Электронная библиотека студента Православного Гуманитарного Университета Источник: Георгий Флоровский «Из прошлого русской мысли»




Скачать 163.36 Kb.
Дата14.08.2016
Размер163.36 Kb.


Электронная библиотека студента Православного Гуманитарного Университета

Источник: Георгий Флоровский «Из прошлого русской мысли» Издательство «Аграф» Москва 1998 стр. 236-245



Протоиерей Георгий Флоровский
К метафизике суждения

Das Wahre ist keineswegs von der Art, dass es nur mit unnatürlichen Anstrengungen sich finden oder mit unnatürlichen Worten und Formeln sich aussprechen Hesse. — Schelling, Philosophie der Offenbarung I, 18.1



1. Во введении к «Критике чистого разума» Кант устанавливает два типа суждений в зависимости от характера связи сказуемого с подлежащим, — суждения аналитические и суждения синтетические. Этому разделению суждений «по содержанию» Кант придавал большую важность; по его выражению в «Пролегоменах», оно «заслуживает стать классическим» в критике человеческого рассудка. И вместе с тем, ясное и отчетливое на первый взгляд, при более тщательном анализе это разделение оказывается расплывчатым, двусмысленным и многозначным. — И, прежде всего, остается неясным, о чем идет речь: о суждениях как элементах познания, становящегося, подвижного и субъективного, или о суждениях как элементах знания, законченного, установившегося и предметного. Кант подходит в нашем случае к проблеме суждения с точки зрения расширения знания: различение суждений аналитических и синтетических он вводит под видом различия «изъясняющих» и «расширяющих» суждений. С этим связана вторая неясность: что в последнем счете должно принимать за подлежащее суждения? В суждениях аналитических сказуемое, по выражению Канта, «принадлежит» подлежащему, «как нечто содержащееся» в нем, — «спутано», «скрытным образом» оно уже мыслится в нем. При этом Кант имеет в виду именно то, «что мы действительно мыслим» в составе подлежащего, а «не то, что мы должны присоединять мысленно к данному понятию» (hinzu denken sollen). Во всяком суждении сказуемое необходимо связано с подлежащим, и «эта необходимость заложена в самом понятии», — und diese Notwendigkeit haltet schon an den Begriffen. Но в мысли эта связь остается до судящего акта нереализованной; и только в аналитических суждениях подлежащее имеет такое строение, что не представляется нужды выходить «за пределы понятия» ни для выполнения, ни для оправдания любой возможной предикации. Связанное с подлежащим сказуемое суждений синтетических «находится вне понятия» в том смысле, что никакое «различение» или «разложение» действительно мыслимого комплекса признаков не может его обнаружить. В синтетических суждениях понятие-подлежащее, по мысли самого Канта, играет только символическую роль, роль указателя: заведомо неполное и незаконченное понятие, «захватывая только часть предмета, этою частью обозначает целый предмет», и, вместе с тем, «захватывая, по крайней мере, часть предмета», оно обеспечивает отнесение нового сказуемого к тому же предмету, к «самому предмету». Центр тяжести лежит, очевидно, в вопросе об отношении «понятия» (как реализованного образа предмета) к предмету. Различие типов суждения «по содержанию» определяются тем, что в качестве подлежащего в одних случаях выступает адекватное понятие, вполне выражающее и замещающее предмет, в других — понятие еще находится in statu nascendi.2 Во втором случае, естественно, для предикации требуется, кроме понятий, еще «нечто третье», присутствие или наличность самого предмета, данного в «наглядном представлении» — а priori или, а posteriori. И это x, неиспользованное еще мыслью «полное опытное знание о предмете», является источником предикатов. Понятие превращается здесь в переменную, принимающую разные значения в процессе становления и исполнения знания и стремящуюся к предмету, как к пределу. Это становление понятия можно толковать и логически (марбургское истолкование); но по прямому и непосредственному смыслу кантовских формулировок, в данном случае мы должны понимать его именно психологически и эмпирически. И с этой точки зрения, как совершенно верно, повторяя мысль Шлейермахера, указывал Зигварт3, различение аналитических и синтетических суждений получает смысл генетической характеристики: это две ступени, а не два типа суждений, — всякое суждение в пределе, в итоге своего развития должно стать аналитическим (т.е. понятие должно покрыть предмет так, чтобы выход «за пределы понятия» стал и невозможен, и не нужен). Говоря о содержании подлежащего, Кант имеет в виду действительно выполняемое в мысли сополагание признаков, — так сказать, практическое соозначение; — в этом смысле он чрезвычайно близок к точке зрения привычных и нерасторжимых ассоциаций. Предметная сопринадлежность признаков оставляется им в стороне. И потому вопрос об оправдании предикации выносится за пределы учения о суждении, — в область предшествующего суждению категориального синтеза. Но этим самым мы принуждаемся сосредоточить свое внимание именно на отведенном Кантом вопросе, — на вопросе о том, что мы должны мыслить о предмете, о той необходимости, die haftet schon an den Begriffen.

2. В пределах точки зрения самого Канта характер суждения определяется характером «предмета» суждения. Предмет в своей формативной и атрибутной полноте есть основание суждения, основание актов судящей мысли. Для нас строение предмета есть основание, из которого мы выводим сказуемые в качестве следствий. Всякое суждение, как акт мысли, выполняется под формою «основания и следствия»,— начало «достаточного основания» есть формула логического перехода. Поэтому всякое суждение содержит в себе необходимую связь, ибо, по верному замечанию Шопенгауэра (с его спорною метафизикой совсем не связанному) понятие необходимости в себе безусловно ничего не содержит, кроме «следования из данного основания», «кроме этой зависимости, этой положенности через другое, этого неустранимого следования из него».4 Necessitas in praedicando5 может, однако, опираться на любую предметную связь и о ее характере сама по себе еще мало говорит. Типы предметной связи должны быть установлены особо, путем феноменологического анализа. «Расширение» знания в аналитических суждениях невозможно (и ненужно) именно потому, что все содержание предмета исчерпано в понятии-подлежащем. Вина здесь лежит не на слабости судящей мысли, но на бедности самого предмета, доступного полному исчерпанию, — до того, что о нем нечего уже узнавать. Напротив, предметом синтетических суждений служит неисчерпаемая rudis indigestaque moles.6 Но в этой «неизвестности», непознанной и неопределенной, заключается основание для всех возможных, «расширяющих» предикаций. В априорном или апостериорном созерцании уже «дана» необходимая сопринадлежность определенных (таких, а не иных) признаков, — дана до суждения.7 По отношению к предмету всякое суждение является «аналитическим», операцией только «изъясняющей», — «синтез» означал бы здесь фантазирование.8 Категориально-синтетическая природа предмета не презюмирует его опознанности: даже «произвольные» конструкции чистой математики суть предметы как бы независимые и как бы внешние и требуют для своего опознания «апостериорного» исследования не меньше, чем «вещи» чувственного опыта... «Царство математика,— метко говорил по этому поводу Ройс,— с одной стороны, есть его собственное создание; но с другой, это — мир, где вскрываются такие черты, которых он не имел в виду и не предвидел... Математик тоже имеет свои новости дня, свои непредвиденные события, свой фатум, хотя эта область бытия есть лишь поскольку постигается».9 Свойства даны сразу в предмет и на предмете, но открываются они только в длительном процессе посредствующих «доказательств». В том и заключается познавательная сила дедукции, что в последовательности логических переходов не прорываются грани, очерченные в «посылках»; в этом — основание аподиктичности дедуктивных заключений, ибо эта связанность первичным содержанием посылок означает не что иное, как пребывающее тождество распознаваемого предмета. Все сказанное a fortiori10 сохраняет силу, если весь категориальный аппарат переносится на реальность «в подлиннике». В этом отношении интересны меткие соображения Г. Дриша в его «учении о порядке». «Порядок» и «упорядоченность» — есть исходное и первичное данное, и поэтому «каждое нечто есть скрытое понятие», в своей определенности самым узрением, как «такового», «положено мыслью навсегда»; и то, чту делает это нечто — «таким» и «этим», сразу «соположено» в нем и «включено» в него. Поскольку основною формою суждения является как раз суждение «разлагающее» или «аналитическое».11 Это понимание аналитичности резко отличается от кантовского. Именно в этом новом смысле предобразованной структуры предмета находил во всяком суждении аналитическую сторону Тренделенбург. «Со стороны своего объективного значения всякое суждение — аналитично,— утверждал он, — ибо откуда бы иначе привходила истинность предиката, если бы она не была заложена и обоснована в подлежащем?» Вместе с тем, в порядке действительного опознавания всякое суждение — синтетично, требует конструктивного выхода за пределы уединенно взятого подлежащего.12 Эта синтетическая сторона, однако, характеризует суждение как элемент познания. Как элемент знания, суждение есть система аналитическая, лишь «изъясняет» сразу данные на предмете атрибуты. Предикат всегда inest, inhaeret objecto13, и лишь поэтому возможно суждение, как акт познания. Но остается еще неопределенным, однородны ли все случаи ингеренции. С этим вопросом и связана классификация типов суждения «по содержанию».

3. Предикация состоит не в связывании признаков между собою, не в «спаривании идей», как остро выразился Брэдли, — и, во всяком случае, атрибутивным синтезом не исчерпывается. Связывание признаков есть только подготовительная фаза суждения, и завершение свое судящий акт получает только тогда, когда синтезированный комплекс определений приурочивается или относится к некоторому предмету, когда «блуждающее прилагательное», по удачному выражению Брэдли, «прикрепляется к реальному существительному».14 Степень фактической и психической устойчивости этого атрибутного комплекса не имеет логического значения, так как терминами суждения служат не случайные и подвижные «содержания» как таковые, а идеи, — т.е. эти содержания в качестве знаков, символов или носителей совершенно четкого и определенного «смысла». В суждении чисто фактический комплекс признаков обладает функцией заместительности и в силу этого теряет свою единичную ограниченность.15 Символу, как указывал Вл. Соловьев, присущ некий character indelibilis.16 Это — «факт, означающий нечто большее всякого факта»; это — «наличность, перерастающая саму себя», «психический факт, переставший быть только психическим фактом, — непосредственно перехватывающий своим всеобщим значением через свою единичную действительность».17 Именно потому, что в суждении мы относим идею, как символ некоего четкого смысла, к «предмету», всякое суждение при всей его неполноте есть, как хорошо выражался известный венгерский логик Палади,— ein Ewigkeitserlebniss.18 Старый английский кантианец, Манзель, удачно определял суждение, как сравнение понятий в их отношении к общему предмету,19 и этот предмет, потусторонний и внешний для судящей мысли, и есть подлинное подлежащее суждения о котором именно «нечто утверждается или отрицается». В русской логической литературе об этом проницательно говорил М.И. Каринский. «Истинным субъектом суждения,— говорил он,— всегда служит неопределенно мыслимый предмет, о котором всегда предполагается, что его содержание не исчерпывается сполна тем свойством, каким он характеризуется в подлежащем. Этот неопределенно мыслимый предмет ставится в суждении нашею мыслью в качестве некоторого x, чего-то такого, чту в пределах этого суждения остается неисчерпанным со многих сторон и что может быть исчерпано сполна в своем содержании лишь в целом ряде суждений. Определенное представление, которое непосредственно соединяется с термином подлежащего, имеет своею целью только указать на этот предмет, только сделать намек на то, на что направлена мысль, чему намереваются приписать известное определение».20 Здесь возможны два случая: либо сказуемое уже подразумевается в подлежащем, как входящее в уже опознанную и определенную часть предмета; либо оно еще подлежит первому выделению и именованию. Но это различие не имеет большой важности с логической точки зрения. К области случайностей эмпирического познавания относится порядок выделения «признаков». Логически важно, чтобы предикация определялась «всем» предметом, законом или типом его строения. И явное подлежащее тогда обосновывает для нас предикацию, когда оно представляет стяженный образ целого предмета. Это различие тоже относится к суждению, как элементу познания.

4. Феноменологический анализ приводит нас к ясному противоположению двух основных типов предметного строя и обстояния. — Когда я предицирую о каком-нибудь математическом предмете (например, о log nat 17), я отчетливо сополагаю все дальнейшие сказуемые, как однозначно «заданные» в предмете. Невозможность непротиворечивого отрицания этих сказуемых проистекает именно из их предметной предопределенности. И «закон противоречия» потому является «высшим основоположением всех аналитических суждений», что предметы этих суждений — в себе необходимы, замкнуты и однозначно определены. Закон противоречия есть закон предметной определенности и, притом, определенности конкретной. Я потому не могу утверждать, что π = 7,2326..., что предмет, называемый мною π, равен 3,141592..., и эта характеристика присуща ему substantialiter.21 Именно предметная определенность и замкнутость воспринимается как аподиктичность предикации. Полагая предмет, я сополагаю полностью его «признаки», ибо они сразу в нем самом даны и нерасторжимо сочетаны. Такой предмет есть целое. Именно целое дается и есть все сразу: здесь нет ничего независимого, здесь все определено и обусловлено всем и каждым; здесь каждый элемент есть стяженный образ всего, — по аналогии с Lokalzeichen Лотце можно было бы говорить здесь о Ganzheitzeichen.22 И поэтому целое есть субстанция в спинозовском смысле слова: типом целого закреплено сразу все его содержание в своей haecceitas, в своих hic et nunc; целое есть causa sui, есть именно per se.23 С другой стороны, целое, как таковое, есть абсолютная индивидуальность: Вольф схватывал самую суть, определяя — individuum est quod omnino determinatum est.24 Эта определенность имеет логическую природу. И нетрудно показать внутреннюю связь между «субстанциональным» типом метафизического представления и аналитическим идеалом познания.25 В этом отношении очень показательна логическая система Тренделенбурга, далекого от косного рационализма и полемически отвращенного от культа чистой мысли. И в то же время он сознательно приравнивает понятие и субстанцию. Понятие есть душа субстанции, субстанция — тело понятия. Понятие выражает закон строения и действия вещи, изображает необходимое раскрытие общего в частное, и потому предустанавливает, чту дается в возможности с возникновением определенной вещи и чту может в ней раскрыться при определенных условиях. Все это доступно в принципе «выведению из понятия», хотя в действительном познании этот идеал и неосуществим.26 Понятие живет в суждениях, — предикат вырастает из подлежащего. Предикация изображает «порождающую деятельность вещи», и потому можно говорить об «органическом назначении суждения».27 Суждение есть «раскрытие» подлежащего, — поэтому оно по объективному своему содержанию всегда — аналитично. — Переходим теперь ко второму типу предметной связи. Рассмотрим такой пример: «под моим окном растет черемуха». Допустим, что подлежащее указывается здесь словом «черемуха», т.е. «один из кустов черемухи», — о нем предицируется «нахождение у меня под окном». Логическая форма не изменится, если мы «черемуху» примем за предикат: тогда о «кусте, растущем под моим окном» предицируется «принадлежность» к определенному ботаническому виду. В обоих случаях мы имеем дело с одним из многообразия равновозможных (но друг друга исключающих) предикатов: куст черемухи может расти у ворот, у перекрестка и где угодно; под моим окном может расти куст шиповника и т. п. Здесь характерна именно подвижность предиката, возможная многозначность предикации. Она не исчерпывается неопределенностью подлежащего: «один из многих», «какой-то»... Подвижность предикации обозначает отсутствие эссенциальной связи с предметом. Спиноза удачно определял сущность: ad essentiam alicujus rei id pertinere dico, quo dato res necessario ponitur et quo sublato res necessario tollitur, vel id, sine quo res, et vice verso quod sine re nec esse, nec concipi potest (Ethica, p.II, def. 2)28. Предметы первого нашего типа суть сущности. Предметы второго типа имеют сущность, но эссенциальными свойствами не исчерпываются. Замкнутое эссенциальное ядро, «эссенциальная сердцевина» окаймлена в них более или менее обширной областью неопределенности. Эти предметы лишены характерной для первого случая однородности и непрерывности строения. И поэтому именно они не суть целые. Поэтому в последнем счете они не могут быть вполне охарактеризованы «из понятия», ибо в них есть какой-то внутренний раздел, где прекращается возможность однозначного определения. Символически предметы первого типа чрез перечисление признаков можно выразить при помощи одних только постоянных. Для обозначения предметов второго типа мы должны ввести кроме того переменные.

I.     A a, b, с, d,...m, n.

II.  Ba1, b1, c1,...n1; х, у, z, u, v...

Именно это различие предметных типов стоит позади разделения суждений на аналитические и синтетические. И мы можем повторить знаменитый кантовский вопрос о «возможности синтетических суждений» в новой форме: как возможны «синтетические» предметы (буде они вообще возможны)?



5. К сказанному остается прибавить немногое. Мы говорили выше об отдельных суждениях: это было заведомо фиктивное упрощение. Изолированных суждений ни в познании, ни в знании нет: всякое суждение и всякое понятие предполагают вокруг себя и за собою некоторую систематическую перспективу. Только поэтому и возможно определение per genus proximum et differentiam specificam29, что предполагает наличность некоторой «естественной системы» вещей. На существование «средних», посредствующих и связующих терминов опирается возможность логического движения вообще. И потому вопрос о характере связи сказуемого с подлежащим получает правильную постановку только тогда, когда под подлежащим мы разумеем не обособленный (и потому искусственно замкнутый) предмет, но предмет в полноте всех тех определений, которые порождаются его положением среди других предметов. Практически мы именно так и поступаем, не всегда отдавая себе в этом отчет. Понятие параболы или синусоиды, понятие H2SO4 или C6H6, понятие lynx borealis и т.д. — все они включают в себя свойства, предполагающие взаимоотношение предметов. Весь вопрос сводится к тому, есть ли эта объемлющая система — целое? Нетрудно заметить, что предметы второго типа «возможны» вообще лишь в том случае, если «весь мир» есть предмет второго типа, — если он не есть целое. В этом наблюдении заключается одна из самых ценных мыслей метафизики Г. Дриша. Спиноза был глубоко прав, заключая из определения субстанции, что субстанция может быть только одна и что, следовательно, если вообще есть субстанция, то все есть единый индивид, — naturam unum esse Individuum30 (Ethica, p. II, lemma 7; ср. первые определения I части). Если мир есть субстанция, то все связи в нем субстанциональны, и всякое движение совершается в нем modo aeterno. Если мир есть целое, то при соответственной установке предметы второго нашего типа окажутся аналитическими системами, и их кажущаяся разомкнутость объясняется как артефакт незакономерного отрывания части из целого. Тогда знание в целом превратится в аналитическую систему. Конечно, остается под вопросом, насколько такая организация знания осуществима и выполнима. Но что касается значимости предикации, она в таком случае будет опираться именно на предопределенность атрибутивного строя. Область неопределенности в отдельном предмете может существовать только в том случае, если мир не есть целое, не есть индивид — ибо всякий индивид — omnino determinatum est. Существование неэссенциальных предикатов возможно лишь при условии ограниченности «мира», — ограниченности другим для него, лишающим его имманентного, замкнутого самоопределения, «творческого одиночества». Иначе говоря, для этого требуется возможность «чистого акта» (actuspurus) в смысле способности causare contingenter31. В усмотрении этого условия заключалось главное умозрительное открытие Дунса Скота. И было бы очень поучительно сопоставить систему этого великого метафизика с проникновенными размышлениями Шеллинга в его «Философии откровения» о первенстве существования перед сущностью. — Мы говорим сейчас не о случайности, но о свободе. Ибо «случайность», как бы мы ее ни определяли, всегда сводима к необходимости через сведение к первичному размещению факторов или условий. «Необходимость» и однозначность преодолевались бы здесь только в том случае, если бы было «случайно» само это первичное размещение. Но если оно действительно первично, различие между «необходимостью» и простою наличностью теряет смысл. Со смыслом говорить о «возможностях» по отношению ко всему миру можно только при условии, что в некоторый момент прошлого существовала полная и реальная индифференция. Это условие до известной степени осуществлялось в системах классического рационализма, особенно у Лейбница. Надо допустить вне мира свободную волю, могущую положить то или другое «размещение». Иначе мы не выйдем за пределы аналитического эволюционизма.32 Конечно, in abstracto, в логическом воображении, и в этом случае можно было бы предположительно мыслить и другие возможности. Но эта «возможность» не имела бы никакого познавательного смысла, была бы заведомо фантасмой, лишенной всякой предметной приложимости.

6. Вопрос об объективном строении суждения в последнем счете сводится к основной метафизической апории о необходимости и свободе. Краткие предшествующие замечания не имели своею задачею разрешить или хотя бы разъяснить эту enigmam philosophorum.33 Это — только глоссы метафизика к теории суждений, и их скромная цель — показать, что логик должен эти основоположные вопросы себе поставить.

Печатается по первой публикации:
«Сборник статей, посвященных
П.Б. Струве, 1870-1925».
Прага, 1925, с. 425-437.

Примечания

1 Истинное ни в коем случае не таково, чтобы обнаруживать себя в неестественных стараниях или проявлять себя в неестественных словах и формулах. - Шеллинг. Философия откровения 1, 18. (нем.).

2 В состоянии зарождения, возникновения (лат.).

3 Зигварт, Логика, 1, р. перевод Давыдова, с. 119. Эд. Гартманн справедливо указывал, что «в дискурсивном, сознательном мышлении» уже нет синтетических суждений, ибо синтетическими суждения являются лишь до тех пор, пока представление субъекта еще неполно. Ed. v. Hartmann, Kategorienlehre, 1896, S. 239-240.

4 Schopenhauer, Die Welt, als Wille und Vorstellung, Bd. 1, S. 261

5 Необходимость провозглашенная (лат.).

6 Грубая беспорядочная масса, хаос (лат.).

7 Ср. замечания Beneke, Lehrbuch der Logik als Kunstlehre des Denkens, 1832, §§55, 58, 115, 119 и 153.

8 Ср. Fr. Α. Trendelenburg, Logische Untersuchungen, II Bd., S. 294 f. (второго издания).

9 Josiah Royce, The World and the Individual, второе издание, vol. I, p. 225-256

10 Тем более, и подавно (лат.).

11 Hans Driesch, Ordnungslehre, «новое» (второе) изд., 1923, Ss. 20 ff., 42 ff, 54 f., 64 ff; ср. его же, Die Logik als Aufgabe, Tübingen, 1913, S. 2 ff.

12 Trendelenburg, II, S. 241-244.

13 Находится (при чём-либо), приставлен (к объекту) (лат.).

14 F.H. Bradley, Principles of Logic (1883), p. 10, 21, 55.

15 См. Bradley, p. 1 ss.

16 характер неизгладимого (лат.).

17 В. Соловьев, Теоретическая философия, Собрание сочинений (первое), т. VIII, с. 190, 192,204.

18 М. Palagyi. Die Logik auf dem Scheidewege, 1903, S. 164

19 Mansel Metaphysics, 1870, p. 220.

20 М.И. Каринский. Классификация выводов, СПб. 1880, с. 88-89; эту точку зрения воспринял и развивал в метафизическом истолковании С.Л. Франк, Предмет знания, СПб. 1915. Ср. Benno Erdmann, Logik, I, s. 83 - подлежащее не есть наглядный предмет, но das Transzendente, das, als die Seinsgrundlage dieses Vorgestellen vorausgesetzt wird, in dem Vorgestellen sich darstellt.

21 Ср. об отрицании у Trendelenburg, Bd. II, S. 147 ff. и у Bradley, p. 109 ss.

22 Ср. Η. Driesch, Ordnungslehre и особенно Wirklichkeitlehre. См. также интересную брошюру Alois Müller, Der Gegenstand der Mathematik... 1922 г.

23 Причина себя, сам собою (лат.). Удачн. формулировки о субстанции см. у И.А. Ильина, Филос. Гегеля, как учение о конкретности бога и человека, М. 1918, т. II, с. 2.

24 См. Словарь Eisler'а s.v.: Individuum. [Индивидуум есть то, что совершенно определено (лат.)].

25 На это чутко указывал в свое время Шеллинг, подчеркивая, что для «рационализма» характерно признание, что все следует modo aeterno, по вечной, логической необходимости, что суть только wesentliche Verhältnisse, Philosophie der Offenbarung, Schellings Sämmtliche Werke, 2 Abth., Bd. III, S. 124.

26 Trendelenburg, II, 209 f., 362 ff.

27 Ib., S. 237, 245, 254, 375.

28 К сущности какой-либо вещи относится, говорю я, то, через что вещь необходимо полагается, если оно дано, и необходимо уничтожается, если его нет; другими словами, то, без чего вещь и, наоборот, что без вещи не может ни существовать, ни быть представлено (лат.).

29 По родам подобного и неподобного (лат.).

30 Индивидуум... во всяком случае сохраняет свою природу (лат.).

31 Причинять беспрерывно (лат.).



32 Ср. замечания Дриша о возможности свободы только при условии безусловного эпигенезиса: Hans Driesch, Logische Studien ueber die Entwicklung, 1 Reihe, Heidelberg, 1922.

33 Загадка философии (лат.).


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница