Чехия жестовая фразеология украинского языка с компонентом дуля: транскультурное и национально-культурное




страница1/7
Дата14.06.2016
Размер1.44 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7
А. Архангельская, д. филол. н.,

Университет им. Ф. Палацкого в Оломоуце

(Чехия)
ЖЕСТОВАЯ ФРАЗЕОЛОГИЯ УКРАИНСКОГО ЯЗЫКА С КОМПОНЕНТОМ ДУЛЯ: ТРАНСКУЛЬТУРНОЕ И НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНОЕ
Проблемам изучения кинетических средств паралингвистики, в частности и их семантическим дериватам, отраженным во фразеологии языка, посвящены многочисленные работы зарубежных и российских ученых – А. Хилла, И. Горелова, Б. Успенского, Г. Уейнрайта, Ю. Фаста, А. Пиза, С. Григорьевой, М. Григорьева, А. Козыренко, Г. Крейдлина, Т. ерданцевой. К сожалению, в украинском языкознании специальные исследования в этой области единичны (Л.В. Самойлова, Е.П. Левченко, Л.В. Чайка). К тому же в них несправедливо обойден вниманием известный многим народам невербальный символ – дуля, занимающий особое место в украинской инкультурной и межкультурной «некультурной» невербальной и вербальной коммуникации.

Этот жест, особенно близкий украинской душе (Дуля – нерукотворный монумент нашей независимости, созданный в народном сознании (Т. Билоус)), в последнее время все более приобретает характер знака украинской этнокультуры и ментальности. Дуля, или сложенная в кулак ладонь с большим пальцем, просунутым между указательным и средним,— древнейший жест, известный многим культурам мира (не только славянским, как утверждает Е.Е. Левкиевская), символизирующий коитус и имеющий обсценную семантику. Имея транскультурные жестовые эквиваленты в разных языках и культурах, дуля обладает частично сходной, частично различной интерпретационной семантикой.

У славян дуля выполняла главным образом апотропейную функцию. Этот древний фаллический знак был призван отгонять нечистую силу, сглаз, болезни: всему смешному, неприличному приписывалось символическое значение оберега от злых, демонических сил. В одних случаях дулю предписывалось скрутить незаметно (в кармане, под фартуком, за пазухой), в других – продемонстрировать, чтобы отогнать беду, болезнь, стихию, нечистую силу. Согласно правилам этикета, дуля в большинстве культур, в частности, и в украинской, и сегодня считается жестом неприличным, конфликтогенным, имеющим целью оскорбить и унизить того, кому его показывают, способом выразить крайнее неприятие, резкий отказ, смешанный с презрением.

У восточных славян дуля обладает симметричной древней семантикой «нет (отказ)»; «ничего не получишь»; абсолютно ничего». Данное движение выражает издевку, оскорбление, иронию, пренебрежение и под. (укр. взяти дулю під ніс, дулю з’їсти, давати горобцям дулі, мати дулю, показати дулю, матері твоїй дуля бран.). Однако этот излюбленный украинцами жест имеет чрезвычайно высокий индекс употребления, множество фразеологизмов с этим компонентом демонстрируют на собственно украинской почве многочисленные смысловые приращения: «остаться ни с чем» (облизати дулю); «умереть» (з’їсти дулю), «проигнорировать» (скрутити дулю), быть голодным (кишка кишці дулю крутить), «в пьяном виде идти юзом» (крутити (ногами) дулі), «ударить» (дату дулю в зуби) и под.

Особое место занимают ФЕ, построенные по когнитивной модели «скрутить дулю незаметно» (дати дулю через кишеню, тримати дулю в кишені, скрутити дулю в кишені и под.) со значеним трусливого, неэксплицированного несогласия, двуличного поведения, скрытого намерения.

Многочисленные приращения смысла ФЕ с компонентом дуля находим в системе украинских проклятий, инвектив, пословиц и поговорок, в весьма оригинальных трансформациях ФЕ в языке СМИ. Так в древнем магическом хитросплетении пальцев проявилось и хитросплетение старых и новых смыслов.


A. Arkhanhelska

UKRAINIAN KINETIC PHRASEOLOGY. COMPONENT FIG: TRANSCULTURAL AND NATIONAL MEANINGS.

The article deals with an ancient magical gesture - fig - in phraseological system of Ukrainian language, as well as with the problem of its semantic increments, phraseological transformations, new cultural meanings of this mean of nonverbal and verbal communication in Ukrainian linguoculture, transcultural and national elements in phraseosemantic derivatives.



Key words: kinetic phraseology, fig, symbolism, nonverbal communication, phraseosemantic derivatives, phraseological unit.

Т.А. Архангельская, аспирантка

Университет им. Ф. Палацкого в Оломоуце (Чехия)
О ДОМЕ, В КОТОРОМ КУРИЦА ПОЕТ, А ПЕТУХ МОЛЧИТ (СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ ТРАНСПОЗИЦИЯ МУЖСКОГО И ЖЕНСКОГО В СЛАВЯНСКОЙ ПАРЕМИОЛОГИИ)

Во всех современных постпатриархатных культурах, объективно маскулиноцентричных, прослеживается приверженность к традиционным ценностям устройства семейных отношений. В славянской паремиологии четко проступает «свернутая» норма и анти-норма как регулятор отношений между мужем и женой в браке. Объектом исследования стал обмен мужем и женой социокультурными ролями (Іван носить плахту, а Настя булаву), отраженный паремиях русского, украинского, польского и чешского языков. Осознавая сложность поиска национального и интернационального в единицах отдельной тематической группы, ориентируемся на определение общего и различного в общем содержании паремий, структурных, мотивационно-семантических моделях и вербальной их реализации на ареальном (славянском) материале.

В паремиологии изучаемых языков встречается незначительное количество единиц, определяющих равноправные отношения в семье. Более активно вербализована в паремиях анти-норма (укр. Жінка крутить чоловіком як циган сонцем), ведь именно негативная оценочность является универсальным, типологическим, интернациональным свойством фразеологии (В.М. Мокиенко). И норма (глава семьи – муж), и анти-норма (глава семьи – жена) выполняет регулятивную функцию.

Паремии как предупреждения об аномальности нетрадиционного статуса мужчины в семье имеют общий когнитивный базис – обмен социокультурными ролями в вербальном их воплощении (Не петь курице петухом, не владеть бабе мужиком!). Общая их сематико-мотивационная доминанта - социокультурная транспозиция женского на мужское, сопровождающаяся отрицательной коннотацией. Утрату мужчиной ведущей роли в семье народная мудрость определяет как «горе», «беду» или факт, чреватый неблагоприятными для семьи последствиями. Социокультурная транспозиция во всех случаях приобретает черты мужского анти-эталона с заменой мужского как активного, силы, властвования (верха) и под. (Дом стоит хозяином) на женское как пассивное, слабое, безвольное, подчиненное (низ): Им хоть пол мой и не пускай домой и наоборот, женского на мужское: рус. Этой бабе бы только штаны надеть.

Большинство паремий обладает иносказательным смыслом. В таких случаях в их вербальной структуре на мужа и жену в браке проецируется ассоциативно-символическая пара, четко кореллирующая с мужским и женским. Обмен социокультурными ролями реализуется в наименованиях домашней живности: бык (вол) – корова (пол. Bieda w zagrodzie, gdzie krowa wolu bodzie, петух - курица (рус. Мало мира в том доме, где курица поет, а петух молчит), артефактах народных ремесел (укр. Біда, коли жінка чоловіком ніби швець шкірою крутить), традиционно мужской и женской жизнедеятельности (чеш. Nešťastný dům bývá, kde muž nosí přeslici, a žena palici). Ассоциативная транспозиционная связь курица ↔ петух фиксируется во всех изучаемых языках. Отношения руководства-подчинения между мужем и женой в браке вербализируются через подмену составляющих оппозиции активное – пассивное, власть – подчинение, большой - маленький.

Некоторые паремии обнаруживают очевидную национальную и культурную специфику (укр. Іван носить плахту, а Настя булаву, Горе тобі чоловіче, коли жінка дулі тиче. чеш. Мuž nosí přeslici, a žena palici.

При наличии общего содержания паремий «жена главенствует в семье – анти-норма», общих логических, структурно-семантических и мотивационных особенностей, на уровне вербальной реализации и собственно языкового наполнения в них проявляется и специфика мировидения и мировосприятия каждого из славянских народов в видении того, как должна быть обустроена традиционная семья.

T. Arkhangelska,



ABOUT THE HOUSE WHERE THE HEN CROWS AND THE COCK IS SILENT (SOCIOCULTURAL TRANSPOSITION OF MALE AND FEMALE CHARACTERISTICS IN SLAVONIC PAREMIOLOGY)

The article is devoted to the norm and anti-norm of the relationship between husband and wife in marriage, reflected in the proverbs of Russian, Ukrainian, Polish and Czech languages. The search is carried out on the basis of common and different features in semantic and motivational modeling of proverbs as well as on the verbal realization of picture of the leading role of one of the spouses (on the material of sociocultural transposition of male and female characteristics within the thematic group «family relationships» in above stated languages).

Keywords: proverb, norm, anti-norm, sociocultural transposition.

У.Ая, МА (образовательные науки),

Нарвская Кренгольмская гимназия

(Эстония)
ОТРАЖЕНИЕ ОТНОШЕНИЙ МЕЖДУ ЧЕЛОВЕКОМ И ГОСУДАРСТВОМ В РУССКИХ ПАРЕМИЯХ (НА ФОНЕ ЭСТОНСКОГО ЯЗЫКА)
Отношения между человеком и государством в разные эпохи были и сложными и противоречивыми. Пословицы отражают эту противоречивость в основном как отношения власти и подчинения. Представители властных структур, отображенные в русских пословицах, это государственные правители (царь, государь), а также люди меньшего чина (барин, чиновник). В эстонских пословицах фигурируют господствующие над крестьянином помещики и их работники (приказчик, надсмотрщик, амбарщик), а также есть пословицы, где отражено отношение крестьянина к королю и царю.

Компонент царь представлен в русских пословицах, по большей части, в значении ‘государь, властитель’. В эстонской лингвокультуре в качестве лексического эквивалента слова царь используется keiser (кайзер, царь) или kuningas (король). При анализе паремий данной логико-тематической группы необходимо учитывать исторический фон, повлиявший на их образную структуру. Образ короля связан с правлением на территории Эстонии королей Польши, Дании и Швеции (до XVIII в.); образ царя связан с властвованием русских царей (1721-1918) [Talve, 2004].

При компаративном анализе русских и эстонских паремий выявлены сходные по смысловой нагрузке, но отличающиеся частично по лексическому составу и синтаксическому построению пословицы, в которых царь сопоставляется с богом, или же царь противопоставляется другим властным структурам (бояре, чиновники).

У обоих народов отмечается использование образа царя/короля не только в значении политического лидера, носителя власти, но и в значении влиятельного человека.

Богатство и роскошная жизнь царя/короля передается в эстонских пословицах упоминанием масла и булки, символизирующих достаток. В русской лингвокультуре эта идея не имеет паремиологического выражения, но передается другими типами языковых единиц, напр., синтагматически — в словосочетании царский обед, где прилагательное царский используется в переносном значении ‘роскошный, богатый’.

К высшему сословию общества относится и барин. Барином в русской лингвокультуре называют господина, дворянина; иногда всякого человека, на кого другой служит, в противопоставление слуге или служителю [Даль, 1981, 49]. В пословицах барин противопоставляется мужику.

В эстонских пословицах образ барина соответствует образу помещика или мызника. В лексическом выражении мы встречаем две единицы: mõisnik — ‘помещик’, и разговорная форма — saks ‘барин, господин’.

Кроме помещика крестьянином управляли приказчик и надсмотрщик, орпеделенную власть имел и амбарщик. В русских пословицах такого плана представлен лишь образ приказчика, которого характеризуют исключительно как вора.

В группу пословиц, отражающих отношение между человеком и государством, необходимо включить также пословицы о «чинах». Пословицы о чинах являются безэквивалентными единицами, не имеющими параллелей в эстонском языке.

Отражение отношений между человеком и государством связано с государственным строем, общественным порядком данного государства, и именно историческая реальность влияет на использованные в пословицах конкретных образов данной сферы. Одинаково в обеих лингвокультурах передаются реалии крестьянского быта. Также в паремиях утверждаются духовные ценности народа, такие, как вера в бога, душевные качества человека.


Литература:

Talve, I. Eesti kultuurilugu. — Tartu: Ilmamaa, 2004 — 686 c.

Даль, В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: Т.1-4. — М.: Рус.яз., 1981. — Т.1. — 699 с.
U. Aja

Expressing the Relationship between the Man and the State in Russian Proverbs (against the background of the Estonian language)

The article analyses Russian and Estonian proverbs that demonstrate the relationship between peasants and rulers. In Russian proverbs a ruler is the emperor as well as a landlord. Estonian proverbs demonstrate the relationship between peasants and squires, some of them are about the king and the emperor. The historical background has to be taken into consideration while analysing this thematic group of proverbs since it influences the use of figures. Despite the differences in state systems, the article reveals semantic similarities as well as ethno-cultural nonequivalent proverbs.
А. Бирих, д. филол.н., Трирский университет, Германия
ИНТЕРНАЦИОНАЛИЗМЫ В СЛАВЯНСКОЙ ФРАЗЕОЛОГИИ
Во фразеологических фондах каждого языка наряду с индивидуальным, своеобразным, существует и общее, универсальное. Сопоставительное изучение славянской фразеологии в широком интернациональном контексте показало, что большинство славянских фразеологизмов имеет соответствия в западноевропейских языках. Объяснение этому следует искать, во-первых, в общеевропейском культурном наследии (античная мифология, Библия и христианское учение, литературная классика и т.д.); во-вторых, в параллельном возникновении идентичных идиоматических выражений в отдельных языках на основе одинаковых логических и образно-ассоциативных процессов (ср., например, а) фразеологизмы с соматическими компонентами: рус. правая рука кто у кого; чеш. pravá ruka; пол. prawa ręka; хорв., серб. desna ruka; болг. дясна ръка; нем. jmds. rechte Hand [sein]; франц. être le bras droit; англ. [to be] smb.’s right hand; б) фразеологизмы, в основе которых лежат жесты и мимика: рус. рвать на себе волосы; чеш. rvát si vlasy; пол. rwać sobie włosy; хорв., серб. čupati sebi kosu; болг. скубя си косите (косата); нем. sich die Haare raufen; франц. s’arracher les cheveux; англ. tear one’s hear и др.); и наконец, в-третьих, в заимствовании фразеологизмов из отдельных языков.

Отграничение фразеологических заимствований от параллельных образований является чрезвычайно сложным и требует тщательного анализа языкового материала и специальной методики. Во-первых, необходимо выяснить, не содержатся ли в заимствованных фразеологизмах формальные элементы языка-источника. С большей степенью уверенности можно установить заимствованный характер фразеологизма в гибридных образованиях (полукальках), содержащих как чужеродные, так и собственные языковые элементы. На заимствованный характер фразеологических оборотов могут также указывать отклонения от предложного управления и необычная лексическая сочетаемость фразеологических компонентов. Во-вторых, необходимо как можно точнее установить время заимствования, чтобы исключить влияние других языков, в которых также имеется подобный фразеологизм. В-третьих, необходимо установить ареал употребления заимствованного фразеологизма. Для ареального анализа особенно важны материалы диалектов, так как диалектное употребление указывает, как правило, на исконный характер фразеологической единицы. Кроме того, необходимо выяснить, имеются ли в других близкородственных языках соответствия к рассматриваемому выражению. Конечным пунктом ареального анализа служат западноевропейские языки, в особенности немецкий и французский, оказавшие сильное влияние на славянские языки.

Предложенная методика анализа используется в настоящей докладе для выявления заимствований в славянской фразеологии.
Alexander Bierich, University of Trier, Germany
Internationalisms in the Slavic Phraseology
The present article is devoted to different types of phraseological internationalisms in the Slavic languages. These phraseological units exist in different languages as a result of parallel development or successive borrowings from the ultimate source. Due to this fact it is complicated to prove whether the given phraseological unit is a borrowing or not. The present article suggests a methodology for differentiation of phraseological loan-translations from the parallel idiomatic units that appeared directly in the borrowing language. On the basis of the suggested methodology the author determines the structure of borrowings in the Slavic phraseology.
М. А. Бредис, главный редактор, Отраслевое издание Unipack.ru (Россия)
ДЕНЕЖНЫЕ ЕДИНИЦЫ В ПАРЕМИЯХ О БЕРЕЖЛИВОСТИ

(НА МАТЕРИАЛЕ РУССКОГО, ЛАТЫШСКОГО, НЕМЕЦКОГО

И АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКОВ)
Для сравнения паремий и подбора их эквивалентов важно использовать семантическую квинтэссенцию пословиц. Представление о ней как о результате сгущении мысли в настоящее время разрабатывается российскими исследователями и отражается в применении понятия пословичный конденсат [Селиверстова 2009], близкого к понятиям когнитивной темы и когнитивной модели пословицы [Иванова 2006]. Мы используем семантическую составляющую для сопоставления паремий в рассматриваемых языках.

Русские, латышские, немецкие и английские паремии о бережливости обнаруживают гораздо больше сходства, чем различий. Это объясняется логико-семантической общностью пословиц вообще как знаков ситуаций и отношений между вещами, а также родством указанных языков (хотя и в разной степени) и контактами народов. Тем больший интерес представляют неполные эквиваленты пословиц, когда одна и та же когнитивная модель (пословичный конденсат) передаются различными образами.

Наибольшее сходство с русскими паремиями обнаруживают балтийские (латышские и латгальские), поскольку речь идет о языках ближайшей к славянским группы. Кроме того, соседство и общая история играют здесь важную роль. Наиболее близки к русским латгальские паремии, где больше всего контактных параллелей. Соответственно немецкие и английские пословицы также ближе между собой. Здесь играют роль культурные и географические факторы, а также принадлежность немецкого и английского языков к общей (германской) группе языков.

Среди денежных единиц, упоминаемых в паремиях о бережливости, часто упоминается грош. Причем упоминается он в пословицах всех рассматриваемых языков (рус. грош, латышск. grasis, латгальск. grošs; нем. Groschen; англ. groat). Это говорит о большой распространенности счётных единиц с таким названием в Европе на протяжении долгого времени.

Для выражения семантики малого и большого в паремиях чаще всего упоминаются исторически не самые мелкие единицы. Здесь можно выделить наиболее употребительные пары рус. копейкарубль; латышск. kapeikarublis, santīms – lats; нем. PfennigTaler; англ. pennypound. Не столь часты действительно минимальные счётные единицы: рус. полушка, нем. геллер, англ. фартинг. Это объясняется, возможно, тем, что последние существовали более короткий исторический промежуток времени. А приведённые пары денежных единиц существуют очень долго и со временем действительно превратились в пары минимальная – максимальная единица в своих государствах (копейка, пфенниг, пенни), дожив до современности.

Следует отметить, что в английских паремиях меньше «обиняков», характерных для русских пословиц, а больше констатации фактов и назидательности, они часто просто являются рекомендациями. Немецкие паремии отличаются большим разнообразием не только образов, но и вариантов, что отражает факт значительных региональных различий в Германии, которая до XIX века представляла собой пеструю картину самостоятельных государственных образований. Большим богатством и разнообразием вариантов отличается фонд латышских паремий. Немаловажную роль в этом сыграл тот факт, что латышский народ испытывал вековое влияние русского и немецкого языков, сохраняя при этом свою самобытность.


Литература:

Иванова 2006Иванова Е.В. Мир в английских и русских пословицах: Учебное пособие. – СПб.: Филол. фак-т Санкт-Петерб. гос. ун-та, 2006. – 280 с.

Селиверстова 2009Селиверстова Е.И. Пространство русской пословицы: постоянство и изменчивость. – СПб.: ООО «МИРС», 2009. – 270 с.
M. A. Bredis
Monetary units in proverbs on the subject of frugality (based on Russian, Latvian, German and English)
This article provides a comparison between Russian, Latvian, German and English proverbs, related to the topic of frugality in relation to monetary units. When considering the Latvian proverbs Latgalian proverbs also were considered. Particular attention is paid to the specifics and differences of the proverbs in languages ​​under examination. The proverb meaning similarity of all analyzed languages is noted in many cases, at the same time there is a variation of the used images.

Х . Вальтер, проф., Грайфсвальдский университет (Германия),

В. М. Мокиенко, проф., СПбГУ (Россия)
Национальное и интернациональное в славянской фразеологии: различное в едином

1. Массированное системное воссоздание «языковой картины мира» и всё возрастающий интерес к когнитивным аспектам языка стали в последние два десятилетия доминантными направлениями славистики (особенно русистики, украинистики, белорусистики и полонистики). Реконструкция языковой картины мира возвращает исследователей к вечному вопросу классического языкознания и культурологии ― к проблеме соотношения языка и окружающей действительности, «Слова и Вещи». Целенаправленный поиск национальной маркировки этой картины прояснили различные аспекты взаимодействия «язык ― культура», нащупали доминантные фрагменты языковой картины мира, ― такие, например, как «Время», «Пространство», «Судьба», «Душа», предложили разные подходы к их интерпретации.

2. В прагматическом плане такие поиски устремлены к реконструкции «собственно русской» картины мира, что в какой-то мере соответствовало центробежным политическим и национальным тенденциям послеперестроечного времени и потому, как кажется, и стали столь привлекательными для лингвистов. Но идея языковой картины мира, бумерангом вернувшаяся в современность, отнюдь не полностью воспроизвела свою первоначальную траекторию. При всех несомненных теоретических и практических достоинствах разработанных моделей картины «славянского мира», их построение обнаружило и достаточно большую уязвимость. Основная трудность, как кажется, ― в излишне обобщённой и потому достаточно субъективной интерпретации языковых фактов, выдаваемых за сугубо национальные стереотипы. При этом нередко, к сожалению, глоссарный и весьма общий характер сопоставления оставляет в стороне важные ситуативно-контекстуальные и коннотативно-стилистические детали, что чревато субъективизмом глобальных выводов.

3. Два важных методологических инструментария в реконструкции языковой картины мира – межъязыковое сопоставление и историко-этимологический анализ, следовательно, при возвращении к идеям когнитивной лингвистики на новом этапе либо полностью игнорируются, либо используются в весьма ограниченном масштабе. Реконструкция языковой картины славянского мира и когнитивных потенций славянских языков поэтому ведется нередко лишь на материале одного языка, а историко-этимологические экскурсы подменяются обобщенно-культурологическими комментариями, не учитывающими славянские и общеевропейские проекции анализируемой фразеологии и паремиологии.

4. Постижение европейской подоплёки славянской фразеологии лингвистическими средствами весьма трудоёмко. Оно требует последовательного скрупулёзного анализа фактов многих языков, а это гораздо более сложная задача, чем новое лингвистическое терминотворчество. Но не решая этой задачи, слависты обречены на воспроизведение народно-этимологических мифов наших предшественников и на огульную переоценку национальной специфики славянской фразеологии. Вот почему важнейшим научным инструментарием проверки новейших когнитивных гипотез продолжает оставаться сопоставительный анализ славянских языков с другими языками и аргументированная историко-этимологическая интерпретация языковых фактов. От лингвистической и культурологической корректности таких реконструкций и зависит объективность оценки квоты национального и общеевропейского в языках и менталитетах Славии в призме фразеологии.
Summary
H . Walter,

V. M. Mokienko
The national and International

in the slavic Phraseology: the different in the common
The paper deals with the problem of the national and international elements in the slavic phraseology. Special attention is devoted to the common features in the phrasology of Slavic languages and non-Slavic Phraseology of the European languages. The authers plead for the two important methodological instrumental of the analysis of the problem: the interlingual comparison and the historical-etymologycal analysis. From the linguistic and culturlogical correctness of such the analysis depends the objectivity of the appreciation the deal of the national and common European elements in the languages and mentalities of Slavia in the reflexion of the phraseology.

Н.Ф. Венжинович, к. филол. наук,

Ужгородский национальный

университет (Украина)
ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИЕ ЕДИНИЦЫ С ИМЕНАМИ СОБСТВЕННЫМИ: НАЦИОНАЛЬНОЕ И ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНОЕ В РУССКОМ И УКРАИНСКОМ ЯЗЫКАХ
Проблеме функционирования имен собственных в составе фразеологизмов посвящены, в частности, диссертационные работы Г. Манушкиной, О. Сафроновой, Н. Филлипаки, О. Кудриной, Л. Степановой, Я. Лагинович, А. Кравчук, В. Бояркина, выполненные на материале английского, французского, немецкого, чешского, польского и русского языков. Особенно интересными для нас в этом плане были исследования А.К. Бириха, Ф.П. Медведєва, В.М. Мокиенко, Л.Г. Скрыпник и Н.В. Пасик [Бирих, 2005; Медведєв, 1977; Мокиенко, 2006; Пасік, 2001; Скрипник, 1970].

Как и большинство ученых, считаем, что онимы специфически проявляют себя как компоненты устойчивых единиц языка. Теряя естественные функции индивидуализации, идентификации, соотнесенности с денотатом, подвергаясь качественным изменениям в семантической структуре, они приобретают черты апеллятивов, что непосредственно влияет на фразеологизацию отонимических символических значений. Ономастические компоненты сохраняют генетическую связь с именами собственными и их денотатами лишь опосредствованно. Во фразеологизации принимает участие не сам оним, а символическое значение, которым наполняется онимическая оболонка в процессе функционирования речи [Пасік, 2001] (Здесь и далее перевод наш. – Н.В.).

Фразеологические единицы с именами собственными пребывают в неразрывной связи с бытием народа. Забытые пересказы, суеверия, обряды, обычаи, народные игры, заброшенные ремесла, соперничество между соседними селами, вся психология и незафиксированная история наших предков оставила след в этих виражениях, которые были отшлифованы и оставлены в наследство потомкам [Скрипник, 1970].

В нашем докладе мы на соответственных примерах продемонстрируем некоторые национальные и интернациональные особенности фразеологических единиц русского и украинского языков, в состав которых входят имена собственные. В частности, предметом нашего лингвокультурологического описания являются такие фразеологические единицы: русск. Как Илья Муромец; Иванушка-Дурачок; Иван, не помнящий родства; Ивашко Хмельницкий; как Иван Иванович и Иван Никифорович; Тришкин кафтан; драть как Сидорову козу; укр. Іван носить плахту, а Настя булаву; вискочити як Пилип з конопель; де Макар телят не пас; Іванова хата; як Марко з пасльону; сім мішків гречаного Гаврила; як баба Палажка і баба Параска и др.

По нашему мнению, практически все изучаемые фразеологические единицы – это репрезентанты лингвокультуроносной информации, характерной для носителей как русского, так и украинского языков, что является убедительным доказательством их своеобразия. Считаем необходимым отметить, что национальные особенности в исследуемых единицах отражают отличительные черты ментальности россиян и украинцев, что отнюдь не противоречит наличию в составе двух языков фразеологических образований, имеющих интернациональный характер, и наши примеры, на наш взгляд, тому подтверждение.
Литература:

Медведєв Ф.П. Українська фразеологія. Чому ми так говоримо: монографія / Ф.П. Медведєв. – Харків: Вища школа, 1977. – 232 с.

Пасік Н.В. Власні імена в українській фразеології і пареміології: автореф. дис. на здобуття наук. ступеня канд. філол. наук: спец. 10.02.01 «Українська мова» / Н.В. Пасік. – К., 2000. – 20 с.

Скрипник Л.Г. Власні назви в українській народній фразеології / Л.Г. Скрипник // Мовознавство. – 1970. – № 2. – С. 54–65.

Бирих А.К. Русская фразеология. Историко-этимологический словарь: ок. 6000 фразеологизмов / СПбГУ; Межкаф. словарный каб. им. Б.А. Ларина; А.К. Бирих, В.М. Мокиенко, Л.И. Степанова; [под. ред. В.М. Мокиенко]. – 3-е изд., испр. и доп. – М.: Астрель: АСТ: Люкс, 2005. – 926, [2] с.

Мокиенко В.М. Почему так говорят? От Авося до Ятя: Историко-этимологический справочник по русской фразеологии / В.М. Мокиенко. – СПб:Норинт, 2006. – 512 с.




N.F. Venzhynovych
PHRASEOLOGICAL UNITS WITH PROPER NOUNS: NATIONAL AND INTERNATIONAL COMPONENTS IN RUSSIAN AND UKRAINIAN
The report focuses on the results of the linguocultural study of some phraseological units in Russian and Ukrainian with proper nouns as their components. The author draws a conclusion that practically all the phraseological units under study are the representatives of linguocultural information characteristic for native speakers of Russian and Ukrainian, which is conclusive proof of their singularities. The availability of national peculiarities in the units under study reflects marked distinguishing features of Russian and Ukrainian mentalities, which does not contradict the presence a phraseological formations having international character.


Г. Вильк, маг.,
Силезский университет (Польша)

УСТОЙЧИВЫЕ СРАВНЕНИЯ, ХАРАКТЕРИЗУЮЩИЕ ТРУДОВУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ В РУССКОМ И ПОЛЬСКОМ ЯЗЫКАХ
Устойчивые сравнения (далее УС), называемые также компаративными фразеологизмами, являются весьма важным средством объективизации значительного количества концептов в русской и польской языковых картинах мира. «Устойчивые компаративные структуры, — пишет В.М. Огольцев, — представляют собой систему средств выражения, в которой с особой наглядностью проявляется так называемая внутренняя форма языка, богатство собственно языковых изобразительных ресурсов, а вместе с тем раскрывается самобытность национальной культуры, национальный склад образного мышления.» [Огольцев, 1978, 7]

Особенно ценными, с нашей точки зрения, УС оказываются при выявлении универсальных черт и национально-культурных особенностей такого ключевого концепта, как «труд». Это связано с тем, что труд испокон веков был вписан в человеческую жизнь и деятельность, и поэтому человек был вынужден прибегать к сравнению, «наиболее естественному и древнему, — по словам Н.Ф. Алефиренко, — способу образной характеристики, процессу отражения в сознании объективных отношений подобия, отличий или тождества между соответствующими предметами, явлениями или событиями» [Алефиренко, 2009, 178].

Целью нашего исследования было определение того, какие русские и польские лексические единицы способны выступать в роли эталона сравнения и какую культурную информацию о трудовой деятельности они сообщают.

Материалом исследования послужили данные сплошной выборки из словарей сравнений, а также толковых и фразеологических словарей. Согласно полученным результатам, в качестве объекта сравнения, или образа-эталона, могут использоваться:



  1. Зоонимы: наименования домашних животных, в частности рабочего скота (рус. бобик, боров, вол, ишак, кляча, корова, мерин, лошадь, польск. kobyła, koń, krowa, osioł, wół), наименования насекомых (рус. клещ, клоп, муравей, пиявка, пчела, польск. mrówka, pijawka, pszczoła), а также диких животных (рус. белка, тюлень, польск. żółw);

  2. Наименования людей: трудом которых распоряжается кто-то другой (рус. батрак, каторжник, негр, невольник, раб, польск. galernik, Murzyn, niewolnik), лишенных зравого смысла (рус. дурак, ненормальный, одержимый, проклятый, польск. głupi, wściekły), а также наименования литературных персонажей (рус. Золушка, папа Карло);

  3. Наименования представителей нечистой силы (рус. дьявол, черт, польск. szatan);

  4. Артефакты: названия автоматизированных или заводных устройств (рус. автомат, заведенный (заводной), (заведенная) машина, польск. automat, kołowrotek, maszyna, parowozik, samochodzik), наименование предметов (рус. губка, польск. gąbka) и блюд (рус. блины);

  5. Фитонимы — наименование цитрусовых (рус. лимон, польск. cytryna).

В УС как русского, так и польского языков находят свое отражение разные характеристики трудовой деятельности: ее темп, интенсивность и эффективность, тяжесть, количество прилагаемых усилий, указывается также на то, что субъект действия может быть средством реализации несобственных целей (работа в пользу другого). В языковом сознании обоих народов поощряется трудолюбие, но лишь в русском представлении, на основе материала, осуждается нежелание работать (ленивый человек уподобляется животному). В УС обоих близкородственных языков закрепились в основном схожие представления. Однако в собранном материале встречаются и такие эталоны, которых нет в одном из рассматриваемых языков или они предполагают другое значение.
Литература:


  1. Алефиренко Н.Ф., Семененко Н.Н. «Фразеология и паремиология». Москва: Флинта, 2009.

  2. Огольцев В.М. «Устойчивые сравнения в системе русской фразеологии». Ленинград: Издательство Ленинградского университета, 1978.

G. Wilk
COMPARATIVE IDIOMS CHARACTERISING ‘WORK’ IN POLISH AND RUSSIAN LANGUAGES


The paper, based on two Slavonic languages i.e. Polish and Russian, is an attempt of analysing the сomparative idioms expressing one of the basic concepts, the concept of ‘work’. In these constructions there are used zoonyms (names of domestic, wild animals and insects), names of people forced to work for someone else, names of people devoid of common sense, names of literary characters, artefacts and fitonyms. The author draws attention to the fact that even though the linguistic model of ‘work’ seems to be universal, it contains some culturally-marked elements.

И.А. Волошкина, к. филол. н.,

Белгородский университете кооперации,

экономики и права (Россия)
ПРОЕЦИРОВАНИЕ ОНИМОВ В ПРОЦЕССЕ

ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКОГО КАРТИРОВАНИЯ МИРА

(на материале русского и французского языков)
Основные свойства имени собственного – его историчность, устойчивость и принадлежность к национальной культуре, идиоэтничность – обусловливают его фраземообразующую значимость. В любой национальной культуре они наделены ролью символов, поскольку они содержат комплекс смыслов, а также могут рассматриваться как прецедентные тексты, в содержании которых «в одной точке смыкается означающее и означаемое» [Лосев, 1976, 57]. Оним в составе фразеосочетаний приобретает статус фразеонима – единицы комплексного характера, несущей семантические, когнитивные, семиологические потенции онима, коррелирующие со смысловыми нагрузками фраземы и реализующей прагматические приращения в условиях дискурса.

Онимастические устойчивые выражения формируют определенный страт во фразеологической картине мира, в котором тесно переплетаются лингвистические и экстралингвистические факторы. Использование онима создает целостный фразеологический образ, относительно завершенный фрагмент глобального образа мира, структурирующий недискретное обобщенно-переносное значение фразеологических единиц.

Фразеонимы в составе характерологических (описывающих характер человека) фразеосочетаний сравниваемых языков представлен топонимами, этническими антропонимами, мифонимами, библионимами а также историческими, литературными антропонимами и никнеймами.. Количество проецируемых онимов на фразеологическую картину мира и их «сфокусированность» на типе имен собственных в сопоставляемых языках заметно различаются: 320 русских ФЕ и 145 французских. Во французском корпусе фразеологизмов количество 17 этнических антропонимов встречаются всего в 48 ФЕ (faire le Jacques, faire son petit saint-Jean, etc.), тогда как в русском – 80 служат стержневыми фразеолексами в 112 характерологических фразеологизмах (наш Авдей никому не злодей; и на Машку живет промашка и др.); во французском языке 5 исторических антропонимов и никнеймов выступают доминантными в 14 характерологических ФЕ (maître Aliboron, faire le Tabarin, faire Charlemagne etc.), в русском – 10 лексем служат ключевыми в 27 ФЕ (Буриданов осел, ходит Ермак заломив колпак и др.); во французской лингвокультуре на основе 24 библионимов и мифонимов построены 37 ФЕ (ânesse de Balaam, traître comme Judas, faire son etc.), в русской – с помощью 31 онима сформированы 45 ФЕ (Валаамова ослица, Фома неверующий и др.); 10 литературных антропонимов во французской фразеологической картине мира встречаются в 19 ФЕ (jouer les Basile, faire comme le chien de Cadet Rousselle etc), в русской 34 онима – в 58 ФЕ (капитан Врунгель, барон Мюнхгаузен и др.); с помощью 15 этнических топонимов во французском языке образовано 24 ФЕ (Jean de Lagny, il vient de Marseille etc.), в русском языке 47 топонимов этой категории образуют 73 фразеовыражения (на словах Волгу переплывет; село Вралихино на речке Повирушке и др.), по 5 библео- и мифотопонимов в обеих лингвокультурах сформировали 3 ФЕ во французском и 5 – в русском языках (fr. menez un âne à la Mecque, vous n’en ramènerez jamais qu’un âne – рус. осла хоть в Мекку своди, все ослом останется).

Как видим, проекция одинаковой для каждого культурного сообщества реалии – онима – происходит не одинаково представителями разных лингвокультур. При межъязыковом сопоставлении ономастических фразеологизмов выявляются и черты общности языкового сознания, фразеологической картины мира, и неизбежные различия национально специфического характера.



Литература:

Лосев А.Ф. Проблема символа и реалистическое искусство. Москва: Искусство, 1976.


I.A.Voloshkina

PROJECTION OF ONYMS

IN PHRASEOLOGICAL MAPPING

Projection is a mental process of plotting the objects’ image on the area. Onym having the accumulative function being projected on the phraseological world view are able to fix the information about the reality cognized by the man. The possibility of onyms to be transmitted to the category of the phraseonyms is accompanied with the semantic expansion: being the component of the new mental space the onym passes its meaning and absorbs the meaning of the entire phraseological construction.



Л.Б. Воробьева, к. филол. н.,

Псковский государственный

университет (Россия)
ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИЕ ЕДИНИЦЫ С КОМПОНЕНТОМ СЕРДЦЕ

В РУССКОМ И ЛИТОВСКОМ ЯЗЫКАХ
Вопрос о необходимости оценки языковых явлений на основе сравнительно-сопоставительного анализа приобретает большое значение в связи с тем, что при сопоставлении языков выявляются не только общие базовые концепты, но и те различия, которые являются индивидуальными для определенного языка, образуя тем самым ряд языковых трудностей как при межкультурной, так и при межъязыковой коммуникации.

Широкое употребление соматизмов в составе устойчивых выражений в значительной степени обусловлено тем, что соматизмы входят в ядро основного состава словарного фонда языка. В сопоставляемых нами русском и литовском языках высокой фраземообразовательной активностью обладает слово сердце.

Как отмечает В.А. Маслова, наш язык показывает, что сердце есть центр не только сознания, но и бессознательного, не только души, но и тела, центр греховности и святости, центр сосредоточения всех эмоций и чувств, центр мышления и воли; оно не только «орган чувств» и «орган желаний», но и «орган предчувствий», следовательно, сердце как бы абсолютный центр всего человеческого [Маслова 2001, 140].

В сопоставляемых нами языках фразеологизмы с компонентом сердце дают характеристику человека. В русском языке зафиксированы единицы: большого сердца в значении ‘отзывчивый, добрый, душевно щедрый’, звериное сердце ‘о жестоком, черством человеке’. В литовском языке: dangiškos širdies /небесного сердца/ ‘об очень добром’, gauruota širdis /лохматое сердце/ ‘о бесчувственном’, kieta širdis /твердое сердце/ ‘о черством, бесчувственном’, lengva širdis /легкое сердце/ ‘о чувствительном’, medinė širdis /каменное сердце/ ‘о бесчувственном’, minkšta širdis /мягкое сердце/ ‘о чутком’.

Единицы с компонентом сердце в двух языках отражают разные состояния человека: отлегло (отошло) от сердца, залечь в сердце ‘глубоко тронуть кого-либо’, лечь на сердце кому, сердце кипит ‘о чувстве тоски, тревоги, беспокойства’, сердце кровью обливается, сердце лопнуло, сердце плачет, сердце раскололось, сердце сохнет, сердце упало, сердце петухом поет и др. В литовском языке: širdis dreba /сердце дрожит/ ‘1. страх; 2. злость’, širdis plyšta /сердце рвется/ ‘жалко’, širdis sprogsta /сердце взрывается/ ‘жалко’, širdis tirpsta /сердце тает/ ‘очень приятно’, širdis užsidegė /сердце загорелось/ ‘злость, обида’, širdis užšalo /сердце застыло/ ‘испуг’, širdis verda krauju /сердце кровью кипит/ ‘жалость, переживание’.

Фразеологизмы двух языков отражают поведение человека в обществе: отрывать от сердца ‘с болью, жалостью отказаться от чего-л. очень дорогого’, вымещать сердце ‘вымещать злобу, досаду на ком-л.’, открыть сердце кому, разбивать сердце кому, ужалить в самое сердце кого ‘неожиданно причинить большой вред’ и др. В литовском языке: širdį nešioti ant liežuvio /сердце носить на языке/ ‘высказаться, раскрыться’, širdį pamesti /сердце потерять/ ‘влюбиться’, širdį pririšti /сердце привязать/ ‘влюбиться’, į širdį durti /в сердце кольнуть/ ‘обидеть’, širdį suminti /сердце затоптать/ ‘очень сильно обидеть, оскорбить’.

В целом можно сказать, что фразеологические единицы с компонентом сердце в сравниваемых языках, часто образуя метафоры, довольно подробно описывают разные оттенки чувств и состояний человека, его качества и действия.
Литература:


  1. Маслова В.А. Лингвокультурология. М.: Издательский центр «Академия», 2001. – 208 с.



L.Vorobjova

Phraseological units with the component heart

in the Russian and Lithuanian languages
The report examines the symbolic use of component heart in the phraseological units. The analysis is carried out in a comparative aspect: the phraseological units of Russian and

И. Г. Гомонова

Гомельский государственный университет

имени Ф. Скорины (Беларусь)
МОТИВЫ ОБРАЩЕНИЯ К ОППОЗИЦИИ «СВОЕ – ЧУЖОЕ» В РУССКИХ И БЕЛОРУССКИХ ПАРЕМИЯХ С МЕСТОИМЕНИЯМИ-ПОСЕССИВАМИ
1. В процессе осмысления человеком мира и себя в нем одной из самых важных операций является деление окружающего (и окружающих) на свое и чужое. Оппозиция «свое – чужое», представляющая собой фундаментальное базовое противопоставление, имеет отражение в языке, репрезентируется разными языковыми единицами. В русских и белорусских паремиях с местоимениями-посессивами оппозиция «свое – чужое» находит прямое выражение, так как данные паремиологические единицы характеризуются богатым арсеналом специализированных средств обозначения оппозитивных посессивных признаков, что, в свою очередь, создает условия для репрезентации паремиями разных аспектов дихотомии.

2. Обращение коммуниканта к паремиологической репрезентации дихотомии «свое – чужое» может быть связано с разными мотивами, основными из которых являются: 1) выражение предпочтения своего чужому или (реже) чужого своему; 2) установление отношений обусловленности своего и чужого; 3) характеризация чужого через свое и своего через чужое.

3. Мотив обращения к оппозиции во многом определяет структурно-семантическую организацию паремии: выражение предпочтения одной из посессивных характеристик реализуется в компаративных структурах и сложных предложениях с противительно-сопоставительными отношениями; установление отношений обусловленности своего и чужого – в сложных предложениях с условно-следственными или причинно-следственными отношениями между частями; характеризация чужого через свое и своего через чужое осуществляется небольшой группой паремий со значением антитождества.

4. Выбор, представленный в паремиях, может осуществляться между однородными предметами, отличающимися друг от друга только принадлежностью разным лицам (рус. Свой глаз лучше чужого; Чужая жена всегда лучше своей; Чужие грехи перед очами, а свои за плечами; бел. Лепшае сваё вока адно, чым чужых двое; Чужая жонка мёдам мазана, а свая смалой; Чужые грахі перад вачыма, а свае за плячыма), и между неоднородными предметами, относящимися, как правило, к одному логико-понятийному ряду (рус. Свой сухарь лучше чужих пирогов; Своё лычко дороже чужого ремешка; Своя хижина лучше чужих палат; бел. Свой сухар смачней чужых пірагоў; Сваё лычка лепей за чужы раменьчык; Сваё хазяйства мілей чужога царства). В последнем случае предмет, в пользу которого осуществляется выбор, является качественно или количественно худшим, но предпочитаемым. Такие инвертированные выражения широко представлены среди паремий, репрезентирующих оппозицию «свое – чужое»: рус. Лучше своя свечка, чем чужая печка; Лучше ехать на своих дровнях, чем на чужих санях; бел. Лепi свае лапцi, як чужыя боты; Лепей свой посны праснак, як чужое сала.

5. Паремии, в которых выражается обусловленность своего и чужого, различаются направлением установления причинно-следственных или условно-следственных отношений: в каузирующей части может находиться признак «чужое» (рус. За чужим погонишься – свое потеряешь; бел. За чужым пагонішся, дык сваё ўтраціш) либо признак «свое» (рус. Своих рук нет, на чужие не надейся; бел. Як свае не свецяць, дык i чужыя не памогуць).

6. Отражение разных мотивов обращения к дихотомии, наличие типичных моделей паремий с оппозитивной структурой, а также разнообразие объектов категоризации свое / чужое свидетельствуют о том, что паремиологические единицы с местоимениями-посессивами являются базисными репрезентантами оппозиции «свое – чужое».
I. G. Gomonova
The motives of the appeal to the opposition «own − alien»

in Russian and Byelorussian proverbs with possessive pronouns

The subject of the research − features of representation of the opposition «own − alien» in Russian and Byelorussian proverbs with possessive pronouns. Motives of the appeal of communicants to paremiological representation of this dichotomy and the structural-semantic models of the proverbs caused by these motives are established. The author justifies consideration of paremiological units with possessive pronouns as a basic representants of the opposition «own − alien».


Н.А. Гончарова, к. филол. н., Белорусский государственный

университет (Беларусь)

М.Г. Антонюк, к. филол. н., Академия управления при Президенте

Республики Беларусь (Беларусь)


К проблеме фразеологических соответствий

в латинском и восточнославянских языках
Сравнительно-сопоставительное изучение фразеологических единиц имеет большое теоретическое и практическое значение, поскольку позволяет выявить как последствия контактирования языков и культур, так и общность путей формирования аксиологических критериев у разных народов.

В статье рассматриваются античные афоризмы и их семантические эквиваленты в восточнославянских языках с точки зрения их содержания и структуры.

Под афоризмом понимаются различные типы краткой мысли: пословицы, поговорки, изречения, сентенции, крылатые слова и т.п. Обязательным условием сопоставляемых единиц является их семантическая общность. Основой для выявления способов выражения лексико-грамматической структуры в восточнославянских языках по отношению к латинскому семантическому эквиваленту послужил восьмиязычный словарь фразеологических эквивалентов [Гончарова, 2012].

С точки зрения компонентного и грамматического состава фразеологических единиц сопоставляемых языков можно выделить несколько групп:



  1. Афоризмы латинского и восточнославянских языков, полностью совпадающие как по содержанию, так и по структуре (полные эквиваленты): Úna hirúndo non fácit ver, рус. Одна ласточка не делает весны, бел. Адна ластаўка вясны не робіть, укр. Одна ластівка не робить весни.

  2. Афоризмы, содержащие вариантную лексему, не нарушающую их семантико-функциональной целостности в сопоставляемых языках: Gállus in súo sterquіlínio plúrĭmum pótest ([и] петух на своей навозной куче всесилен), рус. Всяк петух смел на своей навозной куче, бел. І певень на сваім сметніку гаспадар, укр. Всякий півень на своєму смітті гордий.

  3. Афоризмы латинского и восточнославянских языков, имеющие тождественное значение, но различающиеся по своей лексико-грамматической структуре (частичные эквиваленты): Сómes facúndus in via pro vehículo est расноречивый спутник в пути – тот же экипаж), рус. Умный товарищ – половина дороги, бел. Ідзеш удваіх – дарога карацейшая, укр. Їдеш удвох – дорога коротша.

  1   2   3   4   5   6   7


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница