Фонарик на пристани




Скачать 143.24 Kb.
Дата11.07.2016
Размер143.24 Kb.


Александр Абрамов

a-abramov6@yandex.ru

8(916)701-13-73



ФОНАРИК НА ПРИСТАНИ

Пьеса в одном действии


Пристань там, где любим мы.

Пристань там, где любят нас.

От сумы да от тюрьмы.

Miserere. Бог подаст.

А. Абрамов

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Режиссёр45 лет.

Критик23 года, заикается.

Действие происходит в театре после спектакля. Наши дни.

I

Фойе театра. Закрытые двери в зрительный зал. Несколько секунд длится молчание, затем - бурные аплодисменты зрителей. Из зрительного зала выходит Режиссёр. На нём белая рубашка с расстёгнутым воротником и чёрный костюм. В руке у Режиссёра длинный чёрный фонарик. Режиссёр не спеша идёт по фойе.

Из зрительного зала выходит Критик. Он догоняет Режиссёра.
Критик. Здравствуйте.

Режиссёр (с интересом смотрит на Критика). Добрый вечер.

Критик. Вы прочли мою рецензию на ваш спектакль?

Режиссёр. Да, я прочёл. В вашей рецензии есть над чем подумать. Я очень рад, что мы встретились, господин Критик. Если вы не очень спешите, мы могли бы поговорить у меня в кабинете.

Критик (взволнованно). Да, конечно.
Идут в кабинет Режиссёра.

II
Кабинет Режиссёра.
Режиссёр. Садитесь, пожалуйста.

Критик. Благодарю вас.


Критик садится на стул. Режиссёр садится на стул.
Режиссёр. В последнем абзаце рецензии вы пишете, что, закончив спектакль, я встал, поклонился гремевшим со всех сторон аплодисментам и в наступившей затем тишине произнёс: "Гоголь - это загадка, которая делает Россию неуловимой для иных умов. Но и сама Россия будет биться над этой загадкой всегда, а отгадать так и не сможет. Гоголь - такая же загадка для России, как и Россия - для Гоголя". Вы правы, господин критик. Я поставил свой спектакль именно об этом. А вы точными словами передали то, что я выразил спектаклем. А дальше вы добавляете, что я скромно вышел из зала и исчез в длинном коридоре, чтобы вскоре снова вернуться и бродить там, где у меня будет только фонарик, а по углам и вокруг - мрак, мрак, мрак. Но ведь описанной вами мизансцены, когда я подытоживаю спектакль вышесказанными словами, на самом деле нет. Вы придумали её.
Критик. Да, придумал. И это самое главное. Почему-то считается, что придумывать нужно только в спектакле, а в критике – нет. Если не придумывать, кому тогда будет интересна критика, равно как и спектакль. Ведь мы оба с вами – режиссёры. Вы - режиссёр спектакля по пьесе, а я - режиссёр рецензии по вашему спектаклю. Для того чтобы осмыслить пространство сцены, вам нужна пьеса; а мне нужен ваш спектакль, чтобы осмыслить пространство белого листа. У нас разные площадки, а вот осмысление их одинаковое - динамическое и словесное.
Режиссёр. Это очень интересная точка зрения. Действительно, в вашей работе помимо слов есть и динамика. Взять хотя бы эту последнюю мизансцену с моим участием. Большинство рецензий на мои спектакли были написаны блёкло. Критики не могли и на шаг отступить от того, что я сделал, и ограничивались лишь сухим описанием увиденного. Как стенографисты.
Критик. Я бы сказал - стенокритисты.
Режиссёр. Пожалуй, да. А вот подумать вместе со мной, или, что ещё важнее, заставить меня самого задуматься над чем-то новым, на это были способны немногие. Среди них - Павел Акулов. Его ещё Юрий Петрович Любимов ценил. Жаль Пашу, он погиб. Очень талантливый парень был. А теперь вот появились вы. Прочтя рецензию, я всерьёз задумался, а не вставить ли созданную вами мизансцену в спектакль.
Критик. И что решили?
Режиссёр. Пока не знаю. Осмысление ещё продолжается. А вот что касается динамического и словесного осмысления пространства - это то, чем я занимаюсь всю жизнь.

Критик. Это потому что вы - режиссёр своих работ, а не актёр чужих. К тому же стремлюсь и я.


Режиссёр. Но есть одна оговорка, мой друг. Можно быть режиссёром и при этом продолжать играть. (Берёт фонарик.) Играть в театре под названием "жизнь". Ведь в этом театре тоже есть свой режиссёр, а мы - его актёры. (Направляет фонарик в лицо Критику, включает фонарик, чем на мгновение ослепляет Критика; сцена освещается ярким светом; яркий свет гаснет; затем Режиссёр выключает фонарик.) И этот режиссёр светит таким же фонариком на нас всегда, особенно тогда, когда играть приходится в темноте, так, что даже партнёра не видно. Иногда кажется, что партнёра просто нет, а чаще всего это и вправду так.
Критик. Только не в том случае, когда речь идёт об одном партнёре, который всегда со мной. Это - заикание. И сколько бы мне порой ни казалось, что его нет, оно есть. Ему никакая темнота не страшна.

Режиссёр. Позволь не согласиться. Заикание - это не партнёр. Нет. Оно – тоже режиссёр, который, действительно всегда с тобой. Верно и то, что ему никакая темнота не страшна, потому что у него, как и у меня, есть фонарик.


Критик. Откуда вы знаете, что заикание - режиссёр?
Режиссёр. Не только знаю, но могу и доказать. Пойдём спустимся в зал, и ты убедишься.

III
Фойе. В театре уже никого нет. Свет приглушён. Двери в зрительный зал открыты.

Режиссёр и Критик входят в зрительный зал. Зал слабо освещён. Сцена освещена ярче. Режиссёр садится за свой режиссёрский столик в восьмом ряду, включает светильник на столике. На столике лежит режиссёрский экземпляр пьесы. Несколько раз на протяжении последующего разговора Режиссёр перелистывает страницу за страницей.


Критик. Как же вы хотите доказать мне, что заикание - это режиссёр?

Режиссёр. Терпение. Ты ведь терпишь заикание. Терпи и меня.


Критик. Да, я терплю заикание. И при этом ненавижу.
Режиссёр. Между режиссёром и актёром это часто бывает. Но режиссёр на то и режиссёр, чтобы прощать талантливого актёра и работать с ним дальше.
Критик. Я не верю в то, что заикание - режиссёр. Для меня оно - актёр и к тому же очень посредственный. А таких надо гнать. Да вот беда: его не выгонишь. Оно хоть и плохой актёр, но на месте своём сидит крепко, хранимое не пойми каким профсоюзом. К тому же оно - актёр-невидимка. Работает только голосом, твоим голосом. Можно, конечно, молчать, но заиканию это, как слону дробина. Потом ведь оно всё равно отыграется, когда заговоришь. И пока вы не убедили меня в обратном.
Режиссёр. Ну что ж, попробую. Поднимись, пожалуйста, на сцену.
Критик. С удовольствием. Всегда мечтал взойти на неё. Сцена - это зрительный зал для актёров.
Режиссёр. А для режиссёра все - актёры и везде - сцена.
Критик по ступенькам поднимается на сцену. После того, как он проходит последнюю ступеньку, Режиссёр быстро включает фонарик и направляет его в спину Критика. Затем Режиссёр быстро гасит фонарик.
Критик (не заикаясь). И что я должен делать?
Режиссёр. Всё уже сделано, и ты всё уже сделал. А теперь скажи, что ты сейчас чувствуешь внутри себя?
Критик (удивлённо). Я чувствую необыкновенную лёгкость. Словно меня что-то покинуло. Я чувствую, что говорю свободно, так, как уже очень давно не говорил. Я чувствую, что не заикаюсь.
Режиссёр. А знаешь, почему? Потому что я снял с тебя эту задачу.
Критик. Как это "сняли"?

Режиссёр. Очень просто. Так же, как и поставил. Вот ты и убедился, что я - режиссёр.


Критик. Что?!
Критик пытается сойти со сцены в зал, но невидимая сила не пускает его.
Режиссёр. Разве я отпускал тебя со сцены, на которую ты так хотел попасть? Будь там и наслаждайся игрой.
Критик. Не думал я, что хороший режиссёр может быть такой мерзостью.
Режиссёр. А я не думал, что ты так мерзко на это посмотришь.
Критик. А как мне ещё смотреть на того, кто испоганил мне половину жизни, и не исключено, что всю жизнь, хотя я уверен, что избавлюсь от тебя. Или, может, прикажешь мне радоваться, что ты издевался надо мной неведением, что с тобой делать, а теперь издеваешься отпущением.
Режиссёр. Я не издеваюсь, я даю тебе это отпущение.
Критик. Неправда! Ты не можешь давать. Твоя гнилая сущность только берёт и заставляет гнить того, у кого она берёт.
Режиссёр. Но ты ведь не сгнил.
Критик. Потому что всегда презирал тебя!
Режиссёр. Ну, это хоть что-то. А я, напротив, очень тебя люблю. Люблю за то, что с тобой интересно работать. Ведь задача, которую я поставил тебе, одна из самых сложных задач человека. И называется она – творчество при заикании. Тебе уже известно, что с этой задачей справились Брюс Уиллис, Жерар Депардье, Джон Скэтмен и Николай Бурляев. Каждый по-своему. Вот и ты тоже. Сначала ты поступил в ГИТИС, потом начал создавать рецензии на спектакли, и очень скоро перестал быть только критиком, а стал ещё актёром и режиссёром своих работ. Ты сделал мир другого своим, наполнив его новым смыслом и новыми персонажами. С трудом говоря в жизни, ты не заикаешься в пространстве, как ты говоришь, белого листа. Это интересное решение моей творческой задачи. И в благодарность за это я встретился с тобой. Впрочем, это вторая причина нашей встречи.
Критик. Вторая? А мне кажется, этого вполне достаточно. Ему, видите ли, было интересно со мной работать. Я по-своему решил эту творческую задачу.

А теперь послушай меня, актёр-затейник. Задача творчества, действительно, очень интересная, но я бы решил её без тебя и гораздо интереснее. Ты приводишь мне в пример Депардье, Уиллиса, Скэтмена и Бурляева, но это ведь состоявшиеся личности, и два часа прослушивания музыки Моцарта каждый день, чтобы не заикаться, для них уже история. Их успех никогда не станет моим. Нет, ты лучше расскажи мне о тех, кто так же, как я, каждый день засыпает, спит и просыпается со ступором в глотке; о тех, кто буксует и продирается там, где другие просто идут.


Режиссёр. Но я не уверен, что у этих "других" вообще появится мысль идти, буксовать и продираться там, где ты не просто пойдёшь, а полетишь и очень-очень высоко. Но у меня нет времени рассказывать тебе о других. Ты и сам всё это знаешь.
Критик. Единственное, что я сейчас знаю, - это то, что видеть тебя гораздо хуже, чем слышать. Когда ты был невидимкой с голосом, ты дразнил только голосом. Но теперь ты обрёл облик, и это облик моего любимого режиссёра. Этим ты хотел доказать мне, что сам режиссёр. Но нет. Ты доказал только то, о чём я говорил раньше. Ты всего лишь актёр, да к тому же бездарный, который только и умеет, что воровать чужой голос и тело.
Режиссёр (перелистывает страницу режиссёрского экземпляра). Ты мне по-прежнему не веришь. Ну что ж. Однако мы заболтались. А я ещё не сказал тебе главного.
Критик. Зато я сказал. Послушай, могу я наконец сойти со сцены?
Режиссёр (перелистывает страницу режиссёрского экземпляра). Да, можешь. Тем более что мне уже пора.
Критик сходит со сцены и подходит к режиссёрскому столику.
Критик. Очень кстати. Мне тоже. Послушай, что ты всё перелистываешь страницу за страницей? Это раздражает.
Режиссёр. Это мой режиссёрский экземпляр. Здесь прописано всё. Вся наша с тобой работа здесь, на этих страницах, вплоть до настоящего момента. Этот экземпляр очень ценный. Пока он существует, у меня есть работа, а значит, сила и жизнь. Если с ним что-то случится, я всё потеряю.
Критик (очень заинтересованно). А можно мне заглянуть в эту тетрадь?
Режиссёр. Вообще-то это только для режиссёра. Но поскольку я уже говорил, что люблю тебя как актёра, я разрешаю. Только очень осторожно.
Критик. Не беспокойся, с твоим пряником я давно уже знаю, что такое кнут осторожности.
Критик берёт тетрадь и поднимается на сцену. На сцене он листает тетрадь.
Критик. Да, я хорошо помню этот момент, когда на экзамене в школе я впервые не смог произнести свою фамилию. Я думал, это волнение, а это был ты.
Режиссёр. Но главное, что ты сдал этот экзамен, а впоследствии и другие. И сделал это достойно. Главное, чтобы не заикались мозги. Такая задача гораздо сложнее. Тут уже предстоит работать режиссёру в белом халате и с бригадой помбратьев наготове.
Критик. В таком случае мне очень жаль, что помбратья того режиссёра в белом халате до сих пор не зафиксировали тебя в кресле перед этим самым столиком, с тетрадкой твоей истории болезни в зубах, где-нибудь под сценой театра под названием «жизнь», о котором ты говорил.

Режиссёр. Ты опять за своё. А между тем, задача для тебя была моей работой, а не прихотью. И надо сказать, что эта работа очень интересная. Но всему приходит конец: и моей работе, и даже мне.


Критик. Вот сейчас ты наконец сказал то, с чем я с радостью могу согласиться. А чтобы ты почувствовал, насколько я рад, получай.
Резким движением руки Критик отрывает титульный лист режиссёрского экземпляра и подбрасывает его вверх. Затем со всё возрастающим неистовством Критик вырывает по одному листу, по несколько и рвёт их на части. Критик вынимает из кармана шариковую ручку с колпачком, снимает колпачок и ручкой протыкает тетрадь несколько раз. Он топчет целые и разорванные листы ногами. Оставшиеся несколько листов Критик подбрасывает вверх, и они разлетаются по сцене.
Режиссёр все это время сидит неподвижно. Его глаза выражают гамму чувств: от ужаса до восторженного интереса.
Режиссёр. У меня нет слов. Это был сильный момент в твоём стиле. Ты всегда умел отвечать на то, что вызывает твоё недовольство.
Критик. Но я что-то не вижу, что из-за моего недовольства ты начал корчиться в судорогах; что тебя разрывает на части за то, что тетрадь, которую ты должен был беречь всеми силами, моей силой уничтожена.
Режиссёр. Единственное, что меня сейчас разрывает на части, так это судорога радости. Радости за твою энергию и темперамент, с помощью которых ты многого уже добился и ещё больше добьёшься. Мне приятно, что и моя посильная лепта в это внесена. Но помни, что ручка - это орудие добрых или злых мыслей, но никак не орудие убийства. Поэтому не используй её в качестве копья, цветка за это не будет.
Критик. О чём ты говоришь? Какая твоя посильная лепта? Скорее уж насильная. Это будет точнее. И не нужен мне никакой цветок. Обойдусь как-нибудь без него. Единственное, чего я хочу, это чтобы ты закончил этот больной спектакль и покинул меня. Но этого не происходит. Поэтому лучше уйти мне.

Режиссёр. Постой. Прежде, чем ты уйдёшь, окажи мне ещё одну услугу. Видишь вон тот красный листок. Это последняя страница режиссёрского экземпляра. Подними этот листок и прочти вслух, что там написано. После этого можешь идти.


Критик (поднимает красный листок и читает вслух). «Критик берёт тетрадь и поднимается на сцену, читает то, что написано в тетради». Это то, что я сделал несколько минут назад. Но здесь больше ничего нет.
Режиссёр. Потому что мой режиссёрский экземпляр был дописан только до этого момента. Ты посмотрел в эту тетрадь, а потом нужно было всего лишь вернуть её мне. Но ты решил по-своему. Зачем возвращать, подумал ты, если можно порвать и посмотреть, что будет, благо так заманчиво увидеть мою агонию, которую, по твоим понятиям, я давно уже заслужил. Я, естественно, не знал, как ты поступишь, но предполагал и это. Но что это за режиссёр, у которого нет второго экземпляра или черновика, который как раз ты и разорвал. А другой, главный режиссёрский экземпляр у меня. Он, как и я, - всегда первый.
Режиссёр вынимает из-под столика другую тетрадь.

Критик поражён. Он сходит со сцены и садится на ступеньки.


Критик. Ну и трюк. Признаюсь, я этого не ожидал. Я всегда подсознательно чувствовал твою силу, но только сейчас увидел и оценил её. Ты умнее меня, актёра.
Режиссёр (улыбаясь). Для режиссёра быть умнее актёра – дело обычное и потому не самое главное. Главное – не умничать, а любить актёра и работу с ним. Тогда даже провальный с чьей-то точки зрения спектакль получится. Так что с премьерой тебя.
Критик (улыбаясь). Тебя - тоже.
Режиссёр. Но это ещё не всё. Главная причина нашей встречи в том, что так полагается перед расставанием, перед тем, как я навсегда прекращу с тобой работать.
Критик. Подожди. Ты хочешь сказать, что для того, чтобы навсегда расстаться, надо вот так встретиться?

Режиссёр. Да. Это первая и последняя встреча, когда можно сказать всё, что хочешь, и подвести итоги. Здесь, в этом зале, находясь со мной один на один, ты проходишь последнее испытание, и оно оказывается сложнее, чем все остальные в твоей жизни, связанные со мной. Проходя это испытание, ты должен понять, что сильнее в тебе: неистовство или спокойствие, ненависть или любовь. Многие, с кем мне приходилось работать, выбирали волнение, ненависть, затем рвали мою тетрадь и срезались на этом последнем экзамене. В наказание я продолжаю работать с ними, но новой встречи для них не произойдёт уже никогда, хотя они этого и не знают. В случае с тобой я сделал исключение в виде черновика. Это моя суть. Я уважаю тех, кто создаёт, ищет, находит, ошибается, идёт дальше и может, как ребёнок, смотреть на мир. Ты это можешь. Но это не снимает с тебя ответственности за порванный черновик. Поэтому будем считать нашу встречу сейчас репетицией. Запомни все ошибки, чтобы, когда мы встретимся снова, не повторить их. (Встаёт, но прежде чем уйти, направляет на Критика фонарик, включает, светит и выключает.)


Критик (снова заикаясь, но уже без волнения и недовольства). Постой. А когда будет эта встреча?
Режиссёр. Не знаю. Расписание составляю не я. Я пытаюсь только заниматься творчеством. Не бросай это и ты, пытайся, потому что можешь. До свидания. Мы ещё встретимся.
Режиссёр снова направляет фонарик на Критика, включает его, и вся сцена ярко освещается; затем яркое освещение гаснет.

IV
Действие переносится в кабинет Режиссёра, в тот момент, когда он также светит фонариком в лицо Критику, чем на мгновение ослепляет его. Затем Режиссёр выключает фонарик.
Режиссёр. Но если есть вот такой фонарик, то актёру всегда можно помочь: напомнить о ритме, о голосе и о дикции. Очень полезная вещь. Тогда актёр более дисциплинирован.
Критик (также заикается, но в нём наступила перемена, словно в последние несколько минут он узнал и понял что-то очень важное). Да, актёру это необходимо. А то он иногда почему-то позволяет себе спать на сцене, когда идёт репетиция, или не в меру бодрствовать после спектакля. А что остаётся для творчества - "жеманство, - больше ничего".
Режиссёр. Да, это так. Послушайте, вас надо продвигать, господин критик. Я убеждён, что ваши работы могут вырасти во что-то большее. Для начала дам распоряжение размещать ваши рецензии на сайте нашего театра. Потом позвоню нескольким редакторам журналов. Вы уже печатались?
Критик. Да, в нескольких журналах. Но там платили грантами. Причём обещания грантов шли мне, а сами гранты – редакторам. И эти редакторы ещё высокопарно рассуждали о том, что хотят сделать профессию театрального критика хорошо оплачиваемой.
Режиссёр. Позорники. Ну, ничего. Есть у меня, к кому обратиться. Там каждый труд оплачивается. Кстати, за рецензии для нашего театра вы тоже будете получать деньги.
Критик. Большое вам спасибо.
Режиссёр. И вам спасибо. Чувствуйте себя в моём театре как дома. Приходите, смотрите спектакли в любой день. Я предупрежу администратора, и вас всегда пропустят. Приводите родных, друзей и знакомых. Театру нужен зритель.
Критик. Хорошо. А можно мне прийти на вашу репетицию?
Режиссёр. Конечно. Как раз завтра будет репетиция спектакля "Фауст". Приходите.

Критик. Обязательно приду. Это один из моих самых любимых ваших спектаклей.


Режиссёр. Приятно слышать. Помню, Паша Акулов написал об этом моём спектакле: «Сверхчеловек, ты, с дьяволом играя, вращаешься, как дверь-витрина круговая». Как просто и в цель. А после репетиции мы ещё поговорим. Есть у меня несколько задумок. Хочу с вами обсудить.
Критик (встаёт). С удовольствием. Всего доброго.
Режиссёр (пожимает Критику руку). До свидания.
Критик выходит. Режиссёр остаётся в кабинете один. Он подходит к окну и отодвигает занавеску. Из окна видна улица перед театром.
Зима. На улице идёт снег. Из театра выходит Критик. Он идёт по улице.
Режиссёр берёт фонарик, направляет его в окно. Включает. Мощный поток света вырывается из фонарика и падает на дорогу, освещая перед Критиком лёд. Критик видит этот освещённый лёд и обходит его.
Режиссёр (улыбается). Не упади. Мы ещё встретимся. (Выключает фонарик.)
КОНЕЦ
2014-2015


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница