Философский факультет




Скачать 447.14 Kb.
страница1/2
Дата08.08.2016
Размер447.14 Kb.
  1   2


МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

имени М. В. ЛОМОНОСОВА

ФИЛОСОФСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

КАФЕДРА ФИЛОСОФСКОЙ АНТРОПОЛОГИИ

И ПРОБЛЕМ КОМПЛЕКСНОГО ИЗУЧЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА

ПОНЯТИЕ ЭРОТИЗМА В АНТРОПОЛОГИИ ЖОРЖА БАТАЯ

Дипломная работа

Научный руководитель

к.ф.н., ст. преп. Данилов В.Н.

Студент


Нисенбаум А.М.

МОСКВА 2013

ОГЛАВЛЕНИЕ


Введение 4

Глава 1. Антропогенез батаевского человека 6

Труд и игра, экономия и растрата 7

Имманентное и трансцендентное, зарождение субъектно-объектных отношений 9

Негативная антропология 10

Глава 2. Эротизм внутри истории 12

Табу на чистоту, инцест 15

Трансгрессия 18

Эротизм, литература и искусство 22

Познать смерть 24

Сакральная антропология 27

Трансгрессия в эпоху христианства 30

Внутренний опыт и светский мир 34

Частные проявления 38

Заключение 43



Введение


Джорджо Агамбен, анализируя различия между животным и человеком у Хайдеггера, говорит о функционировании некоей "антропологической машины", производящей универсальный критерий, позволяющем развести животное и человека [17; 24]. Для Хайдеггера такими критериями являлись язык и специфический способ существования человека, именуемый экзистенцией. «Антропологическая машина» Батая добавляет к критериям человечности отношение к смерти, производительный труд и эротизм, что делает его концепцию намного богаче.

Эротизм, а точнее – эротизм, опрокинутый на человеческую историю, как критерий отличия человека от животного, и станет предметом этой работы.

В "Истории эротизма" (1951) которая представляла собой вторую часть большого текстового проекта Батая под названием "Проклятая доля", французский философ делает попытку показать, каким образом человеческая история и экономика (в специфическом расширительном понимании Батая как универсальной экономии) оказываются зависимыми от того, что обычно ускользает от непосредственного исторического описания. "На основе непристойного и постыдного, которое – в силу того, что оно вытесняется, но, принадлежа самой нашей природе, не может быть устранено или уничтожено, - наделяется особой ценностью" [3; 196].

Человеку всегда была жизненно необходима трата энергии, которая возможно в двух полюсах: с одной стороны, это полезная трудовая деятельность, с другой – эротизм. История движима эротизмом и его субститутами: война, борьба, деятельность политиков: «Люди, вовлеченные в политическую борьбу, никогда не смогут склониться перед истиной эротизма. Эротическая активность всегда имеет место за счет сил, задействованных в политике». [1; 151] История подошла бы к концу, если бы истина эротизма стала бы открыта.

Эта работа несет в себе большое значение для философской антропологии, так как он видит ответ на фундаментальный вопрос философии – что есть человек? – в эротизме и отношении к смерти, что является некоей революцией философии: раньше ответ искали в противоположном – в разуме и сознании.

Теория Жоржа Батая подразумевает под собой обширный контекст. В отличие от остальных областей наук, она не имеет своего собственного языка и узкого, ограниченного поля исследования. Она захватывает огромное множество областей человеческой деятельности, которые отказываются неразрывно связаны в определении того, что такое эротизм: это и антропогенез, религия, искусство, литература, смерть, история и политика: «Мыслить об эротике можно только тогда, когда одновременно мыслишь о человеке вообще. В частности, нельзя мыслить об эротике независимо от истории труда и истории религий» [3; 493].

Жорж Батай был на некоторое время забыт, но интерес к нему возродился после переосмысления его трудов Жаком Деррида, а также выхода «Анти-Эдипа» Делеза и Гваттари. По мысли Деррида, Батай попытался переосмыслить Гегеля с его негативной антропологией. Именно это Деррида и назвал «невоздержанным гегельянством» [9].

Проследим, как же функционирует эротическая "антропологическая машина" Жоржа Батая.


Глава 1. Антропогенез батаевского человека


Познание есть первый шаг на пути превращения животного в человека. Речь идет не только об изготовлении и использовании орудий труда, но об осознании человеком (или тогда еще полуживотным) собственной смертности, конечности своего бытия. Древнейшие захоронения нижнего палеолита, а затем и первые рисунки, на которых первобытные люди изображали себя, несут знание о собственной смертности, и именно с того момента началось отделение животного от человека. У человека появился страх и тревога от осознания собственной смертности, и с тех пор история человечества развивалась в тени этой тревоги. Эротизм вырос из этого знания о смерти, который отличался от сексуальной активности животных. Подобно тому чувству тревоги и смущения, которое двигало неандертальцем, который начал хоронить трупы себе подобных, абсолютно идентичное ощущение сопровождало отныне сексуальную активность первобытного человека. Как и у обезьян, акт все так же сопровождался повышенной возбудимостью, но человека переполняло чувство "насилия", знание о смерти дало ему некоторую сдержанность, которой были лишены его предки: «Поистине чувство смущения по отношению к сексуальному акту напоминает, хотя бы в одном смысле, чувство смущения по отношению к смерти и мертвым. В обоих случаях «насилие» переполняет нас странным образом: в обоих случаях то, что происходит, кажется странным, сторонним по отношению к принятому порядку вещей, которому и противится в обоих случаях это насилие» [6; 277].

Батай усматривает четкую ассоциацию между первобытным человеком, познавшим смерть и эротизм и библейской легендой о грехопадении: познание и стыд – две вещи, объединяющие батаевское животное в его становлении человеком и библейского человека, оказавшегося в изгнании из Эдема.


Труд и игра, экономия и растрата


Первое место в становлении человеческой истории традиционно отводится труду. Орудие служит доказательством знания и разума, которые сделали из животных людей. Работа явилась одним из основополагающих факторов, которые явились причиной возникновения пропасти между животным миром и миром людей. "Но эта работа изменяла не только камень, отпадавшие осколки которого постепенно высвобождали желаемую форму. Изменялся сам человек: очевидно, что именно труд сделал из него человеческое существо, это разумное существо, которым мы слывем", - пишет Батай [6; 282].

Очевидно, что вместе с приспособлением человеком природы, он начал выделять для себя смысл и пользу своих действий. Труд был необходим для создания условий жизни человека, но так же важно будет отметить: труд способствовал накоплению. А любое накопление рано или поздно необходимо растратить. «Но результатом труда выступает выгода, прибыль: труд обогащает. Если рассмотреть результат эротизма в перспективе желания, независимо от возможного рождения ребенка, он обернется тратой, потерей, лишением, чему и соответствует эротический экстаз, с властностью смерти лишающий нас разума» [6; 283].

Главное отличие эротизма людей от сексуальной активности животных, является то, что в отличие от последних, люди изначально не связывали рождение детей со своей сексуальной деятельностью, но главная, и, пожалуй, единственная цель, которую они преследовали – немедленное получение удовольствия. Нельзя сказать, что сексуальная деятельность человека была направлена на продолжение рода, она "отвечала рассудочному поиску сладострастного исступления"[6;282]. И цель этого поиска – не накопление, как в случае с трудом, но непомерная трата, лишение, экстаз, который лишает нас рассудка. И по мере того, как человек все больше и больше втягивался в эту погоню за наслаждением вместо слепого животного инстинкта, пропасть между ним и животным становилась все больше.

Батай говорит о необходимости не только совершения полезной работы, но подключения игры в становлении человека. Человек есть работающее животное, умеющее превращать работу в игру. Рождение искусства началось с совмещения труда и игры. Первобытное искусство – наскальная живопись. Батай, указывая на особую роль наскальной живописи в становлении человека, рассматривает ее на примере пещеры Ласко, в которой были найдены изображения человека с головой птицы, находящегося в состоянии эротического возбуждения и лежащего рядом бизона с распоротым брюхом. Несомненно, что эти рисунки имели магический смысл, связанный с охотой и жертвоприношением, но еще более важную роль в таинственности этой пещеры играет "глубинный соблазн игры", который овладевает человеком, ищущим удовольствия: "Но все дело в том, что эти мрачные пещеры были в первую очередь предназначены для занятия, сокровенной сутью которого является игра, т.е., то, что отличается от труда, игра, т.е. то, в чем человек отдается соблазну, удовлетворяет свою страсть. А ведь страсть, выведенная в первых человеческих фигурах, нарисованных на стенах доисторических пещер, - это и есть эротизм" [6; 285].

Но детскому, наивному эротизму уже противостоит трагическая тяжесть от осознания смерти, которая, в то же время обладает комическим оттенком: в самом деле, смех, слезы, смерть и эротизм очень тесно связаны – раненый бизон, рядом с которым находится человек в состоянии эротического возбуждения с наивной мордой птицы, которая привносит в картину какой-то смутный комизм. «Необычайный характер этого рисунка усиливается тем, что мертвец с выпирающим фаллосом изображен в обличье птицы; у него звериная и столь наивная морда, что вся сцена приобретает какой-то смутно-комичный вид» [6; 286].

Связь смерти и эротизма многократно подтверждалась и тут же укрывалась: в этом есть их родство: "они укрываются в тот самый миг, когда разоблачается их сущность" [6; 288].


Имманентное и трансцендентное, зарождение субъектно-объектных отношений


В «Теории религии» Батай говорит о выделении человека из животного мира, как о прекращении самоощущения в качестве «потоку воды в водной стихии», как ощущает себя животное. Он, таким образом, противопоставляет пару иммантентность и трансцендентность. Животное, поедая себе подобное, не ощущает это так, как ощущает нормальный человек: «Речь не идет о подобном, признаваемом за таковое, скорее об отсутствии превосходства животного поедающего в отношении животного поедаемого: различие между ними, конечно же, существует, но то животное, что поедает другое животное, не может противопоставить себя последнему в порядке подтверждения такого различия» [4; 15]. Волк не станет есть волка – это утверждение справедливо, - говорит Батай, но оно не является таким же истинным, как для человека. Для животного, поедающего другое животное не существует отношения соподчинения, это происходит лишь из-за неравного отношения сил: «Дифференцирование требует определения положения предмета как такового. Если определения положения предмета не происходит, то и существенное дифференцирование невозможно.

Животное, поедаемое другим животным, пока еще не выступает в качестве предмета» [4; 16]. Человек, в отличие от животного умеет воспринимать и дифференцировать предметы, он устанавливает субъектно-объектные отношения, указывая и осознавая протяженность предмета. Более того, человек начинает воспринимать категорию «Другого», то есть, говоря проще, «НЕ-Я».

С отрывом человека из мира животного, природа, таким образом, перестает быть имманентной человеку: он может изменять ее, но от этого она не станет ему более открытой и понятной, скорее наоборот.

Негативная антропология


Человек – существо негативное, такое, что всегда отрицает существование природы в себе и себя как часть этой природы, своего естественного происхождения. Идея негативного человека принадлежит Гегелю, который находил негативность в действии, а само действие считал негативностью. С одной стороны, человек, отрицающий природу, отдаляющийся от нее, все еще находит себя в лоне природы, но это отрицание выходит за пределы сознания, и негативность, выражаясь вовне, реально в себе изменяет реальность природы трудом, войнами, искусством. "С одной стороны, есть поэзия: внезапное и самоистребительное разрушение окровавленной головы с другой – Действие: труд, борьба. С одной стороны, "чистое Ничто", в котором человек "отличается от Ничто на некоторое время". С другой стороны, исторический мир, где Негативность человека, это Ничто, которое пожирает его изнутри, создает совокупность конкретной реальности (разом и объект, и субъект, измененный или неизмененный мир, человека, который думает и изменяет мир)" [6; 249].

Антропология Гегеля рассматривает человека как движение, которое невозможно изолировать из лона тотальности. Гегелевский человек – диалектическое бытие, т.е. бытие есть "по необходимости бытие временное и конечное", следовательно, смерть подтверждает наличие диалектического бытия. Человек историчен и индивидуален. Существо, бытие которого тождественно самому себе, когда бытие ставит на карту само себя, если человек стремится к тому, что внушает ему страх, тогда это существо есть человек в полном смысле слова, отныне он не неподвижная субстанция, он негативен: "Сила и неистовство негативности бросают его в непрестанное движение истории, которая меняет его и которая одна властна осуществить во времени тотальность конкретной реальности" [6; 250]. Негативность человека по отношению к природе в том, что только его разум способен вычленить из тотальности природы ее составляющие элементы, которые не могут быть отделены друг от друга ни временным, ни материальным параметром.

Человек отрицает самого себя как часть природы: несмотря ни на что, человек – это животное, которое не может существовать вне природы.

Постоянное отрицание человеком самого себя задает динамику развития истории – люди никогда не будут равны, одни будут постоянно стремиться отдалиться от природы больше чем другие – появляется рабство, нижние слои общества, которые, как считается, больше приближены к животной природе, чем богатые.

* * *

Таким образом, батаевский человек – это разумное, трудящееся, религиозное, познающее, эротическое и негативное существо, отрицающее свою связь с природой, но вынужденное признавать свою помещенность в природу.


  1   2


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница