Эдуард Улан



страница1/20
Дата04.06.2016
Размер4.7 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20



Эдуард Улан




Русский кокон
РОМАН

2003

МОСКВА


Начало

ГЛАВА 1
Раскалённый солнечный шар восходил над Севастополем. Очередной августовский день предвещал немилосердную жару, которая расплавленным зноем наполнит в полуденное время всё холмистое пространство над городом. В этом обжигающем мареве растворится севастопольская бухта, серебристо-перламутровая водная поверхность которой в этот ранний час вздымалась лёгким волнообразным колыханием, как живое существо. Горячее космическое извержение растворит в золотистом красочном сиянии стройные очертания тёмно-серых военных кораблей и белые пароходные нагромождения у гражданского причала. Жаркие воздушные потоки размоют яркие утренние краски южного черноморского великолепия левого берега бухты. Эклектичная советская архитектура ″большого″ города, белыми пятнами просвечивающаяся сквозь раскидистые лапы экзотических елей и между толстенными стволами линяющих вековых платанов приморского парка, тоже растеряет цветовое пиршество крымского пейзажа.

В это утро, когда на эсминце вся команда занималась своей обычной повседневной работой, запрограммированной раз и навсегда корабельным уставом, старшину Михаила Платонова вызвал к себе командир. Высокий широкоплечий парень, одетый в матросскую робу, впитавшую в себя трехлетнюю соль пота каторжной работы советского военного раба и почти потерявшую свой первоначальный цвет, замер по стойке смирно возле командира. В отличие от холёной, слегка подрумяненной кожи лица начальника, физиономия подневольного Платонова имела чёрно-коричневый цвет, словно он действительно был африканским рабом на невольничьем военном судне.

– Слушай, Миша, – вдруг отеческим, доброжелательным тоном обратился к матросу командир, – тебе осталось служить всего двадцать три дня. Но я, с согласия и моего начальства, отпускаю тебя домой пораньше. Неприятная история случилась у тебя дома.

Лицо матроса окаменело, и было заметно, что бронзоватость загара начала приобретать сероватый оттенок. Михаил замер в ожидании дальнейшего рассказа командира.

– Да, друг мой, – снова томил капитан. Не знаю с чего и начать. Да ладно. Чего резину тянуть и тебя мучить. Погиб случайно твой отец. Буря свалила старый кран в доке. Вместе с ним в воду рухнул и твой родитель. Вот такая страшная история. Здесь у нас на юге портовые краны тоже трещат по швам. А у вас в Мурманске перепады температур делают своё чёрное дело ещё быстрей. Север – это штука серьёзная. Собирай вещи в свой мешок, оформляй документы об окончании службы и лети домой хоронить отца. Прости, если здесь было что не так. Служба, брат, у нас у всех не сахар. И нам тоже от начальства достаётся по самые уши. Мне всего тридцать восемь, а я, сам погляди, уже весь седой. Прощай, братишка. Счастливой тебе службы… – тьфу ты чёрт! Прилипло же это слово. Других уже не знаем. Счастливой тебе жизни на гражданке. Женись. Заводи детишек. У вас, молодых, вся жизнь впереди. У меня уже детишек не будет. Облучился на подлодке по самые уши. Ладно, – беги, паря. Ни пуха тебе, друг мой, ни пера.

На железнодорожный вокзал Михаил шёл в своей парадной форме, сверкая золотом звёздно-якорных нашивок и надписей на бескозырке. Пораженный страшным известием, он так и не мог прийти в себя, без конца вспоминая свою жизнь в Мурманске, лица отца и матери, эпизоды из счастливого, безоблачного детства. Отца он боготворил, поражаясь его

богатырской силе, уважая отцовскую доброту, бескомпромиссность и желание во всем видеть хорошую, положительную сторону. От отца он унаследовал и его артистизм, музыкальность, любовь к русским песням. Михаил вспомнил, как сидя, ещё подростком, в кабине отцовского крана, он затыкал уши от мощи голоса поющего ″дубинушку″ отца. Казалось, что толстые стёкла кабины не выдержат и разлетятся на мелкие осколки.

К широкой спине уволенного в запас матроса прилип вещевой мешок. Левой рукой Михаил придерживал футляр своего любимого аккордеона, а правой он обнимал за плечи миловидную толстушку с круглым курносеньким личиком, смотревшую на отбывающего домой бравого ухажёра страдальческим, тоскливым взглядом. Карие глаза девушки без конца наполнялись слезами, которые текли по её румяным пухленьким щёчкам обильными ручьями.

– Миша, дорогой, – попискивала подруга, – как только похоронишь отца, то сразу возвращайся сюда обратно. Папа тебя в Симферополе в институт устроит. Его самого и его колхоз весь Крым знает. Закончишь сельскохозяйственный – станешь на него работать. Потом, возможно, и колхоз возглавишь. Крым – это тебе не твой заполярный Мурманск. Здесь палку в землю воткни – через год она уже урожай даст. Поженимся. Здесь в Крыму можно жить зажиточно. Я уже и хату для нас присмотрела. Двадцать соток землицы у нас будут. После первого урожая мы уже богатыми будем. Я тебя люблю, Миша. Очень люблю. Не бросай меня. Приезжай сразу. Я тебя буду ждать.

Михаил поставил на горячие плиты перрона свои вещи и перед дверью вагона крепко прижал к себе пышущую крымским здоровьем девушку, целуя её в губы.

– Всё будет хорошо, Оксана, – сказал он тоже чуть не плача. – Вот попрощаюсь с отцом, проведаю родственников, подправлю могилу мамы и приеду к тебе навсегда. Я тоже к тебе привязался.

– Значит, не любишь, раз так говоришь? – спросила, слегка отстраняясь, девушка.

– Люблю. Конечно люблю, – произнёс с неподдельной теплотой в голосе матрос.– Кого

же мне ещё любить? Ты у меня теперь единственная осталась.

– Товарищ матрос, – пробасила крупноформатная блондинка, облачённая в серый китель проводницы и сжимающая в руке футляр с флажками, – проходите в вагон. Хватит целоваться и обниматься. А вы, девушка, не надейтесь. Ни один из этих матросиков-папиросиков сюда обратно не вернулся. А по Севастополю детишки этих трёхгодичных проказников бегают. Если ты ещё не забрюхатела, то пойди и поставь свечку в Николаевский храм пирамидальный. Ведь это Николай святой и защитил от этой нашей бабьей напасти.

– Что ты болтаешь – дура в фуражке! – вспыхнула Оксана. – У нас совсем другие отношения. Всех по себе равняешь – шлюха дальнего следования.

Проводница посмотрела сверху на низенькую Оксану, презрительно скривила ярко накрашенные губы и ничего не ответила, получив от Михаила такой угрожающий взгляд, словно он готов был влепить наглой бабе хороший удар кулаком.

Поезд набирал скорость. Михаил пробирался к своему месту в самом конце вагона возле туалета, а крымская подружка матроса всё стояла на перроне среди провожающих, обливаясь слезами и держась за левую сторону своего тела, как бы удерживая бешено бьющееся сердце, которое, казалось, вот-вот выскочит из высокой, юной, крепкой груди.

Михаил положил вещевой мешок и аккордеон на третью полку, а сам уселся у окна. Несмотря на то, что взгляд его был устремлён в застеклённый вагонный проём, душа и мысли бывшего матроса впали в какое-то странное, отрешенное состояние. Он не воспринимал, не слышал ни громкий разговор соседей по купе, ни мелькавшие за окном красоты Крыма, ни грохот колёс на стыках и развилках, ни требовательный голос всё той же проводницы предъявить проездные документы.

– Вы что – не видите, что он в форме военного моряка? – возмутилась сидевшая с Михаилом женщина. – У них проезд бесплатный.

– Пусть предъявит военный билет, – не унималась, выкрашенная в блондинку, хозяйка вагона. – Может он шпион турецкий. Вон какой коричневый на лицо.

Михаил, не глядя на идиотку в форме, достал красную книжку военнослужащего, вручил проводнице льготный билет и снова уставился в окно. Проскочили Бахчисарай, Симферополь, начали приближаться к перешейку, ведущему к необъятным украинским просторам. Всего этого Михаил не видел. Почувствовав вдруг страшную усталость, накопившуюся за три года каторжного труда на эсминце, он с трудом взобрался на свою верхнюю полку и, подложив под голову руку, сразу провалился в странный, глубокий, бездонный сон.

– Спи, спи, сыночек, – нежно прошептала соседка по купе. – Настрадался, небось, на нашей военной невольщине. А вот мой Серёженька так и сгинул где-то под Новосибирском. Написали, что он исполнил свой служебный долг. А после узнала, что его просто утопили в реке пьяные старослужащие. Ты живой остался. Слава тебе, Господи! Вот мать-то обрадуется.

Михаил не слышал этих причитаний женщины. Он крепко спал. Очнулся демобилизованный матрос только тогда, когда визги, тряска, скрежет старого пассажирского вагона вдруг прекратились, и в наступившей тишине раздался голос за приоткрытым окном:

– Граждане пассажиры, скорый поезд Севастополь-Москва прибыл на четвёртый путь пятой платформы. Стоянка поезда двадцать минут…

– Что за город? – спросил Михаил у проходившего по вагону мужичка с седенькой бородёнкой.

– Харьков это, дорогой. Пойди, прогуляйся. Дрыхнешь с самого Севастополя. Пойди ноги разомни, ″полундра″. Скоро Белгород будет, затем Курск, Орёл, а там и до Москвы уже рукой подать. В Москве-то сам живёшь?

– Да нет. Я из Мурманска. В столице тётка пристроилась и мой двоюродный брат. Дворниками работают где-то в центре города.

– Проветрись, прогуляйся, сынок, – снова задушевным голосом тихонько произнесла женщина, потерявшая сына. – А потом я тебя покормлю. У меня еды всякой полная корзинка. Что же это твоя подружка тебе поесть в дорогу не собрала? С виду – наша, сельская.

– Есть у меня еда, мамаша, – сказал Михаил, опуская ноги с полки и соскальзывая на пол. – У меня половина мешка консервов, колбасы и фруктов. Просто я есть не хочу. Не знаю, что это на меня нашло. Тяжесть странная во всём теле. Двигаться с места не хочется.

– Устал, устал, родненький, – произнесла ещё одна пожилая женщина. – Давай я тебе чаю принесу. И шоколад у меня есть. Сразу энергия прибавится. У меня муж лётчик. Он после полёта всё время шоколад ест. Энергия сразу фонтаном в теле бьёт.

– Это не энергия бьёт, – усмехнулся седой мужик, – а сердце в груди бешено прыгает от такого допинга. Там и до инфаркта не далеко.

– Типун тебе на язык, старый дурак, – окрысилась жена лётчика. – Болтаешь языком без соображения. Им доктора шоколад дают. Значит, об инфаркте и речи быть не может. Славик у меня здоровый, как бык.

– И я был здоровый, – полемизировал бородатый. – В тайге с рогатиной на медведя ходил. А теперь вот инвалид. Еду в Москву на операцию.

– Да не был ты богатырём, – не сдавалась тётка. – Алкоголиком ты был. Я вас по красному носу сразу узнаю.

Охотник на медведей хотел ещё что-то сказать, но собеседница махнула рукой, вскочила, повернулась к нему спиной и, играя мощными буграми на толстой заднице, пошла по проходу к выходу из вагона. Поезд тронулся. Супруга лётчика появилась в купе, держа в руках стаканы с чаем.

– Вот – гадина, эта наша проводница, – возмутилась она. – Вон сколько часов уже едем, а она чай так и не разнесла. Видать – московская. Они там все злые и подлые. У украинок совсем другой характер.

Михаил согласился выпить горячий ароматный напиток и закусить его сладким лакомством. Появился и аппетит. Он полез за вещевым мешком, вынул из него банку тушёнки, большой кусок колбасы и душистый золотистый каравай белого хлеба. Рот матроса наполнился слюнями от предвкушения обильной трапезы. В ожидании наполнения радостно скрипнул и оголодавший желудок.

– Ну…! Вот это другое дело! – засмеялись соседи по купе. – А то спит да спит. Как медведь в берлоге. Такому большому мужчине, как ты, нужно хорошо питаться. Вот приедешь домой – мать тебя, как на убой, кормить начнёт.

– Нет у меня матери, – мрачно произнёс Михаил. – Да и отца недавно не стало. Трагически погиб на работе. Он в доке крановщиком работал. Опасная работа. Вот еду его хоронить.

– Господи, да что же это вокруг творится? – всплеснула руками всё та же сердобольная. – А мы всё думали – что это за странное состояние у тебя. Теперь понятно. Кушай, кушай, сынок. Пока поезд тащился по пригородам Харькова, Михаил поел и, расстелив постель, улегся на полке снова, ощущая, как после сытного обеда горе и переживания начали слегка отпускать своё нестерпимое давление.

Взбодрившийся матрос, нажав с силой на ручку, открыл окно шире. Прохладный вечерний воздух, устремившись к лицу молодого человека вместе с ветерком, начал играть его густой короткой шевелюрой. Спать уже не хотелось. Появились в мышцах бодрость и энергия. Всё дальше и дальше из тела улетучивались хандра и уныние. Молодость брала своё. Матрос посматривал на скользящее за окном пространство. Холмы, леса, перелески, уютные луга, заросшие высокими травами, тёмные воды озёр, прудов и речек, стройные тополя вдоль просёлочных дорог и плачущие ивы у запруд – всё это дышало родной русской красотой, вливая в душу и сердце благодать и приглушая душевные муки. Лучи заходящего солнца освещали оранжевым светом густые выпуклости лесных массивов и крутые бока высоких холмов. Тёмно-фиолетовые тени между деревьями и в провалах оврагов говорили о приближении тёплой летней ночи.

– Как красиво, – прошептал Михаил, наслаждаясь проплывающими за окном среднерусскими пейзажами. – В Севастополе, конечно, южная экзотика, благодать. Но мне ближе к сердцу вот такая природа. Душа отдыхает, глядя на эти райские места. Вот где мне хотелось бы жить. Что-то в Севастополь меня больше не тянет. Южное пекло и море осточертели до печёночной колики.

– В Белгороде поезд сколько минут стоит? – спросил он проводницу, когда её внушительное вымя вдруг промелькнуло в просвете между полками.

– Пятнадцать минут, – натянуто улыбнулась та, поправляя юбку, задравшуюся на толстых ляжках. – Можешь выйти и горячей кукурузы купить здесь. ″Хрущёвка″ сладкая, как сахар. Сейчас бабки её понесут вдоль вагонов.

Тянувшиеся от Харькова холмы стали ещё круче, и сквозь густую зелень травы, плотным ковром устилавшую гористое пространство, начали просвечиваться белёсые пятна меловых обрывов.

– Город потому и называется Белгородом, что стоит на древних образованиях известняка, – дал информацию ещё один сосед по купе. – Через миллионы лет здесь бы великолепный мрамор образовался. Не хуже итальянского, из которого Микеланджело свои великолепные скульптуры высекал.

Все пассажиры, слышавшие эти слова, с уважением посмотрели на эрудированного мужчину, одетого в модные белые джинсы и рубашку с короткими рукавами явно не советского производства.

– Я тоже скульптор, – продолжал эрудит, почёсывая густую, выгоревшую на солнце бороду. – Мы с моими коллегами делаем большой монумент в Севастополе. Денежки хорошие получили и купили у фарцовщиков севастопольских вот такие закордонные шмотки. Военные морячки, странствуя по миру на своих ракетных кораблях, привозят это шмотьё для пополнения своих скудных заработков. Верно, старшина?

– Я не привозил. У призывников же денег нет. Это офицеры покупают вещи в портах, если мы туда заходим. Нас, простых матросиков, туда и не выпускают. Сидим на бортах, как заключённые и девочкам зарубежным пилотками или бескозырками помахиваем. Но там девки – страшные на вид. Губы накрашенные, юбки до пупка, глаза чёрной краской подмазаны. Ну, – прямо куклы. Сразу видно, какого пошиба эти красотки. А иностранные моряки по городам свободно ходят. Но шмотки не военные привозят, а ребята с торгового и туристического флотов. Наших и под трибунал эти заработки могут подвести.

– На работу в Крым, – продолжал скульптор, – я в штанах приехал, которые восемь лет носил. На южном побережье по набережной в такой рванине ходить стало стыдно. Девушки посмотрят на мой внешний вид и сразу губу воротят. Рядом же такие красавчики в отутюженной морской форме. Вот и пришлось пришмотиться. Хорошо быть членом художественных союзов у нас в стране. Художники здесь с голода не помрут. А вот и Белгород.

За окном стали мелькать какие-то страшноватые промышленные постройки, примитивные пятиэтажки жилых домов, стоянки ржавых автобусов и видавших виды грузовиков, склады древесины, угля и ржавого железа. Наконец раскрылась панорама и всего города, производившая вполне терпимое впечатление. Поезд начал притормаживать, подтягиваясь к городскому вокзалу. После лёгкого тормозного толчка поезд замер у платформы.

– Кукуруза, горячая кукурузка, – сразу послышалось за окном.

– Ну вот, пошли предприниматели, – сказал кто-то из боковых полок с интонацией явного презрения в голосе.

– Что значит – предприниматели? – возмутился скульптор. – Я сам в этих местах родился. Земля здесь богатая, а люди в сельской местности почти с голоду пухнут. На эти проклятые трудодни не проживёшь. Вот и продают эту ″хрущёвку″ – пока урожай на колхозных полях поспел.

– Значит, воруют у колхоза? – злобствовал голос с боковой полки. – В наши дни за такие дела по голове не погладили бы. Вор десятку схлопотал бы сразу. При Сталине порядок был железный. А сейчас ворованную кукурузу свободно продают, фарцовщики свободно по улицам разгуливают. Я бы их всех…

– Да заткнись ты, идиот, – зарычал скульптор, сжимая свои огромные кулачищи. Из-за таких придурков, как ты, наша страна кроме ракет ничего не делает. Вот и приходится иноземное шмотьё покупать, чтобы человеческий вид иметь.

– Распустили вы свои языки после Хрущева, распустили, – продолжал свою песню ″идиот″. Я бы…

Михаил легко спрыгнул со своей полки, привычным движением расправил на теле белоснежную форму и, проходя возле лежанки любителя ″сталинщины″, приставил к его носу и свой кулак, не менее угрожающий и массивный, нежели ваятеля севастопольского монумента.

– Заткнись, гад, – тихо и убедительно прозвучали в вагонной тишине слова матроса, – а то челюсть сверну. Ни одна больница не примет.

Лысый мужичок с крысиным рыльцем мгновенно юркнул под простынь, а Михаил пошёл к выходу из вагона, прощупывая в кармане брюк кошелёк с деньгами – подарок богатой севастопольской Оксаны.

– Кукурузка, сахарная кукурузка, снова послышалось с перрона. – Белгородская. Самая лучшая.

Михаил шагнул на платформу и слегка пошатнулся. Привыкший к постоянной качке вестибулярный аппарат матроса не смог сразу отреагировать на намертво стоящий массив железнодорожного привокзального сооружения. Красивого, загорелого, высокого, одетого в эффектную форму моряка сразу обступили продавщицы кукурузы, яблок, слив и другой местной сельской продукции. Они усердно, настойчиво начали предлагать севастопольскому красавцу всё то, что принесли на пятнадцатиминутную продажу к приходящему столичному поезду. Возле Михаила толпились пожилые и совсем старые женщины и мужчины с тёмными от загара лицами. Он видел их беленькие платочки и косыночки, мятые, застиранные кепочки, натруженные руки с тёмно-синими, просвечивающими сквозь коричневую кожу венами, их выцветшие, какие-то жгуче-печальные глаза, и в его душе стал нарастать невыносимый, тяжёлый ком, который подступал к горлу и заставлял глаза наполняться слезами. Михаил протёр затуманенные глаза кулаком, открыл их и увидел перед собой лицо девушки с льняными волосами, туго заплетёнными в толстую косу. В руках она держала две корзины, наполненные крупными тёмно-фиолетовыми сливами. Девушка тоже хотела пробраться к моряку и предложить ему свой товар, но бойкие пожилые конкурентки наглухо перекрыли ей все подступы к молодому человеку.

– Вы продаёте сливы? – спросил Михаил и, раздвигая руками облепивших его старушенций, начал пробираться к робко стоящей белокурой продавщице аппетитных плодов, пахнущих мёдом.

– Да, продаю, – оживилась девушка, приближаясь со своей стороны к моряку. – Возьмите, товарищ матрос. Сливы очень вкусные. Это очень редкий и сладкий сорт. Не пожалеете. В Москве вы таких не найдёте.

Михаил слушал слова девушки, произносимые ею с каким-то низким, бархатистым голосовым оттенком. Он видел её огромные голубые глаза, обрамлённые чёрными ресницами. Он неотрывно следил за движением её губ цвета спелого персика, слегка припухших и как бы окаймлённых по краю розовым контуром. Он видел её длинную шею, покрытую лёгким загаром, широкие плечи, высокую грудь, хорошо просматривающуюся под белой блузкой, и сердце матроса бешенною заколотилось, а вены в висках вдруг вздулись и стали пульсировать в быстром сердечном ритме. Продавщица слив и отставной матрос встретились взглядами и оба быстро покраснели, внезапно осознав, что их сердца, души, желания устремились сейчас к тому, о чём тайно, подсознательно мечтали все последние повзрослевшие годы. Это был тот удивительный момент, когда молодость противоположных полов стремительно неслась, летела к слиянию, воссоединению, желанию быть раз и навсегда вместе. Это состояние молодых людей в народе называлось просто – любовь с первого взгляда.

Михаил бросился к окну своего вагона и сбивчиво, нервно начал просить соседей по купе подать ему в окно его вещи.

– Что случилось, молодой человек? Что произошло, сынок? – заволновались и женщины, опекавшие матроса в вагоне.

– Ничего, мамаши, ничего особенного, – почти прокричал Михаил, – просто я хочу немного задержаться на этой станции. Быстро дайте мне инструмент и вещевой мешок. Умоляю вас! Быстро дайте мне мои вещи.

Женщины суетливо складывали съестные припасы моряка в его котомку, а мужчины, стащив, с верхотуры тяжёлый футляр с аккордеоном, просовывали его в оконную щель. Михаил, заполучив своё имущество, развернулся и осмотрелся вокруг. Изумлённые старушки с кукурузой стояли плотной шеренгой невдалеке, наблюдая за странными, нервными движениями краснофлотца, Над низкорослыми старушенциями возвышалась прекрасная голова молодой незнакомки, которая, сильно покраснев, видимо сознавала, что причиной столь странного поведения красивого моряка была она сама. Девушка наклонила голову, не находя в себе сил и дальше смотреть в глаза молодого человека, который пожирал её своим взглядом. С опущенным к земле лицом она быстро пошла к выходу с платформы. На выщербленных дырявых ступенях, ведущих на привокзальную площадь, Михаил поравнялся с белгородской красавицей и пошёл рядом с ней. Оба смущённо молчали. Наконец матрос не выдержал и спросил:

– Девушка, простите, а Белгород большой город?

– Не очень. Вот Харьков, который вы недавно проехали, действительно огромный. Он может быть даже не меньше, чем Москва. Да и Харьков ещё совсем недавно был столицей Украины. Но я Белгород плохо знаю. Мои родители и я приехали сюда из Ленинграда. Я живу в двадцати километрах отсюда в небольшой деревне. А почему вы дальше не поехали?

Она сразу поняла провокационность своего необдуманного вопроса и покраснела ещё больше, ещё сильней, смутившись окончательно. Девушка наклонила пылающее лицо, боясь теперь даже краем глаза взглянуть на решительного моряка.

– А как же вы туда сейчас будете добираться? – снова продолжил свои расспросы Михаил, делая вид, что не услышал последнюю фразу девушки.

– Очень просто. Сейчас сяду в автобус на автовокзале и прямиком домой. Здесь всего езды минут сорок.

Оба замолчали и ещё метров двадцать шли, уставившись в заплёванный, пыльный, испещрённый выбоинами и дырами привокзальный асфальт.

– А вы можете в гостинице остановиться, – вдруг произнесла девушка. – А вы куда ехали, в Москву?

– Да нет. Я в Мурманске живу. Служил в Севастополе. У меня отец погиб недавно. Вот отпустили с корабля пораньше. Еду на похороны. У меня и матери нет. Её инфаркт скосил, когда ей тридцать восемь лет было.

Михаил посмотрел на идущую рядом статную длинноногую колхозницу и заметил, что она слегка замедлила движение и поставила корзины на асфальт.

– Ничего не продала сегодня, – сказала она. – Кукурузу ещё берут проезжающие, а сливы им не нужны. Они с юга уже нагрузились персиками и абрикосами. Корзины тяжеленные. Таскаю их с самого утра.

– Я их куплю у вас, – выпалил скороговоркой матрос. – Денег у меня полно. Сколько стоят две эти корзины?

– Что вы! Не нужно! – засмущалась девушка, произнося эти слова всё тем же, сжимающим душу бархатистым, низким оттенком в голосе.

Краснота с её лица быстро сошла и она даже слегка побледнела.

– Мне такие благодеяния не нужны. А сливы не пропадут. Я сейчас приеду и сварю из них варенье. Хотя нет, не сварю. У меня сахар уже закончился. А его сейчас днём с огнём не купишь. Вас проводить до гостиницы? Она недалеко от вокзала. Здесь пешком минут десять. А можно и на троллейбусе. Зря вы выскочили из поезда. Зачем вы это?

– Затем, – вдруг решительно заявил Михаил, – что без вас и от вас никуда не поеду. Я помогу донести эти сливы до вашего дома. Я поселюсь где-нибудь в вашей деревне и буду ждать, когда вы обратите на меня внимание. Я не знаю, что со мной случилось, когда я увидел вас среди бабушек. Но я понял, что должен обязательно с вами познакомиться и только потом ехать домой.

– Я поеду с вами, – неожиданно заявила и девушка, снова сильно краснея. – Я тоже чуть не потеряла сознание, когда вы вышли из вагона и направились к нам. Как вас зовут? Меня Диана.

– А меня Михаилом звать. Вот моя мечта и осуществилась. Я узнал ваше имя. Оно очень красивое и древнее. Оно очень идёт вам. Может вы любите и охоту. А я люблю рыбалку. Мы с отцом часто рыбачили на море летом. Давайте, Диана, ваши корзины. Вы не будете больше таскать такие тяжести. Это женщинам очень вредно. Где стоит ваш автобус? Результаты вашей удачной охоты должны тащить на себе крепкие мужчины.

– Я никогда не охотилась, – засмеялась Диана, проявляя стройный ровный ряд белоснежных зубов. – Я люблю животных. Я даже курицу не могу зарезать. А брать в руки ружьё – нет, это не для меня.

Михаил, забросив аккордеон и мешок за спину, ухватил перемычки больших корзин и пошёл за стройной колхозницей, любуясь её тонкой талией и красивыми ногами, раздвигавшими лёгкую ситцевую юбку.

– Мы, русские женщины, привыкли к тасканию тяжестей. Наши деревенские мужики пьяными под забором валяются, а мы тащим всё хозяйство и тащим.

– Нет. Это очень вредно для женского организма. Это неправильно, – продолжал утверждать Михаил. – Моя жена надрываться не будет. Вот моя мама и погибла от непосильной работы на железной дороге в порту, пока отец на заработки в Сибирь ездил. Он там нефтепровод строил. А почему вы сказали, что поедете со мной? Вы это серьёзно?

– Да, серьёзно, – мотнула головой Диана. – У меня ведь тоже родителей нет. Отец сидит, пожизненно, в тюрьме, а мама недавно умерла от туберкулёза. Заболела она ещё в блокадном Ленинграде, а непосильная работа в колхозе её доконала. Мы же здесь ссыльные. Отец вначале сидел, как враг народа в Сибири, а теперь, как уголовник.

– Уголовник? – переспросил удивлённо Михаил.

– Он усталый ехал на тракторе через село поздно вечером, когда уже темно было. А на улице, посреди села, лежал пьяный Ванька. Он, как и вы, на флоте служил. Механизатором устроился в МТС и там сразу спился. Каждый день, как свинья, в луже лежал посреди деревни. Ляжет в тельняшке, разбросает руки, как Христос на распятии. Так всю ночь и валяется, пока не протрезвеет. Его мать с ума сходила, глядя на такое позорище. Вот мой папа в темноте его и раздавил тяжёлым ″Кировцем″. Можете себе представить, что от Ваньки осталось, когда по нему проехали огромные колёса этого трактора. Ужас. Вся деревня в шоке была несколько дней.

– Так ваш отец ведь случайно это сделал. Виноват ведь сам этот забулдыга, – возмутился Михаил. – За что же сажать человека.

– На суд эти аргументы не подействовали, – сказала сдавленным голосом девушка. – Он убийца – вот и весь сказ и всё следствие. Раз убил человека, значит должен сидеть. А вы, Михаил, пьёте?

– Ну, что значит – пьёте! – скривил губы матрос в смущённой ухмылке. – Иногда бывало с друзьями. В праздник с родителями выпивал немного вина. Но у меня отвращение к выпивке и вообще к пьяным. Мой отец абсолютно не пил. На его работе это было смертельно опасно. Но и трезвость не уберегла его от судьбы.

Михаил почти без напряжения нёс тяжёлые корзины со сливами, беседуя с девушкой. Пятнадцатиминутного общения им было достаточно, чтобы почувствовать, ощутить полное доверие друг к другу. У молодых людей сердца замирали от каждого случайного прикосновения рук или стеснительно брошенного взгляда. Но уже перед посадкой в старенький автобус ″Львов″ эта стеснительность, робость совсем исчезли, и им казалось, согласно древнему стандарту знакомств, что их юные души слились воедино уже тысячу лет назад.




Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница