Гео Виденгрен


Проповедническая литература



страница3/3
Дата10.07.2016
Размер0.66 Mb.
1   2   3

6. Проповедническая литература

Манихеи были превосходными и в высшей степени популярными проповедниками. Среди турфанских находок встречаются также фрагменты жизнеописания Будды, которое под названием "Варлаам и Иоасаф" стало одним из самых читаемых романов в христианском средневековье. В текстах на уйгурском языке выступают формы имени Бодхисаф или Бодхасаф, которые восходят к первоначальной форме Бодхисаттва. В IX столетии у арабских авторов появляется имя Иудасаф, переходная форма, из которой в конце концов появилась христианская форма Иоасаф. Таким образом, манихеи в своих проповедях использовали Житие Будды в том виде, в котором эта легенда была представлена на начальных этапах своего развития, чтобы донести заимствованные оттуда поучительные примеры, используя их как повод для вставок-размышлений в адресованных мирянам миссионерских выступлениях. При этом, следуя традиции Мани, они нисколько не боялись перенимать довольно грубые или даже тошнотворные мотивы.

В манихейских текстах как на тюркском, так и на иранском языке, кроме того, обнаруживается большое количество рассказов, в основе которых лежат материалы не-манихейского происхождения. Некоторые из них обыгрывают древние фольклорные сюжеты, как, например, тот рассказ, который носит название "Слезы матери". В нем мать говорит: "Я до сих пор не знала, что я убиваю духовного (сына), когда оплакиваю телесного сына. Потому с этой поры я не буду больше плакать, чтобы не убить его" (М 45).

В русской обработке того же самого мотива рассказывается, что мать, дочь которой умерла, плакала три дня и три ночи. На третью ночь во сне она увидела, как ее дочь идет к ней с кружкой в руке. На вопрос матери, что означает кружка, дочь отвечает, что она собрала туда слезы матери, и что она наполнилась до краев. "Не плачь больше, — говорит дочь, — ибо иначе прольются твои слезы, которых слишком много, через край на землю, и мне станет плохо в другом мире. Но сейчас мне хорошо".

Очевидно, что манихейское использование этого мотива тесно связано с зороастрийским отвращением к оплакиванию умерших, которое было широко распространено именно в восточном Иране.

Однако мы встречаем и просто анекдотические и сказочные мотивы, примером может служить известная история о купце, торговавшем жемчугом. Известнейшую редакцию этой истории мы обнаруживаем у ара-боязычного писателя иранского происхождения Ибн Мукаффы. Здесь она выглядит следующим образом:

У купца было множество дорогих драгоценных камней. Чтобы вставить их в оправу, он на день нанял одного человека за сто золотых и пошел с ним к своему жилищу. Когда рабочий уселся в доме, там как раз стояла лютня, и рабочий направил на нее свой взор. На вопрос купца, умеет ли он играть на лютне, он ответил: "Да, поистине умею". Ибо он действительно был искушен в этом искусстве. "Так возьми ее",— сказал тот. Тогда он взял ее и искусно играл перед купцом целый день прекрасные мелодии, так что тот оставил открытым свой сундук с драгоценными камнями и от удовольствия только махал в такт рукой и кивал головой. Вечером рабочий сказал ему: "А теперь дай мне мою плату", и, когда тот сказал: "А ты сделал что-либо, чтобы заслужить плату?", он ответил: "Ты же нанял меня, и я сделал то, что ты мне приказал сделать". И так он наседал на него, пока не получил сто золотых без изъятия, в то время как драгоценные камни остались без оправы.

В манихейском согдийском тексте (BSOAS XI, s. 466f.) этот рассказ, очевидно, из весьма популярного в свое время, превратился в аллегорию; ибо манихеи были склонны придавать притчам вид длинных аллегорий.



7. Псалмы Фомы

В коптских псалмах Фомы, содержащих многочисленные переработки мандейских текстов, мы находим следующее место, в котором изображается, как силы тьмы подготавливают свое нападение на мир света. Внимание мира света обращено на предводителя злого воинства:

Один из сынов света
взглянул с вышины и увидел его.
Он сказал своим братьям, "богатствам" (= Утрам)
"О, братья мои, сыны света,
в которых нет ни ущерба, ни уменьшения
Я взглянул в глубину,
я видел злого, сына зла.
Я видел злого, сына зла,
желающего начать воину.
Я видел пять его товарищей
и двенадцать его слуг
Я видел разбитый шатер,
огонь разожжен в его середине...
Я видел их ужасное оружие,
готовое вести войну..
Тот, кто мал среди тех в вышине выступил вперед,
он вооружился и препоясался.
Он побежал и бросился в глубину,
он побежал, он вошел в се середину, чтобы вести
войну с ними.
Он смутил сына зла
и его шесть товарищей и двенадцать слуг.

(Psalm-Book, II, s 204, 7-19,23-29)

Мандейская основа этого описания выявляется не только из формальных литературных фактов — например, мы обнаруживаем выражение "богатство", что соответствует мандейскому термину Утро, обозначающему небесное сияющее существо, далее так называемое "сцепление", которое столь характерно для мандейской поэзии и которое проявляется здесь в особенности в строчках 11 — 13, 24—26, но вытекает и из содержательных критериев. Так, мандейская окраска описания становится совершенно очевидна, если мы приведем для сравнения отрывок из Гинзы:

Когда я пребывал в доме жизни,


увидел я мятежника,
увидел врата тьмы,
увидел глубину, всю тьму,
увидел губителя
и господина темного обиталища,
увидел поля,
погребенные во тьме,
увидел врата пламени,
как они горели и пылали...
Я увидел злых мятежников,
как они были облачены оружием зла,
облачены оружием зла
и замышляют злое против страны света.

(Ginza,s. 70, 32-71,32)



"Мятежники" — это обозначение злых существ, которое часто встречается и в манихейской литературе. С другой стороны, в мандейских текстах мы часто обнаруживаем такие выражения, как товарищи, помощники и слуги, а также препоясывание. То, что спаситель, прежде чем броситься в глубину, чтобы начать битву с предводителем злых сил, вооружается и препоясывается, является чертой, проявляющейся как в манихейских, так и в мандейских текстах (ср., например, Ginza, s. 295, 17).

VII. Манихейское искусство.
1. Мани и манихейское искусство
Мани был эстетически развитым человеком. Он любил музыку и живопись и ценил их настолько высоко, что его последователи, как рассказывает Августин (De moribus manichaeorum II, V 16), возводили музыку к божественному первоисточнику. И все же наибольшую роль для потомков сыграли успехи Мани как художника. Как мы уже видели, Мани придавал в помощь посылаемым им миссионерам как писцов, так и художников. По его собственным словам, картины, которыми украшались его писания, должны были дополнять обучение для образованных людей и подкреплять откровение для необразованных (S. Ephraim's Prose Refutations, s. XCIII). Справедливо подчеркивали, что Мани при иллюстрации своих ученых трактатов следовал традиции, выработанной в гностических кругах. Мандейские рукописи иногда, как, например, Диван Абатур, украшаются рисунками, служащими для того, чтобы сделать более наглядным их содержание Так, мы располагаем так называемым мандейским диваном картин. Коптские гностические сочинения также в определенных случаях иллюстрированы, например, книги Иеу. Среди симониан (Иринеи, Adv. Haeret 123,4, Епифании, Haer XXI 3) и карпократиан (Ириней, I 25, 5, Епифаний, XXVII 6) господствовала та же самая практика.
К сожалению, мы знаем об искусстве религиозной миниатюры в Сирии и Армении древнейших времен очень немногое Если здесь обнаруживаются иллюстрированные Евангелия, то мы обнаруживаем в них изобразительную традицию совершенно другого рода, чем традиция, представленная манихейским искусством. Мани и его искусство следует понимать, всегда имея в виду господствовавшую в Месопотамии в третьем столетии от Рождества Христова парфянско-сирийскую культуру. Настенные изображения из Дура-Европоса и из горного замка Кух-и Кваджа в восточном Иране сообщают нам определенное представление о типе тогдашних парфянских фресок Однако о миниатюрах, традицию которых, по нашим представлениям, должен был бы продолжать Мани, мы ничего не знаем из аутентичных источников Только косвенным путем мы в состоянии прийти к определенным выводам В любом случае ясно, что художественный круг, к которому принадлежал Мани, является тем же, который в современных исследованиях обычно называют "парфянским койне".
Как эллинистическая литература, так и вслед за ней эллинистическо-иудеиская литература отчасти была доступна читателям в иллюстрированных рукописях, часто чрезвычайно роскошных. Эти миниатюры стали прообразом для фресочного искусства того времени. Так как евреи были в Месопотамии весьма многочисленны и по большей части также состоятельны, следует предположить, что среди них дорогие иллюстрированные рукописи не были редкостью. Поэтому Мани, скорее всего, заимствовал частью от них, частью от населения Месопотамии, испытавшего влияние эллинистической культуры, обычай распространять особенно важные произведения в роскошно оформленных, иллюстрированных свитках и книгах Заимствовали ли этот обычай уже к тому времени, к началу третьего столетия, христиане, неизвестно. Учитывая гностическую традицию Мани, естественно, возможно также, что на него повлияла и уже упомянутая гностическая практика. В восточных источниках однозначно утверждается, что Мани сам был превосходным художником, и мы располагаем его собственными словами, судя по которым, он считал преимуществом своей религии перед религиями прежними то, что он представлял свое учение также и в легко понятной форме картины. А именно он говорит
"Ибо все апостолы, мои братья, которые приходили до

меня,


[они не записывали] свою мудрость, как ее записал я,

[и не] отображали свою мудрость в картине,



как ее [отобразил я]"
(Kephalaia, Кар. CLIV 2)
Под именем "Мани, художник", основатель манихейскои религии в действительности продолжает свое существование в новоперсидской традиции, и писатель-историк Мирхонд сообщает нам рассказ, который повествует о том, что происходило, когда Мани писал свой большой иллюстрированный труд Ардаханг: "Он постоянно странствовал в восточных областях. Передают, что он достиг горы, в которой была пещера, которая обладала необходимыми удобствами, освежающим воздухом и в которой, к тому же, бил ключ. В этой пещере был только один-единственный вход. Туда, в эту пещеру, доставил он, не замеченный людьми, пропитание на год и говорил перед своими учениками. "Я отправлюсь на небеса, и мое пребывание в небесных просторах растянется на год; через год я спущусь с небес на землю и принесу вам весть от Бога". И людям сказал он: "К началу второго года ждите меня точно на таком-то и таком-то месте, неподалеку от пещеры". После этого предупреждения он исчез с людских глаз, пошел в упомянутую пещеру и целый год занимался рисованием. На одну доску нанес он чудесные рисунки и назвал эту табличку "Ардаханг Мани". После годового поста вновь явился он перед людьми вблизи этой пещеры и держал в руке упомянутую доску, разрисованную чудесными картинами, изукрашенную разнообразными рисунками. Тот, кто видел ее, говорил: "Тысячи рисунков произвел мир, но такое художество у нас еще не встречалось". Когда люди застыли перед этой дощечкой в безмолвном удивлении, Мани объявил: "Ее я принес сюда с небес, чтобы она послужила моим пророческим чудом". Тогда люди приняли его религию". (Мирхонд, История Сасанидов, s. 189f. — Kessler, Mani, s. 337f.)
Этот рассказ без труда вписывается в широкий контекст: снизошедший с небес апостол приносит записанное откровение, которое он при своем путешествии на небеса получил от самого Бога. Здесь прежде всего интересно указание, что это небесное послание было снабжено картинами, конечно же, единственными в своем роде!
Начало фресковой живописи один восточный источник, тюркского происхождения, также возводит к Мани. Здесь говорится, что в месте под названием Чигиль было святилище, которое Мани украсил картинами. Кроме того, восточные авторы соревнуются в восхвалении способностей Мани как художника. Так, Абул Маали говорит о Мани в своей знаменитой истории религий:
"Этот человек был мастером в искусстве живописи... Как рассказывают, он нарисовал на куске белого шелка росчерк таким образом, что можно было растянуть этот кусок шелковой ткани по ниткам, а этот росчерк остался бы невидимым". (Абу-л Маали, s. 189, = Kessler, Mani, s. 371)
И Мирхонд сообщает об искусстве Мани следующее:
"Мани как художник не имел себе равных, так что он, как говорят, мог описать своим пальцем круг размером в пять локтей, и, если проверяли циркулем, не могли найти никакой несимметричности ни в одной части окружности". (Мирхонд, История Сасанидов, s. 189 = Kessler, Mani, s. 380.)
2. Манихейская книга
Для тщательного оформления, которое манихеи придавали своим книгам, типична также тесная взаимосвязь между письмом и иллюстрацией. В качестве знаков интерпункции они использовали частью черные точки, окаймленные овалами карминного и ярко-красного цвета, частью красивые, разноцветные цветы. Уже по этим знакам интерпункции можно с первого взгляда опознать манихейскую рукопись. Начальные буквы писались в большом формате и были оформлены с особенной тщательностью, обрамлены листьями, цветами и завитками.
Манихеи также продолжили каллиграфическую традицию, которой столь прославился Восток. Однако в противоположность мусульманским каллиграфам, они не заходили в украшении письма так далеко, что отдельные буквы сливаются с декоративными элементами. У них письмо всегда читаемо, даже в заглавиях. Достаточно только сравнить страницу из манихейской рукописи с образчиком куфийского письма, чтобы сразу же заметить разницу. Несмотря на это, манихейские заголовки все же, по всей видимости, порой предвосхищают позднейшее развитие.
Следует добавить, что хотя коптские рукописи написаны очень тщательно и красиво, однако, насколько мне известно, не было найдено ни одной иллюстрированной рукописи или книги, украшенной декорациями.
Манихейские книги, напротив, отличались не только прекрасной каллиграфией и прекрасными иллюстрациями, — они были великолепно оформлены во всех отношениях. Ученый и остроумный писатель аль-Гахиз (ум. 859 г.) рассказывает: "Ибрахим аль-Синди однажды сказал мне: "Я хотел бы, чтобы зиндики не были столь падки на то, чтобы отдавать большие деньги за чистую белую бумагу и за употребление блестящих черных чернил, и чтобы они не придавали столь большого значения каллиграфии, а каллиграфы менее поощрялись к усердию. Ибо, воистину, никакая бумага, какую я когда-либо видел, не сравнится с бумагой, на которой написаны их книги, и никакая каллиграфия с той, которая применяется в них". (Kessler, Mani, s. 366.)
И Августин говорит о больших и дорогих рукописях манихеев (Contra Faustum XI1I 6 и 18). Стоимость этих рукописей и книг была столь высокой прежде всего из-за толстого слоя сусального золота, которое применялось для обрамляющих текст миниатюр.
Благодаря раскопкам и археологическим открытиям в Центральной Азии в начале нашего столетия было обнаружено много рукописей и книг, — к сожалению, лишь незначительный и сильно пострадавший остаток огромных библиотек, которые когда-то существовали в этих местах.
То, чем мы сегодня располагаем, найдено прежде всего на земле тюркского народа уйгуров. Тому, что манихейские книги и рукописи сохранились для потомков именно в этой местности, главным образом способствовали два обстоятельства, статус манихейства как государственной религии в уйгурском государстве (ср. ниже с. 197) и сухой климат Центральной Азии. Тот факт, что манихейство являлось государственной религией в государстве уйгуров, также в определенной степени объясняет оформление этих книг, необычайно дорогое даже для манихеев Дорогие материалы и высокие гонорары художников и каллиграфов дают основания считать вероятным, что манихейское книжное искусство и искусство миниатюры в основном процветало при царском дворе. С этим согласуется также и то, что манихейство в действительности повсюду, насколько возможно, стремилось к установлению связей с высшими слоями общества. Среди уйгуров в ходу были различные виды книг. Однажды при раскопках были обнаружены свитки, свернутые на палке. Затем, еще использовали нечто вроде складной книги, когда длинные полоски бумаги складывались гармошкой, причем, как правило, текст наносился только на одну сторону бумаги Также мы встречаем типично индийскую книгу потхи, связку листов из различных материалов, таких как березовая кора, пальмовые листья или бумага. Листы разрезались на части одинаковой величины и складывались в стопки между двумя несколько большими по размерам деревянными дощечками. Эти дощечки были просверлены с левой стороны в одном или двух местах, и через отверстия был пропущен шнур, который затем несколько раз обматывался вокруг стопки. Наконец, находят и западный тип книг, сшитых и снабженных переплетом. Из всех этих типов книг манихеи, по всей видимости, вообще не пользовались складными книгами, очень редко потхи, несколько чаще свитками, но прежде всего обычными европейскими книгами. Таким образом, в этом случае у манихеев западная традиция победила восточную.
В качестве писчих материалов мы находим как шелк, так и кожу, и бумагу. Кожу использовали частью в виде пергамента, частью как мягкую кожу. Шелк на протяжении парфянского и сасанидского периодов употреблялся, скорее всего, только в высшем обществе. Так, на шелке выполнялись официальные царские послания. На западе Августин, по всей видимости, имел в основном дело с пергаментными рукописями, так как он говорит о "omnes illas membranas elegantes (всех этих изящных пергаментах)" (Contra FaustumXIII 18).
Бумага делалась из рами, "китайской крапивы", или (реже) из пеньки, но, скорее всего, не из хлопка. Массовое производство бумаги считают необходимым атрибутом буддийской пропаганды в восточном Иране и Центральной Азии и, кроме того, полагают, "что согдийцы как в Согде, так и в восточном Иране сначала производили настоящую бумагу в довольно больших количествах" (Ле Кок).
Некоторые из манихейских книг могут восходить к VI или VII векам, однако наибольшее число находок следует относить к VIII и IX векам. Таким образом, не было обнаружено ни одного автографа Мани. Однако слова учителя, по всей видимости, передавались с величайшей тщательностью.
По большей части писали черными чернилами или тушью, которые, впрочем, скорее всего, были великолепного качества, так как они столетиями сопротивлялись влажности и воде. В качестве орудий письма использовались как стило из тростника, так и кисточки, последние в особенности у согдийцев и уйгуров.
К расположению текста относились с такой же тщательностью. Либо заполняли все пространство книжного листа сплошным текстом, либо разделяли текст на две или более колонки.
Название, по всей видимости, всегда писалось более ярким цветом наверху всех страниц, которые были заняты соответствующим сочинением. Цветы и украшения, которые часто окружают заголовок, выдерживаются тогда в той же цветовой гамме, прерываясь точками и штрихами, нарисованными в контрастирующем цвете.
Можно было придать пространству, заполненному текстом, разнообразие и тем, что между строк, написанных черным, вставлялось несколько строк, написанных другим, по большей части ярко-красным, цветом. Существовали и совершенно полихромные рукописные листы, в которых двенадцать строк текста разделялось на две колонки по шесть строк, написанных в симметричном порядке соответствующим цветом.
Книга, исполненная по европейскому типу, зачастую снабжалась дорогим переплетом. Края переплета могли быть даже инкрустированы пластинами из слоновой кости; бывало также, что края покрывались кожей или пергаментом, украшенными орнаментом. Переплет состоял из картона, покрытого толстым листовым золотом и обложенного черепахой.
И хотя так называемое Евангелие Раббулы 586 года отличалось богатством украшений, в общем, манихейские книги в этом отношении намного превосходили современные им христианские и мусульманские книги.
3. Живопись
Большое значение имеют также картины, заново открытые в пещерах. Сюда относятся, среди прочего, картина из пещеры под Базакликом, на которой изображено дерево с тремя стволами, корнями погруженное в небольшой, по всей видимости, круглый бассейн. На картине можно заметить едва различимые знаки уйгурского письма. Каждый из трех стволов разделяется, чтобы произвести две раздваивающиеся ветви. На дереве видны большие, неловко нарисованные листья. Вся композиция с ее бедным колоритом в серых и коричневых тонах несколько оживляется только необычно большими оранжевыми цветами в форме круглых столов. Три больших грозди свисают с каждой стороны дерева.
Характерный вид этого дерева, большие листья, мощные цветы, тяжелые гроздья напоминают, как очень верно было подчеркнуто, о священном древе манихейских миниатюр. Только на манихейских миниатюрах на священном древе изображаются такие особенные цветы и такие гигантские грозди. Характерная форма древа находит свои параллели в буддийском искусстве, из которого манихейские художники, возможно, и позаимствовали этот мотив.
Другие, интересные по своему содержанию картины, показывают нам манихейских избранных, какими они были в Центральной Азии. Здесь прежде всего следует упомянуть большую настенную роспись из Кучи. Там изображен священник высшего ранга в своеобразном головном уборе, который, очевидно, был типичным для избранных. Голова его окружена ореолом, состоящим из солнечного диска и охватывающего его серпа полумесяца. Так как Мани почитался среди уйгуров как kun ai ta ngri, "Бог-Солнце-Луна", едва ли можно сомневаться, что здесь изображен сам учитель — естественно, очень наивно и условно, так как Мани выглядит здесь не иранцем, а уроженцем Восточной Азии. Другие фигуры нарисованы гораздо мельче, что в согласии с художественной условностью означает, что они не столь значительны, как большая фигура. То, что они изображены рядами, расположенными один над другим, должно замещать отсутствующую перспективу и следует понимать таким образом, что самый нижний ряд ближе всего к наблюдателю, затем второй, затем третий.
Противоположность восточно-азиатскому типу основателя манихейства представляют два портрета манихейских избранных, также из Кучи. Здесь черты лица носят явственный западно-азиатский характер.
Стиль и манера изображения миниатюр сходны с настенными росписями, так что Ле Кок имел полное право сказать: "Настенные росписи — это просто увеличенные миниатюры или же миниатюры — это уменьшенные росписи". Так как мы уже видели, что как в эллинистической, так и в иудейской области прообразом для фресок являлась миниатюра, то же отношение, возможно, соблюдалось и в манихейском искусстве.
4. Воздействие манихейского искусства на последующую традицию
В мусульманской миниатюре присутствуют некоторые, очевидно, христианские мотивы. Среди них есть картина, которая — как можно было бы подумать — изображает Адама и Еву в райском саду. Если рассматривать эту сцену, можно было бы предположить, что видишь Бога-Отца, прогуливаюшегося в саду с Адамом и Евой и ведущего с ними беседу. Однако манускрипт, иллюстрацией к которому служит эта миниатюра, не содержит никаких сообщений об иудейской или христианской религии, а миниатюра освещает зороастрийский мифологический рассказ о первой паре людей, Машъя и Машъенаг, которые 50 лет счастливо жили без еды и питья. Однако затем в облике почтенного старца им явился Ахриман и уговорил их съесть плоды с дерева. Он даже сам подал им пример, и как только он съел плод, он превратился в прекрасного юношу. Такой легенды никогда не существовало в христианской религии, и, если мы присмотримся ближе, мы откроем, что Ахриман держит в руке плод граната, в то время как у Евы мы видим обычное яблоко. Китайская стилизация ландшафта также указывает на восточное происхождение этого иконографического мотива. Таким образом, представляется невозможным, чтобы эта миниатюра могла иметь истоки в христианском искусстве, как невозможно и то, что за ней стоит мусульманская художественная традиция, так как подобный мотив отсутствует и в ней.
Другая картина на христианский сюжет, где отсутствует традиционная христианская форма, — это миниатюра, изображающая крещение Христа. На ней представлен центральноазиатский антропологический тип; необычайно большие сапоги, идентичные изображенным на миниатюре, обнаруживают в Туркестане. Голубь, парящий над сценой, кажется сделанным из латуни. Ни христианское, ни мусульманское искусство не могут быть прообразами этого изображения. Поразительно также то, что Иисус, в отличие от христианского искусства, крестится нагим. Однако так как Иисус в мани-хейской системе занимает, как мы видели, особое положение, манихейские художники должны были выработать свою особую традицию, если было необходимо изобразить на картине отдельные эпизоды из евангельских преданий о жизни Иисуса. Достоверность этому предположению придает тот факт, что в данном случае перед нами картина, которая несет на себе отпечаток манихейского искусства. Таково мнение сэра Томаса Арнольдса, чью теорию мы изложили здесь. Он приводит также другие примеры того, что иконографические мотивы и художественные образы, так же, как и определенные орнаменты, перешли из манихейской миниатюры в мусульманскую. В своей аргументации он особенно настойчиво подчеркивает, что мусульманское искусство было лишено собственной традиции в области живописи. Мусульманский художник должен был опираться либо на византийско-сирийскую, то есть христианскую, либо на манихейскую традицию. Критерием, который показывает, что происхождение мусульманской миниатюры с ветхо- и новозаветными мотивами следует искать вне христианского искусства, является следующее обстоятельство, говорит Арнольдс: если трактовка мотива настолько чужда христианской традиции, то в этом случае мы должны предполагать посредничество со стороны манихейства. Конечно, манихейское искусство, со своей стороны, много способствовало тому, что парфянско-сасанидская художественная традиция еще долго существовала в мусульманском искусстве.


bdn-steiner.ru




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница