Человек 18 века: повседневность и ценности




Скачать 250.9 Kb.
Дата13.07.2016
Размер250.9 Kb.
Человек 18 века:

повседневность и ценности.

I. Монарх.

Стиль барокко — художественное отражение княжеского аб­солютизма, художественная формула величия, позы, представи­тельности. Абсолютизм создал особый стиль дворцовых постро­ек. Дворец уже не крепость, как в Средние века, пробуждающая в обитателях чувство безопасности от нападений и неожидан­ностей, а низведенный на землю Олимп, где все говорит о том, что здесь обитают боги. Обширная передняя, огромные залы и галереи. Стены покрыты сверху донизу зеркалами, ослепля­ющими взоры. Без зеркал не могут обойтись ни поза, ни жажда представительствования. Ничто не должно быть скрываемо; все должно стать выставкой богоподобия — даже сон государя. Сады и парки, окружающие на значительном расстоянии дворец, выстроенный в стиле барокко, — сверкающие поляны Олимпа, вечно смеющиеся и вечно веселые. Весна превращена в отягчен­ную плодами осень, зима становится напоенным ароматами летом. Опрокинуты все законы природы, и только воля государя повелевает ею.

Величие, помпезность — таковы наиболее яркие признаки и искусства. Сцены из классической древности, жизнь богов — его постоянная тема — это его жизнь, обожествление его власти. Юпитер и Марс наделены его чертами, как Юнона и Ве­нера - портреты его супруги. Пластические искусства превраща­ют античные мифы о богах в историю его династии и жизни, их победы — это его победы. В его руках покоятся гром и молнии, и, сгорая от сладострастной истомы, рвутся к нему божественно прекрасные тела Данаи и Леды*. От него родится новое поколе­ние богов, и если блистательно возрождается век древних героев, то только благодаря ему.

Выше монарха ни в идее, ни на практике нет никого. Вот почему дворец в стиле рококо, последнего звена в развитии архитектуры эпохи абсолютизма, всегда одноэтажен, ибо никто не должен и не может стоять или ходить над его головой: он — церковь, идея божества в переводе на мирской язык. В лице абсолютного государя на земле шествует само божество. Отсюда великолепие, отсюда золотом сверкающая пышность, в которую облекается абсолютный монарх. Золото и драгоценные каменья — его одежда; золотом и блеском сверкает ливрея его придворных лакеев. Из золота сделаны: стул, на котором он сидит, стол, за которым он обедает, тарелки, с которых он ест, приборы, которыми он пользуется. Золотом и серебром затканы занавески над его ложем, обои на стенах. Со всех сторон, заливая его своим блеском, окружает его золото. Золотом украшена упряжь его лошадей, и он едет по улицам города в золотой колеснице. Вся его жизнь, весь его придворный штат облачены в золото. Все залито светом, а свет стал золотым. Ослепительно сияют тысячи свечей в его хоромах в праздничные дни, и все снова и снова отражают покрытые зеркалами стены. Он сам есть свет, и вот почему он всегда окружен светом.

Этим объясняется также чопорный, до мельчайших подробно­стей предусмотренный церемониал, которым обставлена каждая услуга, оказываемая ему с момента пробуждения и до минуты погружения в сон. Этот церемониал превращает самое ничтожное действие в акт первостепенной государственной важности, лиша­ет даже самую противную услугу ее унизительного характера. Ежедневный присмотр за уборной французских королей — почет­ная должность, исполняемая доподлинным герцогом. Вот почему государь далее постоянно окружен плеядой придворных. Одинок только ничтожный и бессильный. Знаку всемогущего повинуется вся Вселенная. Придворные — вестники его могущества.

Так как в лице абсолютного монарха на землю спустился сам Бог, то личность его священна. Отсюда неприступность и вели­чие, свойственные каждому его шагу, окружающие его атмос­ферой, непроницаемой для простых смертных.

Так было в Веймаре при жизни Гете. А тот, кто удостаивался его взгляда или милостивого обращения, постигал величайшее счастье, которое только может выпасть на долю смертного, и на всю жизнь он чувствовал себя вознесенным высоко над своими согражданами. На нем покоилось око самого божества, его коснулся луч божьей милости. А тот, кто почувствовал постоянный интерес государя, до известной степени сам приобщался к его божественности.

Официальная любовница вызывала презрение разве только в сердце ее конкуренток. Раз ее красота и любовь заслужили королевское внимание, то она сама становилась "божьей милостью".

И это положение пытались даже научно обосновать. В своей "Придворной философии" знаменитый Томазиус из Галле гово­рит: "Когда речь идет о князьях и господах, то нет места odium in concubinas (ненависти к метрессам), ибо князья и господа обяза­ны отдавать отчет в своих поступках только Богу, в силу чего на любовницу видимым образом падает некий отсвет от ореола ее любовника".

Почести, предписанные королем для официальной любовни­цы, оказываются ей с тем же благоговением, как и ему, — правда, только до тех пор, пока ей разрешено разделять его ложе. Как только чары другой признаны более обаятельными, звезда и сча­стье недавней фаворитки погружаются в ночь забвения.

Так как смертный не в состоянии прямо смотреть на солнце, то к воплотившемуся в земном теле божеству подходят не иначе как склонив голову и колена, а речь становится заглушенной, так как слишком громкое слово нарушило бы почтение. Аудиенция, милостиво дарованная, превращается в акт боготворения. В своем дворце герцог де Фейад воздвиг золоченую статую Людовика XIV и устраивал перед ней по ночам при свете факелов своего рода идолопоклонство. Склонив колена, приветствуют монарха даже придворные, как и прохожие на улице. Когда по дороге мчится королевская карета, кавалеры и дамы бросаются в ров и ждут на коленях, пока она проедет. Мимоходом брошен­ный на них случайный взгляд служит им достаточным вознагра­ждением за то, что они встают с земли, покрытые грязью. И даже если в карете никого нет, ей оказывается такое же почтение.

Он нисколько не сомневался, что в нем живет и действует само божество. Французские короли одним прикос­новением руки лечат болезни и недуги, порой действительно исцеляя больных: чудо это творила вера.

В этом ключ к разгадке и логическое оправдание всех поступ­ков самодержавного государя. Божество может распорядиться всем. Оно вольно над жизнью и свободой подданных, в особен­ности же над их собственностью.

Содержатель дома терпимости мог сделаться церковным со­ветником, и таких случаев было немало. Заведомые идиоты назначались советниками. Мошенники и жулики получали место бургомистра или судьи. Лакеи становились директорами театров и т. д. В одном рескрипте Карла Евгения Вюртембергского на имя Витледера, заведовавшего торгом должностями, об одном покупателе, претенденте на должность, говорится довольно от­кровенно: "Хотя таланта у него нет, но зато он честный человек, а 4000 гульденов — сумма порядочная". Отец Юстинуса Кернера купил свою должность за 6500 гульденов и всю жизнь не мог разделаться с долгами.

В Вюртемберге каждый вновь назначенный чиновник должен был подписать следующую бумагу, прежде чем вступить в от­правление своей должности:

"Если его герцогское величество соизволит принять на службу нижеподписавшегося, то последний имеет честь сим предложить всеподданнейше сумму такую-то... и немедленно ее уплатить" (следует подпись).

Прусский король Фридрих Вильгельм I неоднократно руково­дился при назначении на ту или другую должность соображением "кто больше даст". А если на какую-нибудь должность не нахо­дилось любителя, то ее просто предлагали первому попавшемуся богачу, а если тот осмеливался отказаться от предложенной "чести", то в Германии он рисковал попасть в крепость, а во Франции — в Бастилию, "пока не научится лучше ценить благо­склонность его величества".

Так как этот прием оказался чрезвычайно выгодным, а, с дру­гой стороны, денег всегда недоставало, то число мест постоянно увеличивалось или же придумывались самые нелепые должности. Если раньше в какой-нибудь коллегии заседало четверо или восемь советников, то их число доводили до 12, 24 и даже больше. При Людовике XIV были, между прочим, созданы сле­дующие важные должности: осмотрщика поросят и свиней, пари­ков, свежего масла, соленого масла, кирпичей, счетчика сена, контролера дров, вин, продавца снега и т. д. И каждая должность продавалась сразу десятку или сотне желающих. В одном Пари­же было не менее 900 контролеров вин. Таким способом при Людовике XIV удалось в какие-нибудь 15 лет (1700—1715) обога­тить королевскую казну суммой в 5 1/2 миллиона ливров.

Однако лучшим средством улучшения финансов абсолютизму казалось ухудшение монетной системы. В самом деле, что могло быть проще: стоило только уменьшить размер и вес талера, гульдена и зильбергрошена — и из той же массы металла можно было получить гораздо больше денежных знаков. В одну ночь бедняк мог стать Крезом. И потому к этой процедуре постоянно возвращались, впрочем, уже с самого возникновения денежного хозяйства. До царствования Людовика XV номинальная цен­ность серебряной монеты менялась во Франции не более и не менее как 250 раз, а золотой — 150.

Людовик XV был главным акционером компании Малиссе, занимавшейся скупкой хлеба, а в реестрах придворные штатов встречается специальный казначей по части "хлебньгх спекуляций его величества".

И потому мелкие государи, подражавшие великолепию короля-солнца, были вынуждены изобретать совсем особые приемы эксплуатации на­рода, отданного во власть их произвола. Наиболее выгодным таким средством оказалась продажа людей, продажа собствен­ных подданных воевавшим государствам, особенно Голландии и Англии, нуждавшимся для своих убийственных колониальных войн все в новых солдатах, которых они не могли найти у себя на родине.

Торговля людьми была одним из важнейших экономических фундаментов немецкого мелкокалиберного деспотизма. В 1776—1782 гг. Брауншвейгский герцог Карл Вильгельм Ферди­нанд продал не более и не менее как 5723 человека на нижеследу­ющих условиях:



«Герцог Брауншвейгский обязуется предоставить корпус в 4300 человек пехоты и легкой кавалерии английскому правите­льству, взамен чего последнее обязуется выплачивать субсидию со дня ратификации договора, притом простую, ежегодно в раз­мере 64 500 немецких талеров, в продолжение всего того времени, пока войско будет состоять на английской службе и получать жалованье. С того момента, как войска перестанут находиться на жалованье, субсидия должна быть удвоена, то есть достигнуть 129 тысяч талеров, и эта удвоенная субсидия должна выплачи­ваться еще два года по возвращении войск в Германию. Кроме того, герцог получает еще по 30 талеров за каждого солдата как вознаграждение за расход по вербовке, а за каждого убитого и за каждых трех раненых – по 40 таллеров»

II. Подданный.

"Подданный" из принципа трус, из покорности глуп и из мести подл. В этом все проявления его жизнеспособности, в этой сервильности (раболепство, прислужничество), тогда ставшей массовым явлением. Одно неотделимо от другого. Там, где существуют «подданные», неизбежна сервильность. Сервильность не что иное, как офици­альная форма подчинения господину в полной уверенности в законности такого подчинения. Подданный говорит своему господину: "Топчи меня, обесчесть меня, унижай меня — для меня все почет и наслаждение; я буду целовать ногу, которая ступала по мне, я сам укажу путь к моему позору, который для тебя — удовольствие". И так рассуждают все классы. Только форма рассуждения иная, в зависимости от того, отличался ли класс раньше развитым политическим сознанием или нет.

У простого народа это верноподданническое чувство вы­ражается еще, кроме того, в безграничном, никогда не пре­кращающемся благоговении перед носителем абсолютной вла­сти ^и в не менее безграничном доверии. Простой народ от­носится к абсолютизму, как к религии. Он искренне верит, что господствующий порядок — божеский закон и потому по существу хорош, служа к благу всех. Страдания, навязы­ваемые ему абсолютизмом, народ объясняет не системой, а то­лько, особой злобой данного носителя власти. Его единственная, его высшая мечта, чтобы Бог ниспослал ему истинно мило­стивого господина. И если случится это чудо, то все будет хорошо. И масса не замечала, что это чудо нигде не совер­шалось.

В верхних слоях бюргерства, и в особенности в восходящей группе капиталистов, духовное порабощение абсолютизмом вы­ражалось в том, что двор стал единственным и высшим масш­табом поведения. Здесь проявляется высший вкус, здесь можно найти формулы для всего, что считается благовоспитанностью. И подобно тому как мелкие государи подражали более ослепля­ющим носителям абсолютизма, так бюргерство в каждой стране подражало обычаям, нравам и моде, царившим при дворе. Ко­стюм носили только такого цвета, который был в ходу при дворе, и купцы давали ему соответствующие названия: bleu royal, a le Reine, a le Dauphine* и т. д. Явится у короля фантазия есть черный хлеб — и немедленно же все начинают употреблять черный хлеб. Его величество изволило купить в известном мага­зине два раза подряд какой-нибудь предмет — и сейчас же все сходятся на том, что нигде нет такого превосходного товара, целыми неделями обыватели штурмуют лавку осчастливленного купца, и репутация его упрочена, быть может, навсегда.

Никогда классовые отличия в такой мере не культивировались и не вырабатывались, как именно тогда. Подобно тому как в присутствии короля никто не смел сесть без особого приглашения, так каждому сословию была предписана особая "ливрея", ясно указывавшая на отделявшее его от вершины человечества расстояние. Для населения был установлен самый строгий табель о рангах. Что было запрещено делать по отношению к монарху придворным, не могла себе позволить служанка по отношению к госпоже, мещанка по отношению к даме и т. д. Над всеми царило абсолютистское убеждение, что только с барона начинается человек.

III. Нравы.

Из этого сочетания верноподданнических чувств с коммерчес­кими соображениями вытекало в значительной степени то огром­ное влияние, которое оказывала придворная мораль на мораль эпохи вообще, а это влияние обнаруживалось в страшной извра­щенности опять-таки преимущественно в столичном населении. Лорд Мольмсбюри говорит о Берлине 1772 г. следующее:



"Берлин — город, где не найдется ни одного честного мужчины и ни одной целомудренной женщины. Оба пола во всех классах отличаются крайней нравственной распущенно­стью, соединенной с бедностью, вызванной отчасти исходящими от нынешнего государя притеснениями, отчасти любовью к рос­коши, которой они научились у его деда. Мужчины стараются вести развратный образ жизни, имея лишь скудные средства, а женщины — настоящие гарпии, лишенные чувства деликат­ности и истинной любви, отдающиеся каждому, кто готов заплатить".

Жажда представительствовать, поза, эти характерные внеш­ние черты абсолютизма, являются также отличительными чертами общей культуры века.

Вот почему во всех дворцах аристократии, а также в домах бюргерства все стены покрыты зеркалами. Везде и всюду зеркало — главный предмет обихода. Люди к тому же хотели быть зрителями собственной позы, хотели иметь возможность аплодировать себе, и потому все только и делали, что со всех сторон рассматривали себя. Даже наверху, под балдахином постели, помещалось зеркало — люди мечтали заснуть в той позе, в которой хотелось быть застигнутыми любопытным оком, иметь даже в момент полного самозабвения возможность принять более стильную позу. Даже проявление духа часто не более как своего рода сооружение зеркала. Письма, которые писались друзьям — а тогда все писали письма, — не более как зеркала. "В них человек придавал себе такую позу, в которой ему хотелось быть увиденным другими. Тогдашние письма не простые уведомле­ния, как наши современные. Они — зафиксированные туалетные фокусы ума".

Своего рода зеркалами были и многие тысячи мемуаров той эпохи. Они отражают историческую позу, в которой человек хочет дожить до потомства. Каждый, кто занимает положение, кто обладает умом, хочет создать особую позу и обессмертить ее. Вот почему эпоха абсолютизма была вместе с тем классичес­ким веком литературы мемуаров, и богатства этой последней и поныне еще не изучены.

Мода века — тоже единственное в своем роде грандиозное средство позировать, принять в глазах публики совершенно индивидуальную позу; даже самые смелые приемы не пугают никого. И то же самое применимо ко всему моральному поведению. Мужчина способен на геройство, только когда на него смотрят. Говорят лишь тогда, когда можно рассчитывать быть услышанным, и именно для того, чтобы быть услышанным. По той же причине эпоха ставит выше всего остроумие. Острота сразу бьет в глаза, и, чтобы ее воспринять, слушатель не нуждается в предварительной подготовке. Часто и художественные произведения не более как острота, сжатое pointe (острота, игра слов. — Ред.) или коротенький анекдот.

"Вы хотите знать, как совершаются наши народные торжества? Наши приходские праздники, наши праздники виноградного сбора, наши масленичные шутки, когда в вашей солнечной стране народ опьяняется вином, весельем и пляской? Они празднуются, сударь, в день казни перед Ньюгейтом, или в Хормонджерленде, или на каком-нибудь другом прекрасном местечке перед тюрь­мой наших графств. Тут стоят такая толкотня и давка от зари до того момента, когда палач совершит свой ужасный долг, в срав­нение с которыми суета ваших ярмарок бледнеет. Окна окре­стных домов сдаются за дорогие деньги, строятся эстрады, появ­ляются вблизи лавочки со съестными припасами и напитками; пиво и водка покупаются нарасхват; издалека люди прибегают, приезжают в колясках или верхом, чтобы насладиться зрелищем, позорящим человечество, а в передних рядах стоят женщины, и вовсе не только из низших классов, а также изящные, нежные белокурые кудрявые головки. Это позорно, но это так. А на долю наших газет выпадает потом печальная обязанность, от которой их не освободит ни один истый англичанин, — зарегистрировать последние судороги несчастных с душераздирающей точностью физиологии. В ночь накануне казни палача угощали ужином в трактире, и он должен был рассказывать о разных казнях. Крестьяне стекались из окрестностей, отстоявших на 20 английских миль. Молодые люди и девушки устраивали при этом пикники".

Считалось прямо bon ton присутствовать при знаменитых казнях и что богатые люди платили баснословные цены за окна, выходящие на место казни. У этих окон в продолжение целых часов и возлежали знатнейшие дамы. М-м Севинье присут­ствовала в качестве зрительницы на всех пытках и казнях.

IV. Век женщины: красота, юность и старость.

В своей известной книге "Женщина в XVIII в." братья Гонкуры прекрасно характеризовали этот золотой век жен­щины.



"В эпоху между 1700 и 1789 гг. женщина не только единствен­ная в своем роде пружина, которая все приводит в движение. Она кажется силой высшего порядка, королевой в области мысли. Она — идея, поставленная на вершине общества, к которой обращены все взоры и устремлены все сердца. Она — идол, перед которым люди склоняют колена, икона, на которую молятся. На женщину обращены все иллюзии и молитвы, все мечты и экстазы религии. Женщина производит то, что обыкновенно производит религия: она заполняет умы и сердца. В эпоху, когда царили Людовик XV и Вольтер, в век безверия, она заменяет собою небо. Все спешат выразить ей свое умиление, вознести ее до небес. Творимое в честь ее идолопоклонство поднимает ее высоко над землей. Нет ни одного писателя, которого она не поработила бы, ни одного пера, которое не снабжало бы ее крыльями. Даже в провинции есть поэты, посвящающие себя ее воспеванию, всеце­ло отдающиеся ей. И из фимиама, который ей расточают Дора и Жентиль Бернар, образуется то облако, которое служит троном и алтарем для ее апофеоза, облако, прорезанное полетом голубей и усеянное дождем из цветков. Проза и стихи, кисть, резец и лира создают из нее, ей же на радость, божество, и женщина стано­вится в конце концов для XVIII в. не только богиней счастья наслаждения и любви, но и истинно поэтическим, истинно свя­щенным существом, целью всех душевных порывов идеалом человечества, воплощенным в человеческой Аппмр".

Она заключается в подчер­кивании рафинированности всего телесного, а это подчеркивание состоит в том, что на место истинно прекрасного становится пикантное, на место здорового и сильного — пи­кантное и сладострастное. Пикантность - вот истинный признак красоты этой эпохи, и она заставляет закрывать глаза не только на явную дисгармонию, но даже и на несомненное безобразие.

Пикантна интересная бледность лица — символ физической хрупкости, — а также печать, наложенная на лицо ночами, посвя­щенными любви. Любимый цвет кожи этой эпохи — не пышущий свежестью и здоровьем, а бледный. Цветущее здоровье — черта мужицкая.

Чтобы еще резче подчеркнуть свою бледность, дамы ради контраста украшали черными мушками щеки, лоб и шею.

Так как бледный цвет лица и кожи считался признаком красо­ты, то в XVIII в. тратили огромную массу пудры. Впрочем, на то существовала и другая причина, о которой речь впереди. Лишь розовым налетом должна быть подернута кожа, точно сквозь нее просвечивает тайный огонь желаний, ни на минуту не потуха­ющий, как доказательство постоянной готовности к галантным похождениям. То огонь, только электризующий, а не сжигающий ни очага, на котором он горит, ни предмета, которого он коснется.

Иным теперь становится и отношение к старости. Так как в эпоху Ренессанса выше всего ставилось полное без остатка удовлетворение желания, то все горячее всего мечтали о том, чтобы вновь помолодеть. Эпоха абсолютизма игнорировала ста­рость, стараясь утонченными способами продлить юность, заме­няя удовлетворение желанием и разнообразием. Таким образом, люди никогда как бы не старились.

Тогда все пудрились, даже дети, не для того, чтобы выглядеть старше, а для того, чтобы все казались одинакового возраста. Все стремились остановить время. В этом была главная проблема. теми соображениями объясняется также и употребление румян тоже одной из особенностей XVIII в. Так как повелевать природой человек не в силах, то искусственно был создан цвет, ставшийся типическим цветом красоты. С этой целью румянились не только женщины, но и мужчины. Впрочем, конечно, тогда уже румяна были для женщин единственным средством остановить время и сохранить путем соответствующей ретушевки подобие вечной весны.

Эта новая точка зрения, приравнивавшая все возрасты, покончила также с высокой оценкой физической зрелости, характерной для Ренессанса. Зрелость приносит плоды, а теперь люди хотели иметь цвет без плодов, удовольствие без всяких последствий.

Женщина никогда не становится старше двадцати, а мужчина — тридцати лет. Так именно изоб­ражало и искусство преимущественно человека. Никогда худож­ники Рококо не рисовали зрелых женщин. Они предпочитали изображать нежность и игру вместо страсти, обещания — вместо последствий. Девушка, мечтающая о любви, жаждущая любви, — вот излюбленный тип эпохи.

Пластические искусства всегда стара­лись придать телу юношеские или девичьи очертания. Это, впро­чем, черта, вообще характерная для старческих культур.

V. Мужчины 18 века.

Бабушка Жорж Санд рассказывала внучке:



"Твой дедушка был красив, элегантен, тщательно одет, наду­шен, всегда любезен, нежен и до самой смерти жизнерадостен. Тогда не существовало безобразящих физических страданий. Пред­почитали умереть на балу или в театре, а не на ложе между четырьмя восковыми свечами и некрасивыми мужчинами в черном. Люди умели наслаждаться жизнью, а когда наступал час расстава­ния с ней, никто не хотел портить другим их жизнерадостности. Последний пример моего мужа состоял в данном мне совете пережить его на много лет и как можно лучше использовать жизнь".

Из характера мужчины постепенно исчезают мужественные черты. В эпоху упадка абсолютизма он становится все более женоподобным. Женственность становится его характернейшей сущностью. Женоподобными становились его манеры и костюм, его потребности и все его поведение. В истории Архенхольца этот модный во второй половине XVIII в. тип зафиксирован в следу­ющих словах:



"Мужчина теперь более, чем когда-либо, похож на женщину. Он носит длинные завитые волосы, посыпанные пудрой и наду­шенные духами, и старается их сделать еще более длинными и густыми при помощи парика. Пряжки на башмаках и коленах заменены для удобства шелковыми бантами. Шпага надевается — тоже для удобства — как можно реже. На руки надеваются перчатки, зубы не только чистят, но и белят, лицо румянят. Мужчина ходит пешком и даже разъезжает в коляске как можно реже, ест легкую пищу, любит удобные кресла и покойное ложе. Не желая ни в чем отставать от женщины, он употребляет тонкое полотно и кружева, обвешивает себя часами, надевает на пальцы перстни, а карманы наполняет безделушками".

VI. Открытие детства.

Современному человеку кажется само собой разумеющимся, что развлечение взрослых и детей сильно отличаются друг от друга. Детям запрещен вход в бары, казино и ночные клубы, а взрослый, качающийся на детских качелях или играющие с куклами и машинками, воспринимается, по меньшей мере, странно. Игрушки считаются атрибутом раннего детства, от ребенка ожидают, что он будет отказываться от них по мере взросления.

Однако так было далеко не всегда. Взять хотя бы такое типично детское, на современный взгляд, занятие, как качание на качелях. Историки отмечают, что в древности оно было общим для всех возрастов и в качестве вполне взрослой забавы сохранилось вплоть до XVIII века. Изначально качание на качелях было связано с ритуалом плодородия. На ан­тичной керамике можно видеть сцены, в которых мальчики качают девочек на ка­челях во время праздника юности. Впос­ледствии эта игра утратила обрядовый смысл и перешла в разряд детских забав.

Тот же исторический путь прошли куклы и другие миниатюрные игрушки. В средние века миниатюрные копии лю­дей и окружающих предметов повседнев­ной жизни были широко представлены в народном искусстве, предназначенном в равной степени для развлечения детей и взрослых. Европейские музеи полны сложных конструкций, представляющих собой кукольные домики, мебель и ми­ниатюрные интерьеры, воспроизводя­щие в уменьшенном виде каждую деталь настоящих предметов. Эти забавные без­делушки были предназначены для взрос­лых, но постепенно перешли в сферу су­губо детских развлечений.

В середине XVIII века в Париже поя­вились куклы-марионетки, изображав­шие Арлекина, пекаря, пастуха и пас­тушку. Их подвешивали над камином и дарили друг другу на Новый год. Некото­рые из этих кукол стоили дороже юве­лирных украшений и никак не могли быть детскими игрушками. Вплоть до XIX века нарядно одетая кукла служила манекеном для демонстрации модных нарядов и часто являлась объектом кол­лекционирования.

Согласно описанию жизни француз­ских придворных, оставленному коро­левским доктором в начале XVII века, бу­дущий король Людовик XIII чуть ли не с двух лет принимал участие во взрослых развлечениях: танцах, спектаклях, игре в мяч и в шары. В четыре года он стрелял из лука, в пять — играл в азартные карточ­ные игры. Среди его забав можно встре­тить и такие типичные для нашего време­ни детские игры, как прятки, жмурки, иг­ры с куклами, игрушечными домиками и деревянной лошадкой. Однако из тракта­та о групповых играх для взрослых, напи­санного примерно в это же время, можно узнать о том, что прятки и жмурки счита­лись вовсе не детскими играми. Они от­носились к играм салонным, наряду, нап­ример, с игрой в фанты. На картинах и книжных иллюстрациях XVI-XVII веков можно с одинаковой частотой встретить как изображение взрослых, играющих в жмурки или перекидывающихся снежка­ми, так и детей, играющих в кости или другие азартные игры.

Часто дети и взрослые играли вместе, причем взрослыми эти игры восприни­мались как совершенно естественное вре­мяпрепровождение, а вовсе не как «роди­тельский долг». Современная мама может уступить настойчивым просьбам ребенка и поиграть с ним в прятки, оторвавшись от приготовления обеда. Но трудно пред­ставить себе взрослых, занятых подобны­ми играми в отсутствие детей. Триста лет назад это считалось вполне нормальным.

Дифференциация взрослых и детских игр началась в эпоху Просвещения, когда в обществе закрепилось представление о детстве как особом периоде в жизни че­ловека. В средние века к детям относились так же, как к взрослым, не видя ни­каких оснований создавать для них ка­кой-то особый образ жизни. Лишь в кон­це XVII века появилась идея о том, что ре­бенок — это чистое и наивное существо, в котором необходимо воспитывать разум и нравственность, оберегая его от опас­ностей и искушений взрослой жизни. В уставах европейских школ и колледжей появляется запрет на азартные игры (осо­бенно игры в кости) и одновременно на­чинают поощряться игры, развивающие физическую ловкость. Первые так и сох­ранили до наших дней налет запретности и безнравственности, а последние превратились в повсеместно одобряе­мые занятия физкультурой и спортом.

Что касается игрушек, то в период промышленной революции, связанный с торжеством рационализма, они посте­пенно были сосланы в детскую вместе со сказками, которые также стали считать­ся исключительно детским чтением. В XIX веке литература окончательно разде­лилась на взрослую и детскую, а за игруш­ками закрепилось окончательное назна­чение: развлекать детей.

Большинство игрушек, как и в преды­дущие эпохи, были уменьшенными копиями настоящих предметов. Разуме­ется, с развитием техники эти предметы менялись: появлялись игрушечные авто­мобили, паровозы и железные дороги. В этот же период возникло и разделение игрушек между детьми разного пола. Если в XVII веке в куклы играли и мальчи­шки, и девочки, то в XIX веке куклы стали принадлежностью девочек, а мальчикам достались технические игрушки и ору­жие. Эта дифференциация сохраняется по сей день, несмотря на все усилия фе­министок по дискредитации Барби и все старания пацифистов по искоренению игрушечных пистолетов.

Переворот в отношении к игрушкам происходил исподволь и начался с изоб­ретения так называемых «развивающих» игрушек. Хотя все игрушки можно рас­сматривать как развивающие t£ или иные взрослые навыки, в XX веке появи­лись игрушки, специально созданные для развития умственных способностей детей: конструкторы, головоломки и т. п.

В популярных книжках для родите­лей обычно объясняется, что детям по­лезно дарить конструкторы Lego, сбор­ные модели самолетов и иллюстрирован­ные энциклопедии. А ядовито-розовую куклу Барби и стреляющий пластиковы­ми пулями китайский пистолет дарить вредно, потому что они ничего у детей не развивают. Однако при этом не учитыва­ются два обстоятельства.

Во-первых, развитие бывает не толь­ко умственным, но и социальным. Ребен­ку нужно развивать не только интеллект, пространственное воображение и любоз­нательность, но и тренировать свои меч­ты о взрослой жизни (что и обеспечивает кукла Барби со всеми своими аксессуара­ми), учиться коллективному взаимодей­ствию (для этого служат игры в войну), заботиться о ком-то (эта потребность вызвала бум на игрушки типа «тамагочи»).Вторым и более важным противоре­чием в понятии «развивающей игрушки» является само представление о том, что игрушка должна быть полезной, то есть нести какую-то еще функцию, кроме иг­ровой. Единственным назначением иг­рушки является создание пространства для игры — абсолютно свободной и бес­корыстной деятельности, не имеющей никакой внешней цели. Как только в иг­ре появляется какой-то смысл, помимо игрового, она перестает быть игрой. Именно это произошло с современным спортом, который превратился из игры в профессию, из развлечения — в работу.

Техническое усложнение и постоянное появление новых игрушек, наблюдающе­еся в последние годы, породило новый феномен: игрушки перестали быть ис­ключительно детским развлечением. Теперь в одни и те же игрушки играют и де­ти, и взрослые. Все началось пару десятилетий назад с победоносного наступле­ния «кубика Рубика». Его крутили и взрослые, и дети, а способы его сборки печатали в журнале «Наука и жизнь». Ни­кого уже не удивило, когда пришедший ему на смену «Бетрис» стал любимым развлечением инженеров, младших школь­ников и кассирш в универмагах.

Обе эти игрушки еще претендовали на звание «развивающих», хотя единственное, что они развивали, — это сам навык игры в них. Появление и стреми­тельное умножение компьютерных игр, которые также осваивались детьми и взрослыми одновременно, уже поставило вопрос не столько об их пользе для интеллектуального развития, сколько об их вреде для психики. О «компьютерной за­висимости» заговорили с таким пылом, как будто никогда не существовало заяд­лых картежников или бильярдистов. В самих компьютерных играх нет никаких принципиальных отличий от традици­онных интеллектуальных или азартных игр, состязаний в быстроте, меткости и сообразительности. Нынешний клерк, в рабочее время расправляющийся с ком­пьютерными монстрами, мало чем отли­чается от советского инженера, ночи напролет резавшегося в преферанс. Разве что в компании преферансистов трудно представить себе играющими вместе взрослых и детей. А в компьютерном клу­бе бородатые дядьки сидят перед монито­рами бок о бок с подростками и десяти­летними малявками, причем мастерство самых маленьких зачастую превосходит навыки старших.

Называются две основных причины увлечения взрослых и детей одними и те­ми же игрушками. Первая и главная— новизна. То, что только вчера изобрете­но, не имеет никаких правил использо­вания. Чтобы игра в жмурки стала считаться исключительно детской, а игра в рулетку— исключительно взрослой, по­надобилось несколько столетий Сейчас, когда новые игрушки появляются каж­дый месяц, ни у кого нет времени разби­раться в их назначении. В результате то, что производители задумывали как иг­рушку для детей, у которых нет собаки, покупают одинокие работающие дамы. А компьютерные игры, которые разработ­чики адресовали пожилым любителям порнографии, идут нарасхват у подрос­тков.

Вторая причина — это нарастающая инфантильность взрослых, которую ис­следователи культуры отмечали еще с се­редины XX века. Устав от рационализма и серьезности, навязанных предыдущей эпохой, взрослые пустились в откровен­ное ребячество. Это отразилось не только на приватизации взрослыми игрушек, созданных для детей, но и на их увлече­нии детской литературой в стиле «фэнтези». Чего стоят хотя бы клубы поклонни­ков «Властелина колец», разыгрывающих на лужайках батальные сцены с участием эльфов и гномов! Но особенно показа­тельной является аудитория детских мультфильмов. Опросы российских те­лезрителей показывают, что не только те, у кого есть дети соответствующего воз­раста, но и многие бездетные граждане от 18 до 80 лет регулярно смотрят по вос­кресеньям диснеевские мультики, а иногда не брезгуют и еще более прими­тивным японским мультфильмом про покемонов. Есть среди взрослых даже лю­бители «Телепузиков» — передачи, пред­назначенной, судя по своему содержа­нию, для умственно отсталых подрос­тков грудничкового возраста.

Однако «в Толкиена» и в компьютер­ные игрушки взрослые играют хотя бы наравне с подрастающим поколением. Да­же забота о «тамагочи» может явиться фактором, сплачивающим, к примеру, сына и помогающих ему родителей. Но можно ли хоть как-то причислить к дет­ским забавам собачку ценой в $2500 за штуку?

Собака-робот «айбо» японской корпора­ции Sony появилась на свет 1 апреля 1999 года. Несмотря на высокую цену, первые 3000 псов были куплены бук­вально за 20 минут после начала продаж в Интернете. У «айбо» имеется встроенный компьютер, при помощи которого пес обучается на собственном опыте и ре­агирует на голосовые команды и прикос­новение. В ноябре 2000 года корпорация выпустила робота второго поколения, который приобрел много новых навы­ков. Пес сильнее выражает радость и огорчение, умеет шевелить ушами, де­лать стойку и обходить препятствия, а стоит дешевле —$1400. Sony придала своему псу большее сходство с кошкой, стараясь сделать «айбо» универсальным соз­данием. Робот распознает до 50 простых слов и даже имитирует интонации чело­веческой речи. К нему прилагается масса аксессуаров, включая сумку для ношения и набор забав, позволяющий владельцам «айбо» играть со своим питомцем. Пакет программ позволяет редактировать «врожденные» повадки «айбо» на персо­нальном компьютере, с которым у пса ус­танавливается беспроводная связь.

Сейчас компания продает по 60 тыс. электронных собак в месяц. И, как нетрудно догадаться, среди покупателей те, кто приобретают «айбо» исключитель­но для ребенка, составляют незначитель­ное меньшинство. Если живой пес охот­нее всего признает хозяином того, кто его кормит, то электронный «друг челове­ка» по определению становится другом тому, кто за него платит: абсолютно взрослому и при этом достаточно обеспе­ченному человеку. Решившему потратить деньги не на очередную «игрушку для взрослых» (машину, яхту, видеокамеру, караоке), а — просто на игрушку. На кото­рой нельзя кататься, плавать, снимать фильмы или петь песни. Которая умеет только одно: в какой-то степени заменять живую собаку.

Не дешевле и не лучше ли было бы за­вести обычного пса или кошку? Разумеет­ся, нет. Электроника вытесняет карты, фанты и жмурки не потому, что дети ум­неют, а взрослые повально впадают в дет­ство. А потому, что и в фантах, и в жмурках, и даже в картах играющим прихо­дится между собой общаться: непосред­ственно, напрямую. И точно так же надо общаться и с собакой, и с кошкой. А вот это-то, кажется, мы окончательно разучи­лись делать. Не только взрослым, но и детям в свободное время больше всего хочется остаться наедине с самими собой. Тяга же к общению, заложенная в каждом из нас, утоляется либо посредством Ин­тернета (чата или он-лайновых игр), либо подкармливанием «тамагочи», либо заба­вами с «айбо», «ферби» или кем-то из им подобных.

Так что грань между взрослыми и детьми стирается не потому, что грядет эпоха нового средневековья или всеоб­щего инфантилизма. Эпоха разобщен­ности и отчуждения не грядет, она уже наступила. И все мы — и дети, и взрос­лые — равны перед ней.

История XVIII века.

«Век разума и просвещения».

Научные открытия века Просвещения. Рационализм и механицизм. Наука как новая ценность. Развитие идей либерализма в 18 веке. Шарль Луи де Монтескье о разделении властей и формах правления. Адам Смит: теория «лейсей феа».

«Просвещенный абсолютизм» в действии: Мария Терезия, Фридрих II Великий и Екатерина II Великая.

Галантный век.

Человек 18 века. Монарх и поданный, просвещенная элита и низы. Мужчина и женщина. Открытие детства. Открытие любви в конце 18 века: романтический любовный комплекс.



Искусство и литература эпохи Просвещения.

Барокко: музыка в камне. Бах, Гайдн, Моцарт. Растрелли и ван Дейк. Голландская и фламандская живопись. Рубенс и Рембрандт. Классицизм и Рококо.



Американская революция XVIII в.

Причины революции и вызревание конфликта с метрополией. Провозглашение независимости США. Победа над Англией. Американская конституция 1787 г.



Великая Французская революция.

Кризис Абсолютизма во Франции. Начало революции. От суверенитета монарха к суверенитету нации: становление гражданского общества. Политические клубы. Свержение монархии. Якобинская диктатура и ее кризис. Термидорианский переворот.



История XVIII века.
«Век разума и просвещения».

Научные открытия века Просвещения. Рационализм и механицизм. Наука как новая ценность. Развитие идей либерализма в 18 веке. Шарль Луи де Монтескье о разделении властей и формах правления. Адам Смит: теория «лейсей феа».

«Просвещенный абсолютизм» в действии: Мария Терезия, Фридрих II Великий и Екатерина II Великая.

Галантный век.

Человек 18 века. Монарх и поданный, просвещенная элита и низы. Мужчина и женщина. Открытие детства. Открытие любви в конце 18 века: романтический любовный комплекс.



Искусство и литература эпохи Просвещения.

Барокко: музыка в камне. Бах, Гайдн, Моцарт. Растрелли и ван Дейк. Голландская и фламандская живопись. Рубенс и Рембрандт. Классицизм и Рококо.



Американская революция XVIII в.

Причины революции и вызревание конфликта с метрополией. Провозглашение независимости США. Победа над Англией. Американская конституция 1787 г.



Великая Французская революция.

Кризис Абсолютизма во Франции. Начало революции. От суверенитета монарха к суверенитету нации: становление гражданского общества. Политические клубы. Свержение монархии. Якобинская диктатура и ее кризис. Термидорианский переворот.


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница