастические и гиппические состязания '. Это всенародный праздник.

— Какую же награду получает победивший?

— Победивший получает венок из оливковых ветвей. Знатный перс Тигран, сын Артабана, недоуменно пожал плечами.

— Только оливковый венок? И никаких денег? — И, обер­нувшись к полководцу Мардонию, сказал с упреком: — Увы, Мардоний! Против кого ты ведешь нас в бой? Ведь эти люди состязаются не ради денег, а ради доблести! Что же это за народ?

Царь метнул на него недовольный взгляд. Трус! Он уже заранее испугался их!

...Войска Ксеркса шли в Элладу по узкой полоске Дорий­ской земли, направляясь к Фокиде. Проводниками были фесеалийцы, давние враги фокийцев.

«Эллины всеми силами помогают мне захватывать их страну,— думал Ксеркс, покачиваясь на ухабах в своей роскошной колеснице,— они предают ее мне по ча­стям!»

Дорийскую землю не разоряли, это были союзники Фесса­лии, а Фессалия помогала персам. Зато впереди лежала беззащитная Фокида, и персидские воины уже прикидывали, сколько добра они там награбят.

Но ожидания их были обмануты: селения и города фокийские встретили их безмолвием. Фокийцы успели бежать и унести свое имущество. Они ушли на хребет Парнаса, на вершину одинокой горы, куда персам дороги были неизве­стны.

Персы в ярости разрушали и жгли все, что могли сжечь и разрушить. Багровый дым пожарищ стоял над Фокидой. Персидские полчища шли по берегу реки Кефиса, и там, где они проходили, огромными кострами вспыхивали фокий-ские села, святилища, города — Дримос, Харадра, Эрохос... Святилище Аполлона в Абах, полное сокровищ и приноше­ний, разграбили, а храм сожгли.

Наконец войско привалило к фокийскому городу Панопею, столипнму па развилке двух дорог. Одна дорога вела в Беотию, другая — в Патры, что на Пелопоннесе, и отту­да па Истм. Ксерксу уже было известно, что главные силы элинов идут к Истму, поэтому он тотчас разделил свое войско и почти половину направил в Патры с приказом занять Истм, пока туда не пришли эллинские войска.

— Вишь, как зашагали! — переговаривались оставшиеся здесь воины, с завистью глядя вслед уходившим.— Дорога-то на Патры — через Дельфийское святилище. А уж там сокро­вищ — всего и не унести! Один лидийский царь Крез туда золото таскал без счета!

— Да, там есть что положить в суму!

— Разграбят Дельфы! — вздыхали и царедворцы, тайно сожалея, что это произойдет без их участия.— Все раз­грабят!

— Не разграбят,— сказал Ксеркс, услышав, как они сокрушаются,— я запретил. В Дельфах — мои союзники.

— Но, царь, как же оправдаются дельфийцы перед Элладой? Если наши войска все кругом разграбят и сожгут, а Дельфы не тронут, так эллины сразу поймут, что тут сидят твои союзники!

Царь небрежно махнул рукой.

— Не мне заботиться об этом. Жрецы найдут способ оправдаться. Сотворят какое-нибудь чудо — им стоит только попросить своего бога!

Дельфийцы, видя, как дым пожарищ с каждым днем приближается к их скалистому городу, в ужасе собрались возле святилища.

— Надо вопросить божество, что нам делать. Спасать ли сокровища? Спасаться ли самим?

Жрецы исполнили их просьбу, вопросили божество. Ответ был суровым:

«Божество запрещает трогать храмовые сокровища. Бог сам сумеет защитить свое достояние».

Дельфийцы, услышав такой ответ, покинули город и бежали на вершину Парнаса. Божество обещало защитить сзои сокровища, но их жизни оно защищать не обещало! В Дельфах остались только прорицатель и служители храма. Они спокойно ждали персов, которым преданно помогали своими пророчествами.

Ксеркс тем временем двинулся в Беотию, держа путь в самое сердце Эллады — в Афины.

В Афинах еще с ночи завыли собаки, чуя надвигающуюся беду. Народ в тревоге и смятении толпился на улицах. От беотийских границ, погоняя лошадей и быков, запряжен­ных в тяжело нагруженные повозки, спешили поселяне, надеясь укрыть свои семьи и свое имущество в стенах города. Иногда ветер доносил запах гари, и это особенно пугало и угнетало всполошенных людей.

Архиппа металась по дому. То принималась собирать в узлы одежду и постели, приказывала рабыням уклады­вать в корзину наиболее ценную посуду, то вдруг садилась, опустив руки,— ей казалось, что уже все погибло, что все равно не спастись, персы уже близко... Куда бежать? Где укрыться от них?

Дети не отходили от нее; самый маленький сынок не выпускал из рук ее хитона,— как схватился за ее подол, так и ходил за ней повсюду.

Архиппа послала раба узнать, что делается в Афинах и что там говорят люди. Раб не вернулся. Бежал? Или его взяли в ополчение?

— Фаинида,— попросила Архиппа старую кормили­цу,— выйди, узнай, что там в городе.

Фаинида, сухонькая и проворная, быстро вышла на улицу и так же быстро вернулась.

— Ох, беда, беда! Богиня покинула город! У Архиппы опустились руки.

— Как! Что ты говоришь, Фаинида?!

— Да! Жрица богини, вышла из Акрополя. Идет по го­роду, а в руках у нее лепешка...

— Какая лепешка?

— Ну, та лепешка, которую мы приносим в храм Афины, священной змее...

— А где же змея?

— Так вот, жрица и говорит: «Граждане афинские, вот медовая лепешка "не съедена, ее некому есть, священная змея ушла из храма. Храм пуст. Змея ушла за богиней, а след ее ведет к морю. Богиня покинула... нас!..»

Фаинида заплакала.

— Ты сама видела жрицу?

— Я-то не видела, но все соседи видели!

Архиппу охватила нервная дрожь. Если Афина покинула свой город, то, видно, и афинянам придется уходить. Богиня не может защищать их. Теперь и она, потерявшая свою землю, сама беспомощна и беззащитна, как любая афинская женщина...

— Что же делать? Что же нам делать? О Фемистокл, хоть бы ты скорей вернулся!

— А я уже вернулся, Архиппа! — Веселый голос Фемистокла сразу услышал весь дом.

— А почему ты не стоишь на пороге и не встречаешь меня, Архиппа?!

Дети хором закричали от радости. Сыновья и дочери, бросив все дела, сбежались к отцу. Малютка Никомеда изо всех сил дергала его за руку, требовала, чтобы он посадил ее к себе на плечо. Самый маленький сынок, только что научившийся ходить, приковылял к нему и ухватился за его плащ. Архиппа не выдержала, слезы хлынули лив­нем.

— Фемистокл! О Фемистокл!..

А больше ничего не могла сказать.

На другой же день Фемистокла услышали все Афины.

— Граждане афинские, уходите на корабли! Мы не в силах защитить город, спасайтесь сами и спасайте свои семьи. Идите на корабли!

По городу бежали глашатаи, посланные архонтами.

— Граждане афинские, спасайте себя и свои семьи! — кричали они.— Идите на корабли! Спасайте себя и свои семьи!

В городе началось смятение. Афиняне не верили своим ушам. Покинуть Афины, оставить родную землю, идти на корабли? Зачем?

Фемистокл выступал и на Пниксе, и на агоре, рыночной площади.

— Вспомните, что сказал Дельфийский оракул! — убеждал он афинян со всей страстью своего красноречия. Вспомните:

Гнев Олимпийца смягчить не в силах Афина Паллада,

Как ни склоняй она Зевса — мольбами иль хитрым советом,

Все ж изреку тебе вновь адамантовой крепости слово:

Лишь деревянные стены дает Зевс Тритогенее

Несокрушимо стоять во спасенье тебе и потомкам.

Корабли — это и есть те деревянные стены, которые будут несокрушимы и защитят нас от врага!

Афиняне, потрясенные тем, что им придется оставить свою родину, не знали, на что решиться.

Но случилось так, что, в то время как Фемистокл вы­ступал с этой речью, на Акрополе, поднявшись со стороны Керамик, появился молодой Кимон, сын Мильтиада, героя Марафонской битвы. Он шел, окруженный товарищами. Прекрасное лицо его сияло. В руках он нес конские удила.

Все Собрание на Пниксе обернулось к нему. Отсюда, с высоты, Акрополь хорошо виден, и афиняне увидели, как Кимон подошел к храму Афины и положил у порога эти удила — он посвящал их богине. Потом вошел в храм и вы­шел оттуда с одним из щитов, висевших на стене в храме, помолился богине и, спустившись с Акрополя, пошел к морю. Товарищи следовали за ним. Афиняне поняли: Кимон подтверждал слова Фемистокла — не конное войско спасет Афины, а спасут их корабли.

Зловещий дым пожарищ приближался к Афинам, уже было видно и пламя. Горели селения на афинской земле. По городу снова побежали глашатаи:

— Спасайте свои семьи! Спасайте как можете! Спешите на корабли! На корабли! На корабли!

В городе начались крики, плач. Толпы женщин с детьми, немощные старики, рабы со всяким скарбом своих господ бежали по улицам. Грохотали груженые повозки.

Над Афинами печально тянулись волокна дыма. Афиняне жгли все, что не могли взять с собой. Несмотря на то что стоял яркий, сияющий день, казалось, что- все вокруг померкло. Печально глядели горы, оливковые сады на скло­нах затихли, словно в предчувствии беды... Невиданное, ни с чем не сравнимое зрелище — весь город уходил на корабли.

Многие не могли сдержать рыдания. Мужественные в бою, теперь они плакали, как женщины, оставляя врагу Афины. С мечами и копьями в руках, они шли, не оглядываясь, потому что нестерпимо было видеть, как пустеют после них покинутые улицы и жилища. Поднимали глаза к Акрополю, чтобы унести в памяти колонны высоких храмов, украшен­ных цветными фризами и статуями, которые с упреком смо­трели с холма, словно умоляя не покидать их на поругание.

Афиняне шли к морю, шли тесно, будто текла человече­ская река, спускались с высоких горных улиц, со склонов холмов. По всему городу ревели коровы, пригнанные поселя­нами. Лаяли и выли собаки, они бежали за своими хозяевами. Хозяева не могли взять их с собой, но они все-таки бежали с жалобным воем, понимая, что их покидают...

Фемистокл провожал в гавань свою семью.

— Куда же мы теперь, Фемистокл? — спросила Архиппа.

— В Трезену. Трезенцы примут вас.

— Вот мы и разорили свое гнездо, Фемистокл! — пожа­ловалась Архиппа.

Фемистокл вздохнул, он и сам с тоской только что по­думал об этом. Он подозвал верного раба, перса Сикинна, который много лет жил в его доме и был учителем его

детей:

— Сикинн, ты поедешь с ними в Трезену...



— Нет, нет! — закричала Архиппа.— Ты, Сикинн, пой­дешь со своим господином. Ты будешь охранять его в бою!

Увидев, что лицо Архиппы непреклонно, Фемистокл со­гласился.

— Но сможешь ли ты, Сикинн, воевать с персами? Ты

ведь и сам перс.

— Но разве не персы бросили меня, раненного, на поле битвы, когда еще в ту войну мы пришли сюда с нашим царем Дарием? Они бежали, оставив меня на поругание врагу. Ты меня взял к себе, ты меня вылечил, ты всегда был мне добрым господином. Я умру за тебя по первому твоему

слову!


— Не будем говорить о смерти. Нам не умирать надо,

а побеждать!

На это Фемистоклу никто не ответил. Побеждать! Как поверить в невозможное? Да и верил ли он сам в это?

Фемистокл молчал. Нестерпимая тоска давила сердце. Он поднял глаза к Акрополю, мысленно прощаясь с афинской святыней. Там, за высокими колоннами храма, стоит статуя их богини, одинокая, оставленная...

— Поезжайте, я догоню вас,— сказал он Архиппе.

Он свернул в сторону, поднялся на Акрополь. Хотелось еще — в последний раз! — окинуть взглядом с высоты холма свою родную землю, проститься. Кто знает, придется ли ему вернуться сюда!

Он вошел в храэд, Богиня Афина сурово глядела куда-то поверх его головы.

— Клянусь Зевсом! — вдруг прошептал Фемистокл.— А где же эгида богини?

Золотая эгида, украшавшая грудь богини, исчезла.

«Спрятали жрецы! — решил Фемистокл.— Спрятали для персов!»

Он вошел в маленькую комнату позади святилища. Там было сложено все имущество храма — треножники, светиль­ники, старые расшитые покрывала богини... Фемистокл внимательно осмотрел помещение и не нашел эгиды.

«Значит, унесли с собой...»

В самом углу он заметил ларец. Фемистокл открыл его и отшатнулся в изумлении: ларец был полон золота.

— Так вот что они оставили персам в подарок! — про­бормотал Фемистокл.— Я так и знал... Но нет, не персам пойдет это афинское золото, а пойдет оно в уплату нашему афинскому войску!

Он спрятал ларец под плащом и вышел из храма.

Город затихал, умирал. Только старики, которые были уже не в силах держать меч в руках, стояли на холме Акро­поля и глядели вслед уходящим. Одни могли бы тоже уйти в Трезену, но не ушли вовремя. Другие никуда не могли уйти, потому что были немощны. Теперь они все надеялись и верили, что деревянные стены, о которых говорил оракул,— именно стены Акрополя, хотя они были всего-навсего колючим плетнем. Старики стояли тихие, как дети, и бес­помощно плакали, видя разорение своей древней и славной отчизны.

А в гавани один за другим от берегов Аттикк отходили корабли. Семьи афинян переправлялись на Саламин. За одним из кораблей в пролив бросилась собака — ее хозяин плыл на этом корабле. Она из последних сил спешила за триерой. Никто не думал, что она сможет доплыть до острова. Но собака доплыла, вылезла на берег и, не успев увидеть хозяина, упала мертвой.

Корабли увозили семьи афинян и в Трезенду, прибрежный город Арголиды. Этот город был когда-то населен ионийцами и поэтому был связан с Афинами узами тесной дружбы.

БИТВА ПРИ САЛАМИНЕ

Утром, дождавшись первых лучей своего божества и принеся ему жертву, персидский царь Ксеркс поднялся на скалу и сел на свой золотой трон. Он приготовился наблю­дать битву. Отсюда, с высоты, были хорошо видны и остров Саламин, и проливы, и скалистые островки, торчащие из воды, и эллинский флот, будто маленькое испуганное стадо, загнанное в узкие саламинские проливы... Видны были царю и его величавые тяжелые разукрашенные корабли. Первым в первом ряду стоял большой корабль карийской царицы Артемизии со множеством воинов на борту. Царица Артемизия была его сатрапом.

Ксеркс, окинув взглядом расположение военных сил, презрительно усмехнулся:

— И эти безумцы все-таки хотят сразиться со мной!

Царя, кроме телохранителей, окружали писцы. Он при­казал им внимательно следить за ходом боя и подробно за­писывать все — кто как сражается, кто побеждает, кто уклоняется от битвы. Он хотел знать имена своих героев, а также имена трусов, изменяющих ему.

Фемистокл со своим даром мгновенно осваивать обста­новку увидел, что персы сделали многое, чтобы помочь эллинам. Оки, следуя своему стратегическому плану, раз­бросали флот. Часть кораблей стояла у маленького скали­стого островка Спитталии между Саламином и Пиреем, афиняне называли этот островок бельмом на глазу у Пирея. Часть кораблей отплыла к островку Кеосу, что у Северного выхода из Саламинского пролива. Финикийские корабли стояли в Элевсинской бухте, севернее Саламинского пролива. А ионийские — между Спитталией и Пиреем, у южного выхода того же пролива. Их флот был раздроблен, рассредо­точен. Персы лишились своего численного превосходства, и Фемистокл понял, что наступил тот самый счастливыймомент, который персы сами предоставили эллинам и кото­рый нельзя упустить.

В то время как царь Ксеркс со своего золотого трона прикидывал ход будущего сражения, афинский стратег Фе­мистокл приносил жертву возле корабля Еврибиада. Жертва была угодна богам, это подтверждало ярко вспыхнувшее пламя на жертвеннике. К тому же кто-то в это время чихнул справа от жертвенника, это тоже было счастливой приме­той.
Эллины ободрились — их боги обещали помочь им. И вопреки рассудку у них появились какие-то светлые надежды...

Эллинские корабли выстроились, готовые по первому знаку вступить в бой. Все смотрели на Фемистокла, ждали его команды — ведь это он настаивал на битве при Саламине, и теперь всем уже казалось, что именно он знает, как и когда начать битву.

Фемистокл стоял на палубе своего большого корабля. Он медлил, выжидал, не спуская зорких глаз с персидских кораблей. Но, когда увидел, что персы подошли к проливу, дал команду вступать в бой. Эллинские триеры, дружно взмахнув веслами, ринулись навстречу врагу. И тут же пер­сидские корабли, словно хищные птицы, поджидавшие добычу, напали на них со всех сторон.

Эллины дрогнули, гибель казалась неизбежной. Был страшный момент, когда весла поднялись, чтобы грести к берегу, бежать...

Но тут одна из афинских триер вдруг вырвалась из строя и дерзко напала на вражеский корабль. Корабли столкнулись, триера врезалась железным носом в борт пер­сидского корабля и не могла освободиться. Афиняне, увидев это, бросились на помощь своей триере. Персы, рванувшись им навстречу, влетели в пролив.

Начался бой.

Узкий Саламинский пролив помогал эллинам. Их легкие корабли двигались свободно, увертывались, отходили, на­падали... А персидским кораблям было тесно, они сталки­вались с треском и грохотом, мешали друг другу, то сади­лись на мель, то налетали на подводные скалы. Сражалась только малая часть флота, все персидские корабли не могли войти в пролив и бесполезно стояли в открытом море.

Персы бились отважно, они знали, что сам царь смотрит на них. Но сражались они беспорядочно, суматошно, с оглу­шающим криком, тогда как эллины действовали продуманнои умело. Не так давно они стали моряками, но морские битвы у Артемисия многому научили их.

Один за другим рушились, разваливались, уходили под воду тяжелые персидские корабли. Треск разбиваемых судов, проклятия военачальников, голоса гибнущих людей, умоляющих о пощаде,— все сливалось в протяжный и страшный гул.

Фемистокл в азарте битвы не видел, как стрелы и копья летят в него с высоких вражеских кораблей. Но он видел, он чувствовал, что эллины побеждают, и радость опаля­ла сердце. Однако доверять ли неверному счастью сраже­ний?

Но вот уже расстроенная финикийская флотилия, во­рвавшись в пролив, пытается пробиться к ионийской эскадре, а эллинские корабли бьют финикиян в проливе, разби­вают, топят... А вот эллинская триера гонится за большим персидским кораблем, а тот, убегая, по пути топит свой же корабль.

— Смотри, Фемистокл, это бежит царица Артемизия!

— Смотри, она утопила калиндийский корабль! Топит своих союзников!

Афиняне, разъяренные битвой, преследовали и топили вражеские корабли, которые бестолково бросались то в одну сторону, то в другую, пытаясь отбиваться. Спасшись от ярости афинян, они устремлялись к Фалерской гавани под защиту своих сухопутных войск. Но тут их перехватывали эгинцы и жестоко расправлялись с ними.

Персы наконец начали понимать, что эллины намеренно заманили их в эти узкие проливы и что персидские воена­чальники сделали крупную ошибку. В открытом море они были бы непобедимы, а здесь им просто не дают перевести дыхание.

Персы пришли в отчаяние. И как только начало мерк­нуть солнце и вечерние тени легли на воду, персидский флот всей массой своих кораблей обратился в бегство.

Эллины вернулись к Саламину. Это была неслыханная победа, они еще и сами никак не могли поверить в нее. Уста­лые, но не чувствующие усталости воины вышли на берег. Разгоряченные боем, они долго не могли успокоиться, вспо­минали подробности битвы.

ЦАРЬ ИСПУГАЛСЯ

На острове Саламин в лагере эллинов стояла напряжен­ная тишина. Лагерь спал, не снимая оружия: персы могли напасть в любое время. Финикийские корабли перегородили Саламинский пролив. Ксеркс, раздраженный неудачей, может наброситься с новой яростью. Наученные опытом, персы уже не полезут в узкие проливы, они задумали другое — бросить сюда, на Саламин, сухопутное войско. Эллины умеют сражаться, но их мало... Их так мало по срав­нению с армией персов!

Фемистокл проснулся перед рассветом. Сегодня ему при­снился его маленький сын. Он требовал, чтобы отец достал яблоко, которое красным шариком висело на верхушке дерева.

«Я не могу достать яблоко,— говорил ему Фемистокл.— Не могу, видишь?»

«А ты протяни руку подальше и достанешь,— отвечал сын.— Я хочу это яблоко!»

Фемистокл тянулся, карабкался на дерево, ветки обла­мывались под его тяжестью...

«Так достал я это яблоко или не достал? — пытался он вспомнить.— Как же так? Надо было достать!»

Он вздохнул, закрыв глаза. Мучительно, неодолимо за­хотелось увидеть своих — и детей и Архиппу. Как-то они там? Придется ли им встретиться в жизни?

В его ушах еще звенел голосок сына: «Достань мне это яблоко!» Он улыбнулся мальчику, будто видел его перед собой. Как-то, замученный его своенравием и в то же время гордясь упорством его характера, Фемистокл сказал: «Мой сын — самый могущественный человек в -Афинах. Я власт­вую над Афинами, а он властвует надо мной!»

Фемистокл встал и вышел из палатки. На крыше храма, что стоял над морем у южной оконечности острова, алели окрашенные зарей черепицы. В лагере слышалось неясное движение, там и сям загорались костры.

Фемистокл поднялся на холм посмотреть, как подвигается плотина, которую устанавливают персы. Тяжелые темные корабли стояли сплошной стеной поперек пролива. Отсюда персы полезут на Саламин...

Вдруг в голубом серебре моря возникла черная триера. Она неслась от берегов Аттики. Фемистокл поспешил в ла­герь — видно, есть какие-то новости. Афиняне встретили его восклицанием:

— Персидский флот ушел из Фалер!

— Бежал ночью!

— И царь?

— Нет. Только корабли! Явился вестник от Еврибиада:

— Фемистокл, Еврибиад зовет тебя!

Военачальники быстро собрались к Еврибиаду, возбуж­денные, недоумевающие: почему персы вдруг побежали?

Решение было принято тут же: в погоню за персидскими кораблями!

Эллинские корабли всей стаей поспешно бросились до­гонять персов. Но у Кикладских островов они потеряли персов из виду.

Еврибиад направил свой корабль к острову Андросу и вышел на берег. Вслед за ним вышли на берег и все воена­чальники. Фемистокл, возбужденный погоней, гневно бра­нился вполголоса. Когда надо догонять и уничтожать врага, проклятый спартанец Еврибиад останавливает флот! Сколько еще терпеть это спартанское верховенство?..

Еврибиад тут же, на Андросе, открыл военный совет. Как им поступить сейчас?

— Я за то, чтобы преследовать персов! — нетерпеливо сказал Фемистокл.— Пройти между островами к Геллеспон­ту и разрушить их мосты!

Афинские военачальники дружно поддержали его. Но их пылкие речи встретили холодное сопротивление Еври­биада.

— Я не согласен с тобой, Фемистокл,— сказал он.— Раз­рушив мосты на Геллеспонте, мы навлечем на Элладу вели­чайшую беду. Ведь если персидский царь будет отрезан от Азии и останется здесь, то он, конечно, не станет бездей­ствовать. Он перейдет к нападению, и может случиться, что он покорит всю Элладу, город за городом, народ за народом. Поэтому не разрушать мы должны мосты, уже существую­щие, но, если бы была возможность, мы бы должны построить еще один мост, чтобы царь как можно скорей ушел из Эллады!

Фемистокл пытался возражать. Но все союзные воена­чальники поддержали Бврибиада, и Фемистокл понял, что будет так, как решил Еврибиад. Покоряться чужому реше­нию трудно. Но, немного остыв, Фемистокл подумал, что, пожалуй, на этот раз Еврибиад прав.

— Ну что ж,— сказал Фемистокл,— раз такое решение кажется полезным, надо найти средство заставить царя поскорее убраться отсюда, пока он не бросился на Сала-мин.

«И я, кажется, это средство знаю»,— добавил он мыс­ленно.

Фемистокл ушел в свою палатку и велел прислать к нему Сикинна. Сикинн явился немедленно.

— Господин, я здесь.

Фемистокл пристально поглядел в его темные, предан­ные глаза.

— Ты по-прежнему верен мне?

— Я всегда верен тебе, господин, и моей доброй госпоже Архиппе.

— Ты по-прежнему умеешь молчать?

— Я буду молчать, если даже меня распнут.

— Возьми быстроходную триеру и плыви в Фалер. Пусть все останутся на триере, а ты сойди. Проберись в глубь стра­ны, к царю Ксерксу. Ты уже был у него, и теперь тебе это будет нетрудно сделать.

— Я это сделаю.

— Когда ты проберешься к царю, скажи ему вот что: «Меня послал Фемистокл, сын Неокла, военачальник афи­нян, самый мудрый и доблестный человек среди союзников. Он, афинянин Фемистокл, желая оказать тебе услугу, отго­ворил эллинов преследовать твои корабли и разрушить мосты на Геллеспонте. Отныне ты можешь совершенно спокойно возвратиться домой». И от себя добавь — пусть он поспешит, пока эллины не передумали.

— Господин, можно ли мне задать тебе вопрос?

— Задавай.

— Господин, ты и в самом деле хочешь оказать услугу персидскому царю?

— Конечно, нет. Услуга эта — эллинам. Нам нужно по­скорей спровадить перса. Напугай его!

Сикинн исчез. Фемистокл, выйдя на берег, смотрел, как быстроходная триера уходила в море, черная скорлупка среди искристых лазурных волн.

Сикинну и на этот раз удалось выполнить приказ Феми-

стокла.


— Царь выслушал меня очень внимательно,— рассказы­вал Фемистоклу перс,— и он испугался! Он испугался, что мосты будут разрушены. Теперь он сразу побежит из Эл­лады.

Фемистокл кивнул головой:

— Это хорошо.

Вскоре стало известно, что персидская армия тронулась в обратный путь к Геллеспонту. Царь спешил, страх под­гонял его, страх, что не успеет перейти по мосту, страх, что эллины нападут на него в дороге и задержат здесь. Мардо-ний взял у царя самых лучших персидских воинов и остался с ними в Фессалии, чтобы снова завоевывать Элладу. За ца­рем же следовали остатки его армии, воины шли кое-как, вразброд, измученные, павшие духом. Шли, разделившись на племена, так же, как ходили в сражение. Только никто уже не заботился о том, чтобы держать строй и сохранять воинскую выправку. Одежды их износились, выцвели, про­питались пылью, украшения растерялись в боях...

И чем дальше двигалось войско, тем бедственней стано­вился путь. Персы шли по разграбленной, опустошенной стране, которую сами же разграбили и опустошили. Они на­брасывались на все съестное, что находили в городах и селах; дочиста выгребали запасы — хлеб, оливки... Убивали скот.

Жители бежали от них, унося все, что могли унести. В армии начался голод. Персы ели траву, лишь бы что-то взять в рот, жевали кору с деревьев, древесные листья... И падали в дороге от истощения.

Но Ксеркс, мрачный и раздраженный, требовал только одного — погонять коней. Колесница его, почти не останав­ливаясь по целым дням, грохотала на неровных, камени­стых дорогах. Он так спешил, что даже на ночь не снимал туго застегнутого пояса.

— Скорей! Скорей к Геллеспонту и за Геллеспонт!

И военачальники, торопя войско, погоняли воинов

бичами.


Вскоре измученную, голодную персидскую армию на­стигло еще более страшное бедствие — появилась чума. Царь с ужасом отмахивался от черных вестей. Он мчался еще быстрее, спеша достигнуть Геллеспонта. Его колесница гро­хотала по дорогам не только днем, но и ночью. Царь стремительно убегал, теряя войско на всем протяжении пути.

Ворвавшись в Пеонию, царь потребовал священную колесницу, которую он оставил здесь, когда входил в Элладу.

— У нас нет твоей колесницы! — ответили ему пеоний-цы.— Ее украли фракийцы, что живут у Стримона!

Царь скрипнул зубами. До чего дошло! У него, у власти­теля половины вселенной, воруют драгоценную колесницу и не боятся сообщать ему об этом! Нет, скорее к Геллеспонту и за Геллеспонт!

На сорок пятый день Ксеркс наконец увидел синюю воду пролива. Из последних сил мчались его лошади к переправе, к мосту, к спасению...

Но, разогнавшись, остановились на берегу. Мостов не было, лишь обрывки веревок висели над водой.

— Как! Эллины успели разрушить мосты?

— Нет, царь,— ответили ему персидские моряки, кото­рые раньше его прибыли на Геллеспонт,— мосты разметала буря.

— Опять! Тогда — на корабли! Немедленно!

Ксеркс вошел в город Абдеры, фракийский город, стояв­ший на берегу. Жители Абдер встретили его как своего властителя. И только здесь, почувствовав себя в безопасности, царь впервые за все сорок пять дней пути свободно вздохнул и снял с себя пояс.

В Абдерах с войском случилась другая беда. Наголо­давшиеся воины набрасывались на еду и теперь умирали от избытка пищи. Но царя это не трогало — он уже в без­опасности! Правители Абдер были щедры, почтительны, красноречивы в изъявлении дружбы. Здесь Ксеркс снова ощутил себя владыкой, сжатая страхом душа его воспря­нула.

В память своего пребывания и в знак дружбы царь по­дарил правителям города золотой акинак и свою расшитую золотом тиару. И, взойдя на корабль, переправился на азиат­скую сторону, в Абидос. Отсюда лежала прямая царская дорога в Сарды.



Царь был счастлив. Поход в Элладу был страшным сном. Слава богам, этот сон кончился.


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница