Евразийское месторазвитие и эталонные ареалы экономических реформ в истории россии




Скачать 267.08 Kb.
Дата02.04.2016
Размер267.08 Kb.



ЕВРАЗИЙСКОЕ МЕСТОРАЗВИТИЕ И ЭТАЛОННЫЕ АРЕАЛЫ ЭКОНОМИЧЕСКИХ РЕФОРМ В ИСТОРИИ РОССИИ*

Ухудшение условий обмена с Западом за столетие после Екатерины II и долгое сохранение крепостной неволи — клас­сические признаки сползания в периферию. Но Россия удержи­валась в полупериферийном ярусе — и не только военной силой, но и своими просторами1. Ее нельзя было полностью завоевать и насытить тем, «чем для прихоти обильной торгует Лондон щепетильный». Оставалось много места для сермяги и кустар­ных изделий, простор для производства которых был открыт «Манифестом о свободе торговли и промышленных станов» (1775) все той же Екатерины П.


Полупериферийный аршин и рельсы догоняющего развития
Любопытно, что русские кустарные промыслы выходили за рамки эталонных ареалов западных экономических доктрин. Европейская политическая экономия в своем становлении от меркантилистских изысканий умножения доходов государства до классических формулировок принципов свободной торговли ориентировалась на крупное производство. Централизованные «королевские мануфактуры» французского кольбертизма стали символом меркантильной системы; хлопчатобумажные фабрики Манчестера — символом британского фритредерства; крупное фермерское сельское хозяйство (Ф. Кенэ сожалел, что таковое во
* Начало статьи см. в предыдущем номере.

1 Валлерстайн И. Россия и капиталистическая мир-экономика // Свободная мысль. 1996. № 5. С. 38.
19*-557
Франции есть лишь в прибрежных областях Северного моря — Нормандии и Пикардии) — предметом физиократии и учения А. Смита — Д. Рикардо. С критикой классической политэкономии выступили Ф. Лист, а затем Ф. Энгельс с К. Марксом. Первый критиковал «космополитический», два других — «буржуазный» характер классической доктрины, но ни один из них не сомневал­ся в исторической миссии крупного производства. Не сомневался в ней и первый российский академик-политэконом А.К. Шторх. Он порицал сочетание в массе русских крестьян хлебопашества с домашними промыслами, считая это не более чем результа­том «невежества и искаженного понятия о выгодах» со стороны земледельцев, не желающих уступить заработок ремесленникам и торговцам1.

Иначе объяснял распространенность крестьянских промыслов первый глава департамента экономии Госсовета Российской им­перии Н.С. Мордвинов. К поискам дополнительных промысловых доходов крестьян вынуждают неблагоприятные в значительной части страны условия для основной отрасли хозяйства — земле­делия. Россия «пространна землями по географическому токмо исчислению; но скуднее она всех других государств по площадному содержанию нив, вспахиваемых и засеваемых». Посевная земля в иных губерниях может прокормить только половину, в иных не более трети, а где и не более четверти жителей; «по числу же земледельцев наших нет державы, где бы так мало зажинаемо было хлеба»2. Потребность в дополнительных доходах и невольная праз­дность ввиду краткого срока земледельческих работ вынуждают крестьян искать дополнительные доходы на отхожих промыслах нередко вдали от родных мест.

Адмирал Мордвинов, многолетний президент Вольного эко­номического общества, был англофилом, причем его уважение к стране-гегемону капиталистической мир-экономики сформиро­валось во время учебы в Англии, когда промышленная революция там еще только набирала ход (1774—1777) и еще не возникло мас­сового скопления людей в городах вокруг крупных предприятий со всеми мрачными сторонами фабричного быта. Поэтому, не считая целесообразным копировать английскую политику сво­бодной торговли и рекомендуя таможенным покровительством содействовать ремесленно-фабричным производствам в России, Мордвинов не ставил под сомнение английские образцы как та-

Евразийское месторазвитие и эталонные ареалы экономических реформ в истории России

149

ковые. Но уже для его младших современников геокультурный эталон «перевернулся». Консервативный министр финансов гене­рал-интендант Е.Ф. Канкрин и глава заговорщиков-декабристов полковник П.И. Пестель предпочитали английским классикам экономиста-романтика С. де Сисмонди, который защищал мелкое производство как способ избавления от бедствий, принесенных в Англии рабочему населению крупным производством и урба­низацией (нищета, кризисы, пауперизм). К середине XIX века в русском сельском кустарничестве, сросшемся с земледелием, стали видеть предохранение от «язвы пролетариатства»3, и еще долго не смолкал гул идеологических предпочтений деревенского «народного производства» городскому фабричному.

Однако с внедрением английского оборудования — благодаря деловым связям в Манчестере энергичного немца Людвига Кнопа (1821—1894) — на российских фабриках крупное машинное произ­водство ситцев и других хлопчатобумажных тканей стало задавать тон промышленности великорусского центра и страны в целом. Восхождение «ситцевого» капитализма наглядно показало опять-таки полупериферийное положение России в капиталистической мир-экономике. Если Индия — родина хлопчатобумажной промыш­ленности — была завоевана не только силой британского оружия, но и «тяжелой артиллерией» английских хлопчатобумажных тка­ней и обращена в поставщика хлопка-сырца для метрополии, то Россия в течение XIX столетия прошла иной путь. В начале века главная статья ее импорта — хлопчатобумажные ткани, в середине века — бумажная пряжа, в конце века — хлопок-сырец4. Рынком сбыта русских тканей становится Китай, а когда-то занимавшая главное место в импорте через Кяхту желтая хлопчатобумажная ткань «китайка» остается лишь в словаре Даля.

Завоевание Ташкента и Чимкента, Коканда и Самарканда — не просто геополитическая компенсация за поражение в Крымской войне, но обретение сырьевого «улуса» (хлопок, марена) и рынков сбыта для хлопчатобумажных фабрик, прежде всего московских. Еще на рубеже 1850—1860-х «Вестник промышленности» — вы­разитель интересов московского славянофильско-купеческо-про-мышлейного лобби — открыто призывал к территориальной экс­пансии в Средней Азии. Участник покорения Самарканда генерал М.А. Терентьев (1839—1908) в книге «Россия и Англия в борьбе за рынки» (1876) дал такое резюме присоединению Туркестанского



края: «Вслед за штыком в Азию торжественно вступает и наш шестнадцати вершковый аршин».

Продвижение в Центральную Азию в правление Александра II — последнее крупное расширение «евразийского месторазвития» России — вполне логично завершилось проектом Среднеазиатской железной дороги, предназначенной для подвоза хлопка-сырца к мос­ковским фабрикам.

Железные дороги были самым впечатляющим геоэкономическим и геокультурным явлением XIX столетия — символом и инструмен­том капиталистической индустриализации. В Англии, закрепившей­ся на вершине капиталистической мир-экономики, они увенчали промышленный переворот, в странах континентальной Европы и в США сомкнули пространство национальных рынков. В России в преддверии и после отмены крепостного права «удивительное изобретение, которому не видим подобного в летописях мира», и вызванные им «великие перемены» стали предметом восхищения и западников, и славянофилов, и фритредеров, и протекционистов; одни видели в нем скорейший способ сближения с Европой, другие — мощнейший фактор национальной консолидации. Правительство инспирировало «железнодорожную лихорадку», раскрутив предпринимательский успех нескольких «железнодорож­ных Монте-Кристо», в считанные сроки ставших миллионерами. Славянофилы, лоббировавшие интересы московских фабрикантов, пытались противодействовать взятому Министерством финансов курсу на подчинение новых путей сообщения интересам дальней­шего расширения хлебного экспорта (направление железнодорожных линий на подвоз экспортного зерна к балтийским и черноморским портам и раздача сверхприбыльных концессий прибалтийским немцам и польским евреям, имевшим хорошо налаженные связи с европейскими зерновыми рынками). Популярный профессор Московского университета А.И. Чупров (1842—1908) тщательной разработкой «железнодорожного вопроса» положил начало новой науке — экономике транспорта.

Железнодорожная отрасль выдвинула крупнейшего государс­твенного деятеля России рубежа XIX — XX веков СЮ. Витте, последователя идей «Национальной системы политической эконо­мии» Ф. Листа, в которой железным дорогам придавалось ключевое значение в создании «национальной ассоциации производительных сил». Витте на посту министра финансов приступил к осуществле­нию стратегии ускоренной индустриализации России посредством государственного поощрения железнодорожного строительства,

Евразийское месторазвитие и эталонные ареалы экономических реформ в истории России

151

дополненного обильным привлечением иностранных капиталов5 в крупную промышленность, так или иначе связанную с желез­ными дорогами. К этому времени объединенная Германия дала не только доктрину «воспитательного протекционизма», но и ус­пешный пример ее воплощения. Мощный промышленный рывок сделал к началу XX века Германскую империю страной не только с наибольшей протяженностью железнодорожной сети в Европе, но и вообще новым европейским промышленным лидером и главным торговым партнером России.

Витте, взявший под свой контроль сооружение величайшей магистрали — Транссиба, рассчитывал на железнодорожную сеть как на способ реализации Россией интересов собственного догоня­ющего развития и «мирового транзита» в торговом посредничестве между Западом и Востоком. Транссибирская магистраль должна была не только содействовать переселению в Сибирь малоземельных крестьян из Европейской России и освоению природных ресурсов Азиатской России, но и обеспечить выручку от вывоза товаров на Восток для выплаты процентов на западные капиталы, импорти­руемые для ускорения индустриализации России.
Новый геокультурный эталон: промышленные и земледельческие синдикаты
Еще более значительными, чем в Германском втором рейхе, были размах железнодорожного строительства и рост экономи­ческого могущества США, к началу XX века достигших мирового индустриального первенства и выдвинувших своих «пророков» новой «мировой расчетной палаты» и новой «мировой империи». Обе страны, опередившие в промышленности британского ге­гемона капиталистической мир-экономики, демонстрировали новое институциональное устройство — подчинение крупной про­мышленности монополистическим союзам: картелям в Германии и трестам в США. В России монополии нового типа, выросшие из конкуренции в крупной промышленности, именовались стачками предпринимателей или на французский манер «синдикатами». В самой России они стали возникать в динамичных отраслях на южных окраинах империи (синдикаты украинских сахароза­водчиков, бакинских керосинозаводчиков). Министр финансов Витте откомандировал на Всемирную выставку в Чикаго (1893) профессора Московского университета И.И. Янжула (1845—1914)


с поручением оценить значение и перспективы промышленных синдикатов, чтобы выработать к ним отношение. Янжул сделал вывод, что «страшная вновь возникшая сила» капиталистических объединений — закономерная «ликвидация старых понятий о сво­бодной конкуренции», и надо допустить легальное существование этих предпринимательских союзов и регламентировать их деятель­ность, обставляя надлежащими условиями7.

Корректив к классической доктрине свободной конкуренции требовало и образование синдикатов, или товариществ, в сель­ском хозяйстве. Оно развернулось в странах континентальной Европы под воздействием аграрного кризиса — сбивания цен на продовольствие дешевой продукцией из-за океана. Наиболее пре­успела в борьбе с аграрным кризисом Дания, охваченная сетью сельскохозяйственных товариществ, а именно — кооперативных маслоделен, число которых превысило 1000. Наряду со Швецией (до 1905 г. включающей Норвегию) Дания демонстрировала наибо­лее высокие темпы экономического роста. Причем если Швеция успешно прошла по пути «вертикальной индустриализации», при которой за ограниченный период экспорт сырья сменяется его пе­реработкой и вывозом уже полуфабрикатов и готовой продукции (вместо леса — пиломатериалы, древесная масса и бумага; вместо железа — шарикоподшипники), а Норвегия нашла экспортную нишу в предоставлении фрахтовых услуг, то Дания приобрела из­вестность как страна передового мясомолочного животноводства, крупнейший экспортер сливочного масла и бекона. Датский опыт и Транссибирская магистраль сыграли важную роль в последнем экономическом рывке Российской империи (1909—1914) и в зе­мельной реформе, призванной подтянуть до европейского уровня российское сельское хозяйство.


Землеустроители, скептики и кооператоры
Идея СЮ. Витте о частнохозяйственном крестьянском землеус­тройстве была осуществлена П.А. Столыпиным, который пригласил на должность главного инспектора по землеустройству датчанина А.А. Кофода (1855—1948). В 1906 г. Министерство внутренних дел опубликовало книгу Кофода «Борьба с черезполосицею за границей», а в 1907 г. Министерство земледелия и государствен­ных имуществ — популярную брошюру для крестьян «Хуторское расселение» (полумиллионным тиражом). Хотя Кофод обобщил

7 Янжул И.И. Избранные труды. М.: Наука, 2005. С. 311.

Евразийское месторазвитие и эталонные ареалы экономических реформ в истории России

153

опыт расширения угодий в большинстве стран континентальной Европы и хуторского расселения в западных (польских, Ковенской, Волынской) губерниях Российской империи под влиянием примера Восточной Пруссии и немцев-колонистов, наилучшим он считал датское положение об устройстве хуторов. Хутор — «округленное» нечересполосное «владение одного хозяина, усадьба которого рас­положена тут же»6. По датскому образцу было решено распреде­лить общинные угодья между крестьянскими дворами так, чтобы каждый двор имел единый участок в допустимом соотношении между длиной и шириной. Кофод подчеркивал, что благотворное влияние хуторов, на которых гораздо быстрее распространяются улучшенные приемы сельского хозяйства, сказывается прежде всего на удое коров7.

Другой датчанин, железнодорожный инженер К.Х. Риффесталь, был привлечен еще в 1891 г. зачинателем артельного маслоделия и сыроварения в России Н.В. Верещагиным к постановке коопе­ративного молочного хозяйства в крупных северных губерниях Европейской России — Вологодской и Ярославской. Вновь со­зданное в 1895 г. Министерство земледелия при посредничестве Риффесталя выписало 10 датских специалистов по молочному хозяйству, которые от улучшения качества вологодского масла перешли к содействию артельному маслоделию вдоль Транссиба и организации экспорта сибирского масла в Данию с последующим реэкспортом в Англию и Германию. Центром сибирского масло­делия стал Курган, где в 1902 г. прошел первый съезд молочных хозяев и лиц, заинтересованных маслоделием, а предпринимате­лем А.Н. Балакшиным была создана Организация по устройству маслодельных кооперативных товариществ. В том же году в Петер­бурге стал выходить журнал «Молочное хозяйство» под редакцией чиновника Министерства финансов Е.С. Каратыгина. В 1907 г. сибирское масло составляло почти 94% экспортного масла России, Балакшин возглавил Союз сибирских маслодельных артелей, за 10 лет увеличивший обороты с 21 тыс. до 160 млн рублей. Союз с правлением в Кургане имел 20 отделений в городах Транссиба (от Барнаула до Челябинска) и экспортные конторы в Копенгагене и Лондоне; он был, пожалуй, самым впечатляющим достижением российской кооперации8, а Дания стала ее «эталонным ареалом». Е.С. Каратыгин выпустил обстоятельную книгу по истории разви-


тия кооперативов в Дании «В стране крестьянских товариществ» (два издания, 1909 и 1912), а бывший видный революционер-народник Н.В. Чайковский руководил экскурсионной поездкой сибирских маслоделов в Данию в 1914 г. Один из экскурсантов писал: «Дания в современном состоянии представляет из себя очаг потребительско-производительной кооперации и мировой урок к подъему сельского хозяйства»".

Но раздавались и скептические голоса — прежде всего из ря­дов «старого» и «нового» народничества. Известный публицист В.П. Воронцов, апологет общины и кустарных промыслов, утвер­дивший в русском языке термин «капитализм» и вовлекший рус­скую экономическую мысль в знаменитую дискуссию о рынках, в своей книге «Судьба капиталистической России» (1907) выдви­нул новый аргумент против этого самого «капитализма». Раньше Воронцов указывал на «климат в союзе с огромными пространс­твами нашего Отечества» и всем известным русским бездорожьем как на препятствие для национальной конкурентоспособности на внешних рынках. Теперь он обращал внимание на значение структурного преобразования сельского хозяйства в систему, при которой земледелец находит производительное применение своему труду в течение круглого года — и летом, и зимой. Такую систему Воронцов характеризовал как подчинение зернового севооборота (причем не традиционного трехпольного (продолжавшего господс­твовать в России), а травопольного и плодосменного) интересам интенсивного животноводства. Разведение рогатого скота, овец и свиней предоставляет сельским хозяевам извлечения дохода в течение круглого года от поставок на рынок мясомолочных про­дуктов и является благоприятным случаем улучшения положения земледельческого населения в условиях потери кустарных зимних заработков вследствие уничтожения промыслов крупной обраба­тывающей промышленностью.

Но возможности распространения в России такой системы — как и крупной промышленности — Воронцов находил ограниченными. Он приводил Германскую империю и Данию как типические приме­ры преобразования во второй половине XIX века сельского хозяйс­тва из экстенсивного зернового в интенсивное, преимущественно животноводческое. В Германии индустриальный рывок обусловил значительное увеличение городского населения, что привело к из­менению сравнительного спроса на продукцию сельского хозяйства. Городские слои как более состоятельные потребляют больше сахара,
11Столыпинская земельная реформа и землеустроитель А.А. Кофод. С. 544.

Евразийское месторазвитие и эталонные ареалы экономических реформ в истории России

155

вина и, главное, мясомолочных продуктов, стимулируя спрос на них и позволяя земледельцу расширить производство животных продуктов за счет растительных и достигнуть более высокого дохода сравнительно с культурой зерновых хлебов.

Дания — небольшая приморская страна — преобразовала свое сельское хозяйство благодаря изобилию естественных лугов и вне­шнему рынку, обеспечившему ей9 расширенный сбыт мясомолоч­ной продукции в близлежащую высокоиндустриальную Англию. Одновременно датчане стали ввозить хлебопродукты и корма (куку­руза, жмыхи), что избавило их от необходимости выращивать зерно для своего населения и дало дополнительные средства для развития интенсивного животноводства за счет соседей.

Таким образом, неравенство в международном капиталисти­ческом разделении труда заключается в том, что передовые нации используют другие государства как источник не только промыш­ленного сырья, но и кормовых средств для интенсивного животно­водства. «Чужие страны не только открывают передовым нациям арену для широкого размаха промышленного капитализма, но и ...для излечения ран, нанесенных последним земледельческому населению страны»9.

Воронцов отметил, что поставки на внешний рынок зерна и кор­мов вроде отрубей и выжимок могут быть для страны-экспортера и очень выгодной коммерческой операцией, но только в том случае, если она, владея огромными площадями неистощенных земель и применяя к возделыванию полей новейшую технику, сама полу­чает зерно очень дешево. В таком положении оказались к началу XX века молодые заатлантические страны — поставщики в Европу зерновых продуктов.

Но другое дело, когда капиталистическая страна не находит достаточно емкого рынка для преобразования зернового хозяйс­тва в животноводческое, между тем как ее население, лишенное подсобных промысловых доходов и вынужденное приобретать разнообразные предметы своего потребления на рынке, нуждается в деньгах. У такой нации не остается иного выхода, кроме поиска сбыта земледельческих продуктов на внешних рынках. А поскольку последние охотно принимают только зерно, то за данной нацией за­крепляется невыгодная роль поставщика зерновых. Хлебный экспорт Российской империи, столкнувшись с понижением цен заокеанскими странами-экспортерами (США, Австралия), закрепил неблагоприят­ные тенденции в структуре сельского хозяйства с перекосом в сторону



однообразия зерновых культур, истощающего почву и предопределя­ющего низкие урожаи.

Более развернутую аргументацию о невыгодности зерновой экс­портной специализации России, консервирующей «выбалтывающее землю трехполье» и отражающей отставание от Запада в переходе к интенсивным формам земледелия, изложил экономико-географ Н.П. Огановский в фундаментальном труде «Закономерность аг­рарной эволюции» (3 тт., 1909—1914).

Развивая мысль Б.0. Ключевского о колонизации как главном факте русской истории, Н.П. Огановский показал, что именно в колонизационном размахе коренится неравновесие между земле­делием и животноводством в России, в которой — как нигде более в Европе — 90% земледельческих площадей засевается одними зерновыми культурами, что лишает продуктивное животноводство кормовой базы.

Вслед за Ключевским Огановский выделил 5 периодов русской истории, конкретизировав их по типам полеводства и распределения земель10:



  1. киевский период преимущественно лесопромыслового хо­зяйства, в которое постепенно врастает экстенсивное переложное земледелие, — период первоначального накопления движимых ка­питалов в руках господствующих классов;

  2. верхневолжский период хозяйственного поворота под давле­нием внешнеполитических факторов в менее благоприятную сто­рону; сдвиг в сторону подавляющего преобладания земледелия, а в самом земледелии постепенная замена перелога трехпольем; в сфере распределения — переход господствующих классов от захвата дви­жимого имущества к земельному захвату;

  3. московский период рассеяния экстенсивного земледелия по вновь колонизованным территориям Поволжья и Прикамья; в сфере распределения — раздача земель сверху господствующему военно-служилому сословию; закрепощение; окончательное обособление замкнутых сословий крестьян и нетрудовых землевладельцев;

  4. имперско-дворянский период заселения нового (второго) ко­лонизационного пояса (Новороссия и Нижнее Поволжье) и концен­трации крупного землевладения во многом на почве фаворитизма, создания крупного товарного помещичьего хозяйства;

  1. современный период падения трехполья, «дошедшего до своего конца в центральных районах», начало вступления в интенсивную фазу, сопровождаемое политической борьбой за землю, исчезновени-

                  1. Евразийское месторазвитие и эталонные ареалы
                    экономи
                    ческих реформ в истории России

157

ем сословных перегородок; продвижение в третий колонизационный пояс — на Северный Кавказ, в Сибирь и Среднюю Азию.

«Самобытность» русской истории и в сфере сельскохозяйс­твенного производства, и в отношениях распределения выразилась главным образом в неограниченном просторе земель и в постепен­ной их колонизации, создававшей вовлечением новых и часто более производительных почв широкие возможности для «попятного хода» эволюции земледелия — с возвращением к залежи и задерж­кой расставания с трехпольем. В результате различные районы Российской империи образовали как бы лестницу разных ступеней земледелия — от целинно-залежной в прикаспийских губерниях, где гулевой скот бродил и размножался на просторе степей, до европейски-плодосменной в Привислинском и Остзейском краях. Основная же часть доуральской России пришла к «перепаханности» угодий под экстенсивное зерновое трехполье. Результатом стало оскудение центра — низкая урожайность в перенаселенных цент­ральных губерниях сравнительно с окраинами: западными — где уже осуществлялся переход к европейски интенсивным системам земледелия; восточными и южными — где при редком населении естественные богатства почв и простор еще позволяли использо­вать залежную систему.

Кроме фактора обширной внутренней колонизации, на аграрную эволюцию России особый отпечаток наложил и фактор внешнего рынка, особенно в XIX веке, когда пшеница и ячмень заняли до­минирующее положение в русском экспорте.

Для производства на рынок выгоднее засевать всю площадь одним злаком. Торговый капитал брался охотно лишь за сбыт тех продуктов, которые не требовали забот и расходов по хране­нию и первичной переработке. Не считаясь с рациональностью использования почв, требующей разнообразия культур, внешний рынок стимулировал развитие истощавших почву единообраз­ных пшенично-ячменных посевов. В районах Черноморско-Каспийского кольца — Новороссии, Нижнем Поволжье и Север­ном Кавказе — посевные площади в конце XIX — начале XX века быстро росли и давали с каждой десятины в 2—3 раза больше валового сбора, чем в остальной России. Но эти результаты до­стигались за счет убыстренного развития хищнического зернового хозяйства, основанного почти исключительно на выращивании двух злаков — пшеницы и ячменя — с ориентацией на мощное расширение внешнего сбыта.

Что касается столыпинской земельной реформы и ее геокуль­турного ареала — Дании, то Огановский соглашался с тем, что с аг­



ротехнической точки зрения хутора там, где они возможны, почти совершенная форма землеустройства. Но распространение ее натал­кивается на существенные ограничения, особенно географические, связанные с доступностью к источникам воды и дорожной сети.

В своей книге «Революция наоборот (Разрушение общины)» Огановский подчеркивал, что чересполосица обусловлена более не общиной, а деревенской формой поселений как таковой. Но массовое расселение на хутора требует «прирезки земли», которую с таким негодованием отвергло правительство. «Переход к хуторскому хо­зяйству не помогает малоземельным», — цитировал Н.П. Огановский А.А. Кофода, кроме того, по признанию П.А. Столыпина, «хуторское расселение всецело зависит от условий водоснабжения».

Но обеспечить выход хуторов к воде можно без проблем в се­веро-западных губерниях, тогда как в других — в большой части засушливых и маловодных — это сложно. Каждый хутор прилепить одной границей к речке или пруду невозможно, а при малых колод­цах хутора обречены на жалкое существование. Хуторизация без до­статочного орошения возможна в сухих районах только на больших площадях и при чисто зерновом (хищническом) хозяйстве, которое через несколько лет или (на лучших почвах) через несколько деся­тилетий истощит землю и приведет к необходимости «переселиться на новые места или создать гигантскую систему орошения»11.

Независимо от того, как оценивать результаты реформ СЮ. Витте и П.А. Столыпина, и тот, и другой исходили из перс­пективы мирного развития России. Кажется парадоксальным, что среди русских экономистов того времени — причем либеральной профессуры — были сторонники взгляда на войны как фактор, благоприятствующий экономическому прогрессу12. Но наиболее последовательными выразителями такой позиции стали большевики. Для В.И. Ульянова-Ленина разразившаяся мировая война была не только шансом «прорвать слабое звено» в «цепи» капиталистических государств, но и почвой к созданию «материальных предпосылок» для «новой общественной формации», точнее, первой фазы этой формации — «социализма».


«Советская власть плюс»
Основной категорией в представлениях Ульянова-Ленина об экономическом строе социализма была «планомерность» как

Евразийское месторазвитие и эталонные ареалы
экономических реформ в истории России


159

необходимый вывод из «крупнокапиталистической техники» и «обобществления производства». При обсуждении проекта программы РСДРП в 1902 г. Ульянов-Ленин отметил, что уже тресты способны дать «планомерную организацию обществен­ного производительного процесса для удовлетворения нужд как всего общества, так и отдельных его членов»13. В разработке своей концепции новейшего империализма как «монополистическо­го капитализма» — высшей и «последней» стадии капитализма вождь большевиков опирался на трактат «Финансовый капитал» германского экономиста Р. Гильфердинга, завершившего свое ис­следование выводом, что слияние капитала крупнейших банков с крупнейшими промышленными объединениями «чрезвычайно облегчает преодоление капитализма», если пролетариат захватит власть: овладение 6 главными берлинскими банками равносиль­но овладению важнейшими сферами крупной промышленности (горное дело, металлообработка и машиностроение, электропро­мышленность, химия) и системой транспорта14.

Итак, организация производства и концентрация капитала в двух ведущих мировых промышленных державах принимается за контуры социализма, который в 1917 г. Ульянов-Ленин определяет как «государственно-капиталистическую монополию, обращенную на пользу всего народа». Он оценивает опыт централизованного вмешательства в экономику военного времени в кайзеровской Германии как «государственно-монополистический капитализм», или «полнейшую материальную подготовку социализма»15. Он доверяет «знатоку» организационных форм германского военно-государственного капитализма Ю. Ларину (М. Лурье) внедрять эти формы в России через Высший совет народного хозяйства, наполняя «пролетарским классовым содержанием». Он находит в трактате «Государство будущего» немецко-прибалтийского статистика К. Баллода «план социалистического переустройства всего народного хозяйства Германии» на основе электрификации и всеобщей трудовой повинности.

Хрестоматийная формула «Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны» была, по-видимому, резуль­татом перебора вариантов, среди которых был и такой, обнаро­дованный 40 лет назад известным журналистом-коммунистом В. Чикиным: «Обеими руками привлекать все лучшее из-за гра­ницы: Советская власть + прусская железнодорожная система +



американская организация трестов + американское образование и т.д. и т.п. = социализм»19. Обращает внимание, что вновь речь идет об опыте двух ведущих мировых промышленных держав. И еще раз с тем же мы встречаемся при детализации того, что же есть «материальная подготовка социализма». С одной сторо­ны, это возможность: приблизительного учета сырых материалов (например, железорудных земель) во всей стране; организации на основании точного учета массовых данных доставки сырья в размерах 2/3 или …всего необходимого для десятков миллионов человек; систематической перевозки в наиболее удобные пункты производства, разделенные иногда сотнями и тысячами верст; рас­поряжения из единого центра «всеми стадиями последовательной обработки материала для получения целой серии разновидностей готовых продуктов»; распределения этих продуктов по единому плану между миллионами потребителей16. С другой стороны, это методы рационализации трудовых движений, разработанные в США Ф.У. Тэйлором, Ф. Джилбретом и др., «научная органи­зация труда»21.

Глава правительства народных комиссаров составляет «Набросок плана научно-технических работ», нацеленный на увязку про­водимых еще с 1915 г. Академией наук изысканий естественных производительных сил России с обеспечением социалистического государства «всеми главнейшими видами сырья и промышлен­ности» и «сосредоточением производства в немногих крупнейших предприятиях». Он активно поддерживает «советского тейлориста» А.К. Гастева, позднее с успехом выступившего на международном конгрессе по научной организации производства в Праге.

Среди критиков В. Ульянова-Ленина, Ю. Ларина и А. Гастева был А. Богданов, крупнейший марксистский теоретик, автор терминов «военный коммунизм» и «техническая интеллигенция». В 1917 г. он утверждал, что такие формы государственно-моно­полистического капитализма, как государственные монополии сбыта тех или иных продуктов, принудительное синдицирование и трестирование, государственная трудовая повинность вовсе не могут считаться показателем какой-либо «материальной зрелос­ти» для социализма, будучи системой приспособлений к процессу разрушения производительных сил. В 1920-е гг. Богданов обратил внимание на то, что автаркические тенденции, дезинтегрировав-

Евразийское месторазвитие и эталонные ареалы экономических реформ в истории России

161

шие мировое хозяйство во время войны, не исчезли и после нее. Они приняли форму организации производительных сил в на­ционально-государственных масштабах — изыскания и наиболее рационального использования собственных природных богатств, проведения на уровне государственной политики системы при­кладных научных исследований, тренировки наличных рабочих сил (всплеск интереса к «научной» организации труда — тейло­ризму, психотехнике и т.п.)17.

Это означает, что финансовый капитализм с его политическим выражением — империализмом не является высшей и «последней» стадией капитализма, а переходит в новую стадию — национального экономического дирижизма, на которой главную роль будет играть не «акционерно-рантьерская» буржуазия, а связанная с госаппаратом «техническая интеллигенция». Поэтому рано говорить о социализме, который, по мнению Богданова, невозможен вне связей с мировым хозяйством; а тот «социализм», строительство которого провозгла­шалось в СССР, Богданов считал разновидностью «национально-государственного капитализма».

Построенный в СССР «реальный» или, лучше сказать, номи­нальный социализм едва ли был возможен, если бы евразийское месторазвитие не предоставило установившемуся режиму «твердой власти» полноту естественно-промышленных ресурсов, изыскание и освоение которых было осуществлено технической интеллиген­цией — как старой с дореволюционными корнями, так и новой, выдвинувшейся из народа. при участии массы заключенных. Именно за советский период Россия достигла статуса страны, на­иболее обеспеченной минеральными богатствами, которые не только позволили выдержать послереволюционную экономическую блока­ду, но и бросить вызов «ядру» капиталистической мир-экономики в качестве «противоцентра».


«Центр» и «противоцентр»
Схватка в капиталистической мир-экономике в начале XX века между Великобританией-гегемоном и Германией-«противоцентром» привела к мировой войне, после которой еще более усилились США, принявшие сторону Англии и Франции против Германии. Однако, с одной стороны, побежденная Германия не смирилась со своим поражением, а с другой — США еще не были готовы занять место гегемона, уступая Великобритании в объеме экспорта ка-

питала и не особо волнуясь процессами в Восточном полушарии. «Гегемонистская нестабильность» стала предпосылкой Великой депрессии и Второй мировой войны, а также революций в России, превративших ее в СССР — «пионера плановой цивилизации» (Л. Стеффенс23). Советский Союз, осуществляя опыт построения некапиталистического хозяйства, во Второй мировой войне оказался союзником бывшего (Великобритания) и будущего (США) гегемона капиталистической мир-экономики, а после войны — их глобаль­ным «противоцентром» (военно-технологическим, экономическим, идеологическим, геостратегическим).

Однако противостояние оказалось непосильным для СССР, так и не преодолевшего отставание от стран капиталистического «центра» в производительности труда — несмотря на компании по внедрению НОТ в 1920-е и 1960-е гг. и попытку рецепции «фор­дизма» в рамках системы директивного планирования крупной промышленности. Следует заметить, что «ядро» капиталистической мир-экономики во второй половине XX века при определяющем значении «американизации» приобрело разные геокультурные от­тенки — «шведская модель» государства благосостояния, германское «социальное рыночное хозяйство», «японский опыт» сочетания мо­дернизации с национальными традициями. Но эти геокультурные «субареалы» не смогли конкурировать с эталонным образцом США в период капиталистической реставрации в России.



29Стеффенс Линкольн (1866—1936)— американский публицист, в 1900-е гг. ли­дер движения «разгребателей грязи» — журналистов, изобличавших злоупотребления монополий, бюрократию, коррупцию. В 1919 г. посетил Советскую Россию, встречался с В. Ульяновым-Лениным.

1 Шторх А.К. Курс политической экономии, или Изложение начал, обусловливающих народное благоденствие. М.: ИД «Экономическая газета». 2008. С. 115.

2 Мордвинов Н.С. Избранные произведения. М.: Госполитиздат, 1945. С. 80.

34Тенгоборский Л.В. О производительных силах России. Т. III. М.: Университетская тип., 1858. С. 18.

45Кулишер ИМ. Очерк истории русской торговли. Пг.: Атеней, 1923. С. 301.

56 Благодаря сочетанию запретительного таможенного тарифа 1891 г. и конвертируемости рубля, обеспеченного денежной реформой 1895—1897 гг.

68Столыпинская земельная реформа и землеустроитель А.А. Кофод. М.: Русский путь, 2003. С. 138.

79Там же. С. 142.

810Чаянов А.В. Крестьянское хозяйство. М.: Экономика, 1989. С. 435—436.

912 Воронцов В.П. Судьба капиталистической России. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1907. С. 31.

1013 Огановский Н.П. Очерки по истории земельных отношений в России. Закономерность аграрной эволюции. Т. 2. Саратов, 1911. С. 24—25.

1114 Огановский Н.П. Революция наоборот (Разрушение общины). М.: Задруга, 1917. С. 38. Ср.: Дякин B.C. Был ли шанс у Столыпина? // Звезда. 1990. № 12. С. 120.

1215 Исаев А.А. Мировое хозяйство. СПб.: Тип. Шредера, 1910. С. 19—22.1

1316 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 6. С. 232.

1417 Гильфердинг Р. Финансовый капитал. М.: Соцэкгиз, 1959. С. 475.

1518Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 34. С. 193.

1620Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 27. С. 425.

1722Богданов А.А. Общественно-научное значение новейших тенденций естествознания (1923) // Вестник МИАБ. 2004. № 2.



База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница