Биография 1888-1938 Перевод с ангпийского




страница4/28
Дата03.04.2016
Размер7.3 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28

Обстоятельства, приведшие к аресту Бухарина, позднее оказали влияние на его отношения с Лениным. Настоящим бедствием партии в течение нескольких лет были провокаторы — ситуация, достигшая нелепых пропорций в московской организации, где в 1910 г. не менее четырех ее руководителей были агентами охранки. Последний арест Бухарина, а также несколько более ранних инцидентов убедили его, что Роман Малиновский, один из руководящих московских большевиков, знавший приблизительное местонахождение Бухарина, — агент охранки [40]. Это подозрение, которое Ленин наотрез отказался принимать всерьёз, стало постоянным источником трений между Бухариным и Лениным, начиная с их первой встречи в 1912 г. и вплоть до 1917 г., когда виновность Малиновского была неопровержимо доказана с помощью документов из полицейских архивов. Можно понять, почему Бухарин был раздосадован нежеланием Ленина верить его обвинениям. Предательство Малиновского прервало деятельность Бухарина в пределах России до 1917г. Пробыв свыше шести месяцев в заключении в Бутырской и Сущевской тюрьмах Москвы, он в июне 1911 г. был выслан в Онегу, городок в отдаленной Архангельской губернии. Убеждённый, что вскоре получит каторгу, 30 августа 1911 г. он скрывается из Онеги. Объявляется уже в Ганновере (Германия) и в Россию до 1917 г. не возвращается [41].

Когда двадцатитрёхлетний Бухарин в 1911 г. покинул Россию и начал жизнь скитающегося эмигранта, он был уже ветераном подпольных партийных комитетов с пятилетним стажем, известным московским большевиком, чья преданность революции была испытана на фабриках, улицах и в тюрьмах. Простота и естественность облика и личности зрелого Бухарина уже тогда проявились в его непритязательном образе жизни. Он был невысокого роста, подвижный, рыжеволосый, с редкой бородкой на мальчишеском лице и серо-голубыми глазами под высоким лбом. Женщина, которая встречала его в 1913 г. в эмигрантских кружках в Вене, вспоминает, что „Бухарин выделялся... своими характерными чертами. Он имел внешность скорее святого, чем бунтаря и мыслителя. Его открытое лицо с громадным лбом и чистыми сияющими глазами было в своей совершенной искренности почти безвозрастным”.

Обаятельный с женщинами, непринужденный с детьми, доступный и для рабочего и для интеллигента, он был „симпатичной личностью” даже в глазах своих противников. Юношеский энтузиазм, общительность, задушевный юмор, которые впоследствии дали повод называть его „Вениамином большевистского руководства”, „любимцем партии”, уже тогда производили впечатление на знакомых. Они говорили о его доброте, благород- стве, экспансивности и жизнелюбии [42].

Менее четко прослеживаются в отрывочных сведениях о ранней деятельности Бухарина предпосылки того, что он станет политически независимой личностью среди ближайших соратников Ленина (а стало быть, оппозиционером) и, по выражению Ленина, „крупнейшим теоретиком” большевизма. 0 своей партийной позиции до эмиграции Бухарин писал позднее: ,,...все время был ортодоксальным большевиком” (то есть не был ни „отзовистом”, ни „примиренцем”) [43]. В двух основных фракционных дискуссиях среди большевиков, проходивших в те годы между Лениным и левым крылом „отзовистов”, выступавших против участия большевиков в Думе, и между Лениным и правым крылом „примиренцев”, которые склонялись к примирению и воссоединению с меньшевиками, Бухарин поддерживал Ленина против обоих „уклонов”. Особенно показательно у Бухарина отсутствие симпатий к противникам участия в Думе — ведь последние имели большой вес в радикально настроенной московской организации. Во всяком случае, „ортодоксальность” Бухарина опровергает мнение, что он начинал свою партийную деятельность как член группы бескомпромиссных большевистских левых.

Но признаки того, что он может стать главным партийным теоретиком, были явно напицо. Уже тогда Бухарин занимался, хотя и „бессистемно”, основными темами своих зрелых теоретических работ — экономических, философских, социологических. Известно, что в период между 1906 и 1910 гг. он опубликовал по крайней мере одну статью, критическую рецензию на книгу меньшевистского экономиста, и подготовил набросок статьи об экономисте-ревизионисте Михаиле Туган-Барановском, опубликованную позднее, в 1913 г., в Германии. Ясно, что теоретическая экономика уже стала его специальностью [44]. Причем, если верить свидетельству его горячего последователя Дмитрия Марецкого, уже тогда проявилась характернейшая черта позднего Бухарина — его интерес к современным ему немарксистским общественным теориям. Европейская мысль послемарксова периода, как замечает Марецкий, была совершенно неизвестна „прежнему поколению революционных марксистов России” [45]. Постоянный интерес к ней Бухарина поставил его как мыслителя несколько в стороне от старых большевиков, включая Ленина*.

Уважение к новым течениям мысли, возможно, лежало в основе его единственного „уклона” в доэмиграционный период „известной еретической склонности к эмпириокритикам”, представленным в России философом-марксистом Александром Богдановым [46]. Богданов, один из видных большевистских руководителей, предпринял честолюбивую попытку создать философский синтез марксизма и эмпириокритицизма Маха и Авенариуса. В результате появился трехтомный трактат „Эмпириомонизм”, публиковавшийся в 1904—1908 гг. Хотя далеко идущая богдановская ревизия Маркса немедленно разожгла идеологическую полемику в марксистских кружках, Ленин более пяти лет стоял в стороне от этих споров, очевидно не желая ставить под удар свое политическое сотрудничество с философом. В 1908 г., однако, Богданов стал политическим руково- дителем левых большевиков (в том числе „отзовистов”), что вынудило раздраженного Ленина начать против него идеологическую кампанию. В следующем году Богданов и левые официально порвали отношения с ленинским политическим руководством, и Ленин опубликовал свою работу „Материализм и эмпириокритицизм”, беспощадно атаковав в ней богдановскую „реакционную философию” [47].

Бухарин следит из Москвы за жестокой философской битвой (Ленин и Богданов жили в эмиграции в Европе). Не удивительно, что Бухарин склонялся к Богданову. „Материализм и эмпириокритицизм”, несмотря на свое почетное положение в советской философии, не принадпежит к сильным работам Ленина*, тогда как произведения Богданова, хотя и сомнительные в смысле верности Марксу, содержат возбуждающие мысль положения, переработку марксистской теории. Как показывает поздняя работа Бухарина „Теория исторического материализма” (1921 г.) , влияние Богданова на формирование его идей было устойчивым. Однако Бухарин не был последователем Богданова, как доказывали потом его партийные противники. Он не столько соглашался с философскими аргументами старшего теоретика, сколько восхищался его способностью к творческому новаторству в рамках марксистских идей. Их интеллектуальные темпераменты были похожи. Подобно зрелому Бухарину, Богданов был „ищущим марксистом”, он отказывался рассматривать марксизм как закрытую, незыблемую систему и всегда был чуток как к несовершенствам марксизма, так и к достижениям соперничающих с ним школ. Ленин, относившийся с недоверием к теоретическим новшествам Богданова, раздраженный его политической оппозицией, утверждал, что одно с другим связано, и клеймил его как человека во всех отношениях недостойного. Бухарин, с другой стороны, хотя и не разделял никоим образом политических взглядов Богданова, продолжал высоко ценить его как мыслителя. Когда в 1928 г. философ, уже почти двадцать лет находившийся вне партии, умер, Бухарин опубликовал трогательную статью, в которой отдал дань человеку, который „играл огромную роль и в развитии нашей партии, и в развитии общественной мысли в России” [48]. Противоположные оценки Богданова стали еще одним источником трений между Бухариным и Лениным.

Но больше всего повлияли на дальнейшую карьеру Бухарина не его ранние философские пристрастия, не его фракционная политическая деятельность, а тот факт, что он был московским большевиком и представителем яркого поколения будущих партийных руководителей, которые пришпи к большевизму в результате событий 1905 г. Вся его политическая биография — выдвижение в руководящий орган большевиков в 1917 г., ве- дущая роль среди левых коммунистов в 1918 г. и среди правых большевиков в 20-х гг. — неразрывно связана с именами москвичей, с которыми он с юности начинал свою революционную деятельность (Н. Осинский, В. М. Смирнов, Г. И. Ломов,Г. Я.Сокольников, В. Н. Яковлева и ее младший брат Николай, Г. А. Усиевич и Дм. Боголепов) [49], и со всей московской организацией в целом. Его друзья — москвичи „поколения 1905 г.” — стали его политическими союзниками во внутрипартийной борьбе 1917—1918 гг. Связи, которые объединили москвичей в особую группу внутри партии, были не только политическими, но и личными. Например, между 1906 и 1910 гг. в их круг вошел двоюродный брат Бухарина Николай Михайлович Лукин, молодой большевист- ский публицист и будущий советский историк. Бухарин вскоре женился на сестре Лукина Надежде Михайловне Лукиной [50].

Особенно большое значение имела дружба Бухарина в доэмиграционный период с двумя молодыми москвичами — Осинским и Смирновым. Подобно Бухарину, они вышли из средних слоев, окончили московскую гимназию и были вовлечены в революцию 1905 г., несколько позднее, в 1907 г. присоединились к большевикам, а затем поступили в Московский университет. В 1909 г. они познакомились с Бухариным, поскольку он был тогда большевистским организатором студенческих групп (с самого начала он занимал главенствующее политическое положение в этой тройке). Впервые их стали воспринимать как сплоченную группу в университете, где они быпи вожаками „теоретических налетов” и большевистскими идеологами. Бухарина, Осинского и Смирнова, так же как и многих других юных москвичей, свели вместе их молодость, совместный революционный опыт и общее увлечение марксистской теорией (все трое были экономистами). Вместе они выдвинулись в московской партийной организации, вместе изучали марксизм, защищали свои идеи в борьбе с другими партиями, а Бухарин и Осинский, оба в 1910 г., попали в тюрьму [51] . Они очень остро ощущали то, что были одного возраста среди других членов партии: сравнивая себя с „ветеранами” — тридцатилетними большевиками, — они вначале называли себя „мальчишками” [52] ; впрочем, такое почтительное отношение длилось недолго. Эмиграция Бухарина временно разбила это трио. Оно вновь восстановилось в 1917 г., когда Бухарин, Осинский и Смирнов вместе появились в Москве, чтобы дать отпор тем партийным руководителям, которые не сочувствовали ленинскому радикальному курсу, а позже, в 1918 г., все трое оспорили самого Ле- нина.

Именно в эмиграции Бухарин стал одной из главных фигур в большевистской партии. В момент, когда он покинул Россию в 1911 г., он был известен Ленину и партийному руководству за границей главным образом как местный работник, ответственный за студенческое движение [53]. А через шесть лет Бухарин вернулся в Россию уже признанным партийным вождем, сложившимся теоретиком, внесшим большой вклад в развитие большевизма как особой и оригинальной разновидности европейского марксизма, одним из ближайших соратников Ленина. Кроме того, эмиграция сделала Бухарина одним из тех большевиков, которые по опыту работы и мировоззрению были интернационалистами. Шесть лет он жил и работал среди социал-демократов Германии, Австрии, Швейцарии, Швеции, Норвегии, Дании и Америки. Он стал хорошо известен как западным социалистам, так и антисоциалистам: к его арестам в России добавились кратковременные тюремные заключения в Европе и Скандинавии (шведская полиция предъявила ему ложное обвинение в заговоре с целью подрыва мостов) [54].

В то же время начинается серьезная литературная деятельность Бухарина. Освободившись от суровой будничной подпольной работы в России, он незамедлительно занялся завершением своего образования. Он осваивал западные языки (к 1917 г. Бухарин читал по-немецки, по-французски и по-английски, а на первых двух языках свободно разговаривал), знакомился с новой теоретической литературой. В европейских, а позже американских библиотеках черпал он, по его словам, „основной капитал” для своих главных теоретических работ [55]. Хотя позже Бухарин рассматривал заграничный период как время несовершенных идей и политической наивности, он был поразительно плодотворным и определяющим в его карьере. Регулярно сотрудничая в марксистской периодике, Бухарин публикует несколько весьма ценных статей по теоретической экономике, заканчивает рукописи двух книг: „Политическая экономия рантье” и „Мировое хозяйство и империализм”, формулирует положения, которые становятся составной частью большевистской идеологии, и выявляет те проблемы, которые останутся в центре его внимания до конца жизни [56]. К 1917 г. он считался вторым большевистским теоретиком после Ленина, а по мнению некоторых, не имел себе равных.

В эмиграции Бухарин впервые лично познакомился с Лениным, и эта встреча послужила началом одной из самых бурных, а временами и самых трогательных человеческих отношений в большевистской истории. С 1912 г. по 1917 г. Бухарин редко встречался с Лениным, и географически и политически он не часто приближался к тому небольшому эмигрантскому обществу, которое группировалось вокруг своего лидера. Их отношения были почти всегда натянутыми, что объясняется отчасти ленинской непримиримостью и подозрительностью ко всяким идеологическим новшествам, отчасти — независимостью Бухарина, чертой, которая проявилась хотя бы в его выборе маршрута после отъезда из России. Вместо того чтобы совершить обычное для русских политических эмигрантов паломничество к Ленину, жившему в Кракове, Бухарин направляется прямо в Ганновер. Германия, родина Маркса, страна, имевшая самую большую социал-демократическую партию в мире. притягивала многих мыслящих большевиков бухаринского поколения [57]. Он жил там почти год, в течение которого завязал контакты с заграничным ЦК большевиков. В сентябре 1912 г. Бухарин представляет партию на съезде германской социал-демократии в Хемнице, после чего, решив переехать в Вену, проездом останавливается в Кракове (под фамилией Орлов) и встречается с Лениным [58].

Эта первая встреча не могла пройти гладко. Они „обстоятельно потолковали”, и, несомненно, Малиновский был одной из главных тем их разговора. Полицейский агент к тому времени стал членом Центрального Комитета, возглавлял большевистскую фракцию в Думе и считался одним из руководящих деятелей партии в России. Многие большевики (так же, впрочем, как и меньшевики) неоднократно предупреждали Ленина, но чем больше накапливалось сообщений, тем больше гневался Ленин на людей, порочащих Малиновского. Выслушивая доказательства Бухарина, Ленин и на этот раз, как и прежде, не придал им значения. Его упорство, должно быть, подорвало веру Бухарина в правоту ленинских суждений и позднее, когда они разошпись по практическим и идейным вопросам, усилило его оппозиционность к Ленину [59]. Да и Ленин тоже нескоро про- стил Бухарину его готовность думать самое худшее относительно своего доверенного в России. В 1916 г., атакуя теоретические положения Бухарина, Ленин обвиняет его не только в уступках „полуанархическим идеям”, но и в „доверчивости к сплетням”, ясно намекая на дело Малиновского [60].

И всё же их первую встречу нельзя назвать совсем неудачной. Бухарин приехал к Ленину, будучи его восторженным последователем, и уезжал, как он сам вспоминал тридцать лет спустя, с таким чувством, что „перспективы раздвинулись, миры новые открылись”.

Несмотря на „зачарованность” Ленина Малиновским, несмотря на идейные расхождения в период эмиграции, личная привязанность Бухарина к Ленину оставалась прочной [61]. Ленин в свою очередь был готов до поры до времени смотреть сквозь пальцы на доверчивость Бухарина „к слухам”. Новая волна царской реакции и отступничество богдановцев вызвали поредение рядов его сторонников, так что подающего надежды молодого сторонника надо было принять с распростертыми объятиями. Он предложил Бухарину писать для теоретического партийного журнала „Просвещение”, собирать средства и материалы для „Правды” и участвовать в подготовке речей и выработке стратегии для большевистской фракции в Думе. Бухарин соглашается и задерживается в Кракове еще на несколько недель, перед тем как окончательно поселиться в Вене в конце 1912 г. В следующие два года никакие серьезные разногласия не омрачают их отношений. Довольный статьями Бухарина и его энергичной работой для партии, Ленин в июне 1913 г. оказывает ему честь, посетив его в Вене [62].

В свете дальнейших событий ясно прослеживается причина такого редкого в их политических отношениях — двухлетнего — периода мира и согласия. Дело в том, что Бухарин в те годы занимался вопросом, наименее спорным во всей его теоретической деятельности. Он приехал в Вену, чтобы начать „систематическую критику теоретической экономии новейшей буржуазии”, то есть всех появлявшихся работ немарксистов и марксистов, которые за истекшие тридцать лет оспаривали основы экономической теории Маркса. Он намеревался, в частности, рассмотреть критику Маркса со стороны ученых и отстоять ортодоксальную марксистскую теорию, ибо „как убедительно... ни говорят... факты о правильности марксистской концепции, все же успех ее в среде официальных ученых не только не увеличивается, но быстро сводится на нет” [63].

Первой мишенью он выбирает самых видных критиков Маркса — представителей австрийской школы экономистов Бем-Баверка, Менгера и Визера. Критикуя теорию Маркса в самом уязвимом ее пункте — теории трудовой стоимости — и развивая свою собственную теорию предельной полезности, согласно которой стоимость продукта обусловливается не только количеством вложенного в него труда, но и полезностью этого продукта для отдельных покупателей, австрийцы выступили против основ марксистского анализа экономики капитализма. На теории трудовой стоимости зиждется Марксово понимание капиталистической прибыли и накопления и, главное, его утверждение, что он, в отличие от ранних социалистов, вскрыл эксплуататорскую сущность капитализма с научной, а не только с моральной точки зрения. Значительный успех австрийской школы в начале 1900-х гг., особенно работы Бем-Баверка „Карл Маркс и границы его системы” (1896 г.), побудил Бухарина, подобно святому мстителю, ходить в Венский университет на лекции Бем-Баверка и Визера [64]. Его теоретические труды 1912-1914 гг. — серия статей и книга — посвящены защите ортодоксальной марксистской теории от австрийской школы, а также от других западных и русских „буржуазных” критиков [65].

Первая книга Бухарина, „Политическая экономия рантье”, завершенная в 1914г.,содержит критику австрийского маргинализма. Широко используя аргументы предшествующих критиков этого течения, Бухарин вносит и свой вклад, сочетая известную уже „методологическую” критику с „социологической критикой”. Такие попытки уже предпринимались ранее; наиболее значительная из них принадлежит австрийскому марксисту Рудольфу Гильфердингу. Бухарин всего лишь повторил марксистские положения об изучении политической экономии в целом: „Объективизм — субъективизм, историческая — неисторическая, точка зрения производства — точка зрения потребления — таково методологическое различие между Карлом Марксом и Бем-Баверком”. К этому Бухарин добавляет и социологический анализ. Маргинализм, утверждает он, был „идеологией буржуа, уже выброшенного из производственного процесса”, — идеологией рантье. Слой рантье, возникший в момент перехода индустриального капитализма в монополистический, представляет собой паразитическую и бесполезную группу внутри буржуазии — ,,его представители часто даже не стригут купонов”, — решающие экономические интересы которой лежат в „сфере потребления”, а социальные интересы отразились в идеологии маргинализма с ее упором на интересы отдельного потребления [66].

Эта первая книга Бухарина, написанная им в Вене, в отличие от многих последующих его работ вполне соглесуется с главным направлением ортодоксального европейского марксизма. Любой марксист, большевик, и вообше всякий, кто желал сохранить теорию трудовой стоимости, мог согласиться, что „Политическая экономия рантье” содержит „очень ценное расширение и углубление... прежней марксистской критики Бем-Ба- верка” [67]. Поскольку в ней удачно сочетались два подхода к доказательству того, что маргинализм был „предельной теорией предельной буржуазии”, эта книга после ее опубликования в 1919 г. стала популярным произведением марксистской литературы. Переведенная на многие языки, она смогла занять место в ряду трудов западных защитников ортодоксального марксизма и принесла большевистской критике редкий для нее ус- пех. В Советской России эта книга неизбежно должна была стать официальным изложением идей австрийской школы, основным пособием для учебных заведений, где, как говорили, нельзя было трактовать предмет „без повторения аргументов товарища Бухарина” [68].

Помимо того, что эта книга утвердила Бухарина как марксистского экономиста, она явилась ещё первым этапом рассчитанной на всю жизнь программы, представлявшейся ему позже в виде многотомного исследования с целью рассмотрения и отстаивания марксистского влияния на современную мысль. Хотя политическая деятельность препятствовала регулярной работе Бухарина над этим исследованием, отдельные его части, опубликованные в 20—30-х гг., свидетельствуют о том, что автор решил продолжать пристальное изучение новых течений западной мысли, особенно тех из них, которые прямо бросали вызов марксизму как социальной науке или революционной доктрине [69]. В конце XIX в. и позже многие влиятельные социологи так или иначе реагировали на солидное наследие Маркса. Бухарин считал, что на теории соперников следовало отвечать методом „логической критики”, а не бранью. Глубоко захваченный миром идей, он, естественно, должен был, хотя бы косвенно, испытать влияние этих мыслителей. Ибо, разделяя марксистское положение о том, что все теории отражают классовые интересы, Бухарин в то же время полагал, что буржуазная экономия „может делать и делает... общественно полезное дело” и что „при критическом отношении” можно извлечь из нее „богатый материал для обобщений” [70]. Следует полагать, что Бухарин, в отличие от многих других большевиков, испытал в значительной степени воздействие идей критиков Маркса. После 1917 г., например, он стал остро сознавать приложимость теории элиты Парето и Михельса и теории бюрократии Макса Вебера к нарождающемуся советскому строю. (Макса Вебера Бухарин считал выдающимся немарксистским теоретиком) [71].

В Вене Бухарин познакомился также с наиболее сложившейся школой европейского марксизма — австромарксизмом. Вена была родиной Отто Бауэра и Рудольфа Гильфердинга, чьи работы о монополистическом капитализме были в то время высшим достижением марксизма [72]. Австромарксизм, особенно труд Гильфердинга „Финансовый капитал. Новейшая фаза в развитии капитализма”, оказал длительное влияние на Бухарина. Дискуссия о монополистическом капитализме и империализме, с которой он соприкоснулся в Вене, прямо способствовала тому, что он решил перенести свои исследования из области критики буржуазной экономической теории (он собирался написать книгу об англо-американском маргинализме) на природу само- го неокапитализма. Даже после 1917 г., когда большевики с презрением отшатнулись от австромарксистов как от „ревизионистов”, Бухарин продолжал испытывать невольное восхищение перед их теоретическими достижениями; эту интеллектуальную симпатию многие большевики, включая Ленина, не разделяли [73]. Пребывание Бухарина в Вене закончилось летом 1914г., за это время еще не возникло разногласий между ним и Лениным (если не считать вновь обострившегося в мае спора о Малиновском). Ленин по-прежнему одобрял и печатал статьи Бухарина [74]. Даже национальный вопрос, проблема, вскоре резко разделившая их, пока ещё не вызывал трений. Начиная с 1912 г. Ленин уделял этому вопросу все большее внимание и в 1914 г. выдвинул партийный лозунг права наций на самоопределение, очевидно разойдясь в этом пункте с интернационалистической позицией радикального марксизма*. Если в венский период у Бухарина и были сомнения по этому вопросу, то четко они еще не выявились. В январе 1913 г. в Вену приехал грузинский большевик Иосиф Сталин, чтобы, согласно инструкции Ленина, работать над программной статьей „Марксизм и национальный вопрос”. Бухарин помогал Сталину, который не знал европейских языков, и нет документов, свидетельствую- щих о разногласиях как между Бухариным и Сталиным, так и между ними и Лениным, который одобрил написанную статью. А в конце апреля 1914 г. Бухарин по поручению Ленина разработал план выступления по национальному вопросу для большевистской фракции IV Государственной думы [75]. Пребывание Бухарина в Вене оборвалось с началом первой мировой войны. В августе он был арестован вместе с другими иностранцами. Но через несколько дней, после вмешательства австрийских социал-демократов, был депортирован в Швейцарию и поселился в Лозанне [76].

Война оказала решающее влияние на историю большевизма. В конечном итоге она вызвала падение царского режима и подготовила почву дпя победы партии в 1917 г. Поначалу же она резко противопоставила выступавших против войны большевиков широкой ассоциации социал-демократических партий, известной как II Интернационал, подавляющее большинство членов которого проголосовали за поддержку своих прави- тельств в надвигавшейся войне. Когда эмоциональный пролетарский интернационализм, который давал социалистам ощущение единства, отступил перед национализмом воюющих стран, родилась идея III Интернационала, осуществленная четыре года спустя. Для большевиков, которые, подобно Бухарину, считали себя европейскими социал-демократами и последователями передового марксизма Австрии и Германии, „предательство” социал-демократов было „величайшей трагедией... жизни” [77].

После этого значительная часть большевиков западной ориентации, таких, как Бухарин, стала более сектантской в своих взглядах и менее склонной искать идеологические и политические образцы за пределами русского большевизма.

Война определила и целый этап в длительной истории разногласий между Бухариным и Лениным. Большевики-эмигранты стали стягиваться в Швейцарию, чтобы выработать партийную позицию и тактику в отношении войны (из-за начавшихся военных действий связь между заграничными партийными секциями нарушилась). Ленин прибыл в Берн в сентябре и запланировал созвать конференцию в начале 1915 г. Тем временем Бухарин оставался в Лозанне и продолжал заниматься анализом трудов англо-американских экономистов, а также приступил к изучению империализма [78].

В конце 1914 г. он подружился с тремя молодыми большевиками, жившими недалеко от Лозанны,в деревне Божи: Николаем Крыленко, Еленой Розмирович и ее мужем Александром Трояновским. Трояновского он хорошо знал еще по Вене, но именно с первыми двумя сблизился во взглядах на различные политические проблемы. Втроем они решили издавать и редактировать новую партийную газету „Звезда”. Ленин узнал об их плане из другого источника и реагировал резко отрицательно [79].

Не вполне ясно, почему он так поступил. Его главное, открыто выраженное обвинение состояло в том, что нельзя тратить скудные партийные средства на новое издание, но он также обвинял божийскую группу (так вначале стали называть Бухарина, Крыленко и Розмирович) в намерении создать оппозиционный орган [80]. Обвинение было безосновательным, по крайней мере в отношении Бухарина, который не далее как в январе заявил „о полной принципиальной солидарности ” с Лениным. Объясняя, что „Звезда” была задумана . “не как оппозиция... а как дополнение”, он спрашивал Ленина: „Что вы можете иметь против другой партийной газеты, которая в своей передовице утверждает, что стоит на точке зрения Центрального органа?” [81]. Если божийская тройка и была недовольна вождем, поводом к тому могло быть только дело Малиновского (Роз- мирович также была убеждена в виновности Малиновского и получила твердый отпор со стороны Ленина), нет доказательств, что у них были какие-то другие мотивы дпя оппозиции.

Пожалуй, Ленин среагировал в обычной своей манере, характерной дпя его отношений с Бухариным и еще более обострявшей подлинные разногласия между ними в следующие два года: Ленин вообще возражал против любых независимых начинаний — организационных, теоретических или политических — со стороны молодых большевиков, и особенно со стороны Бухарина [82].

Разногласия между Бухариным и Лениным, существенные, хотя и не непримиримые, впервые возникли на конференции в Берне, в феврале—марте, где Бухарин резко разошелся с четырьмя ленинскими предложениями относительно войны и партийной программы. Во-первых, он не согласился с ленинским обращением к европейской мелкой буржуазии, доказывая, что в революционной ситуации мелкий собственник выступит против пролетариата и неизбежно будет подцерживать капиталистический строй. Такое недоверие Бухарина к мелкой буржуазии, крестьянам как к самостоятельной революционной силе и потенциальным союзникам оставалось неизменным вплоть до 1917 г., когда он поставил вопрос об этих союзниках в центр своего понимания социалистической революции. Во-вторых, в представленных им на рассмотрение конференции тезисах он критиковал Ленина за то, что тот настаивал на минимальных демократических требованиях вместо сугубо социалистических. В-третьих, Бухарин, Крыленко и Розмирович, поддерживая ленинский призыв к превращению „империалистической войны в войну гражданскую”, возражали против исключения лозунгов о мире, апеллирующих к антивоенным чувствам широких масс; они были также против провозглашенного Лени- ным лозунга поражения России как „меньшего зла”, предпочитая обрушивать проклятия на все воюющие страны. И, наконец, поддерживая призыв Ленина создать новый социалистический интернационал, божийское трио доказывало, что надо включить в него всех антивоенно настроенных социал-демократов, в том числе и левых меньшевиков, группировавшихся вокруг Льва Троцкого, которого Ленин подверг остракизму. Бухарин и его друзья хотели, чтобы новая организация была как можно более широкой [83].

Вопреки поздним советским и западным версиям, бухаринская оппозиция Ленину не была всеобъемлющей или ультралевой [84]. По вопросу о мирных лозунгах (которые сам Ленин искусно использовал в 1917 г.) и о составе будущего интернационала Бухарин, Крыленко и Розмирович занимали позицию на самом деле менее крайнюю, чем Ленин. Что касается тезисов Бухарина, которых никто не поддержал (что его очень огорчи- ло), то они не означали полного отрицания программы-минимум. Бухарин снабдил свою защиту социалистических требований следующей оговоркой: „Завершение социалистической революции более или менее долгий исторический процесс, пролетариат никоим образом не отказывается от борьбы за частичные реформы...” И позднее, когда Ленин защищал на конференции решающие пункты партийной программы-минимум от инакомыслящих, Бухарин поддержал его. Результаты конференции показали, что Бухарин и Ленин расходились в оттенках, а не в главном. Комиссия, состоявшая из Ленина, его ближайшего помощника Зиновьева и Бухарина, была создана дпя примирения различных точек зрения. Хотя, по воспоминаниям одного из участников конференции, потребовалось два дня „горячих дискуссий с товарищем Бухариным”, чтобы заключительная резолюция была принята единогласно [85].

Это, однако, не означало, что разногласия, существовавшие до созыва конференции и во время ее работы, не будут иметь последствий. Независимое поведение Бухарина в случае со „Звездой” (до того, как божийская группа скрепя сердце согласилась отказаться от этого предприятия) [86] и на самой конференции, а также дело Малиновского предвещали жестокие споры, которые вскоре и последовали. Кроме того, в Берне Бухарин начал сотрудничать с Юрием Пятаковым, другим молодым большевиком, только что приехавшим из России и ставшим в эмиграции его ближайшим другом [87]. Пятаков был в национальном вопросе откровенным последователем Розы Люксембург, которая утверждала, что в эпоху современного империализма, когда мир трансформируется в единую экономическую общность, национальные границы и апелляция к национализму устарели — прогноз, прямо противоположный новым взглядам Ленина на самоопределение. Хотя этот вопрос, кажется, не поднимался в Берне, Бухарин, самостоятельно начавший изучение империализма, пришел к выводам, сходным со взглядами Пятакова. В конце 1915 г. Бухарин, Пятаков и Евгения Бош решительно разошлись с Лениным по этому вопросу.

После окончания конференции в марте Бухарин и Ленин, однако, расстались дружески. Они больше не встречались до середины 1917 г. Бухарин снова начал работать в швейцарских библиотеках, где продолжал изучение развития современного капитализма. Переписка между ними возобновилась, и мы не находим в ней ни обид, ни несовместимых точек зрения. Ленин был настроен примирительно. Как-то раз он даже просил Бухарина приехать в Берн помочь издать печатный центральный орган партии [88]. Весной 1915 г. Пятаков и Бош добыли средства на новый теоретический журнал „Коммунист”. С изданием этого журнала, в отличие от „Звезды”, Ленин был согласен. В редакционную коллегию, помимо Ленина, вошли Зиновьев, Пятаков, Бош и Бухарин [89]. Казалось, вновь воцарилось согласие, и Бухарин решил (с одобрения Ленина и, возможно, по его настоянию) поехать в Швецию, ключевое звено большевистской подпольной связи между Россией и Европой, и установить контакт с этой цитаделью радикальных скандинавских социал-демократов, чьи взгляды на войну были близки большевикам. В июле 1915 г. под совсем не подходившим ему именем Мойши Долголевского, вместе с Пятаковым и Бош, проехав через Францию и Англию (где он был арестован и задержан на некоторое время в Ньюкасле), Бухарин прибыл в Стокгольм [90] . Он поселился здесь, чтобы закончить свою книгу „Мировое хозяйство и империализм” (она была завершена осенью 1915 г., но полностью не опубликована до 1918 г.) и затем начать переосмысление марксистской теории государства. Этими двумя работами он сделал вклад в новую большевистскую идеологию, и они определяют его главные достижения в период эмиграции.

Работа „Мировое хозяйство и империализм” в гораздо большей степени, чем ранняя книга о маргинализме, может считаться первым и наиболее значительным изложением совокупности взаимосвязанных идей, которые, собственно говоря, можно назвать „бухаринизмом”. Впервые Бухарин выдвигает концепции и темы, которые в той или иной форме появятся в его размышлениях о внутренних и международных проблемах в последующие двадцать лет. Маленькая книжка содержит теоретические посылки, которые повлияют на его политическую линию лидера левых и правых большевиков. Книга явилась вехой и в другом смысле — это было первое систематизированное объяснение империализма большевиком. Эта работа на несколько месяцев предвосхитила более знаменитую ленинскую „Империализм, как высшая стадия капитализма”, причем Ленин многое почерпнул из нее [91].

Книга была оригинальна не столько отдельными своими положениями, сколько методом, который применил Бухарин, распространив существующий марксистский анализ на природу современного капитализма. Глубокие изменения капитализма после смерти Маркса, его громадный рост внутри стран и экспансионистская политика ведущих капиталистических держав за рубежом изучались и обсуждались марксистами более десяти лет. Большинство из них соглашались, что Маркс в лучшем случае только намекал на эти новые явления; теперь капитализм, к сожалению, стал абсолютно непохож на классическую систему свободного предпринимательства, которая анализировалась в „Капитале”. Многообразная литература, приложившая марксистские теории и прогнозы к развитию современного капитализма, существовала уже к 1915 г. Бухарин, как он охотно признавал, многое почерпнул из нее, но его отправной точкой и источником вдохновения послужила работа Гильфердинга „Финансовый капитал”, опубликованная в 1910 г. и сразу получившая признание как книга, оплодотворившая марксистскую мысль [92].

Достижения Гильфердинга состояли в том, что он рассмотрел возникновение империализма сквозь призму далеко идущих структурных изменений в национальных капиталистических системах, а именно трансформацию капитализма свободного предпринимательства в монополистический капитализм. Развивая анализ Маркса, посвященный концентрации и централизации капитала, он описал чрезвычайно быстрое увеличение форм собственности и управления, особенно трестов и картелей, которые привели к беспрецедентному пожиранию и вытеснению небольших предприятий. Гильфердинг уделил особое внимание новой роли банков в процессе монополизации, указывая, что концентрация капитала сопровождалась и стимулировалась концентра- цией и централизацией банковской системы. Современный банк, замечает он, становится владельцем крупной части капитала, вложенного в промышленность. Рассматривая это явление, Гильфердинг ввел новое аналитическое понятие — финансовый капитал: „...такой банковский капитал — следовательно, капитал в денежной форме, — который, таким образом, превращен в промышленный капитал, я называю финансовым капита- лом” [93]. Зрелый капитализм становится, по Гильфердингу, финансовым капитализмом, единственной в своем роде системой; Гильфердинг показывает, приводя большое количество допол- нительных примеров, что эта система отличается от системы евободного предпринимательства сильным стремлением к ор- ганизации. Как только финансовый капитал стал широко распро- страняться в национальной экономике, и в ней стали преобла- дать крупные объединения, плановое регулирование постепен- но ликвидировало экономическую анархию, исходившую преж- де от конкурировавших между собой мелких предприятий. На- циональный капитализм становится все в болыией степени регу- лируемой экономической системой или, по терминологии Гиль- фердинга, „организованным капитализмом”.

Финансовый капитал, иными словами, имел отношение глав- ным образом к национальной структуре неокапитализма. Тео- рия империализма Гильфердинга была не более чем побочным продуктом его основного анализа [94]. Монополизировав оте- чественный рынок и воздвигнув высокие заградительные тари- фы против иностранной конкуренции, монополистический капи- тализм в погоне за наиболыиими прибылями приходит к экс- пансионистской политике: в колониях приобретаются сырье и прежде всего новые рынки сбыта. В анализе Гильфердинга им- периализм характеризовался как экономически логичная внеш- няя политика финансового капитализма. Гильфердинг сжато показал, как те же самые мотивы, какие однажды побуждали индивидуальных капиталистов бороться между собой за отечественный рынок, побуждают капитализм бороться за коло- ниальные рынки; такое явление объясняло все большую милитаризацию современного капитализма и возрастающую напряженность в международных отношениях (книга была написана задолго до войны).

Бухарин воспользовался теорией империализма Гильфердин- га, но с намерением ее обновить и придать ей значительно более радикальный характер [95]. Бухарин тоже определял империа- лизм как политику финансового капитализма. В отличие от Гильфердинга, однако, он утверждал, что „финансовый капитал не может вести иной политики, кроме империалистической...”, и что поэтому ,,империализм есть система, не только тесней- шим образом связанная с современным капитализмом, но и существеннейший элемент этого последнего”. Более решитель- но, чем Гильфердинг, Бухарин определяет империализм как неизбежную „историческую категорию”, которая должна воз- никнуть на конкретной (последней) стадии капиталистического развития. Колонии как поставщики сырья и рынки сбыта из- лишков товара и капитала необходимы для существования мо- нополистического капитализма: империализм „поддерживает структуру финансового капитализма”. Этими аргументами Бухарин оспаривал преобладавшие в социал-демократическом движении взгляды, что империалистическая политика хотя и поддежит осуждению, но все же не является абсолютно необ- ходимой особенностью капитализма [96].

Определение империализма как органического, неизбежного проявления монополистического капитализма привело Бухари- на, как и Гильфердинга, к анализу вопроса о войне. Но здесь он также отличался от Гильфердинга своей убежденностью, что в эпоху империализма войны неизбежны. Бухарин считал „фантазией” предположение, широко распространенное среди социал-демократов, что империалистические нации могут су- ществовать без войн,что дальнейшей стадии капиталистического развития будет присуща мирная организация мировой экономи- ки („ультраимпериализм” по Каутскому). В ранний период колонизации рост империализма сопровождается совсем неболь- шими конфликтами из-за „захвата свободных земель”. Однако районы, не захваченные колонизацией, исчезают; наступает необ- ходимость „основательного передела мира”. Конкуренция среди империалистических государств достигает своей наиболее острой формы — вооруженной борьбы; приведенные в ярость погоней за новыми рынками, эти государства направляют друг против друга „огонь и меч”, слабые колонизируются сильными.

Суть аргументов Бухарина состояла в том, что первая миро- вая война никак не была исторической случайностью, единичной вспышкой — она была первой в эпохальной серии „неизбежных” империалистических войн. Но, заключает он, наряду с тем, что эпоха империализма приносит ужасы войны, она знаменует собой также последнее обострение смертельных капиталисти- ческих противоречий и, таким образом, „созревание объективных условий” для социалистической революции [97]. Глубинное отличие решающих аргументов Бухарина по своей сути состояло в том, что из наблюдений Гильфердинга он сделал вы- воды, приведшие к формуле последовательного и неизбежного исторического развития: монополистический капитализм — им- периализм — война — пролетарская революция.

Если эта схема хорошо известна, то потому, что она вновь появилась (с некоторыми важными отличиями) в ленинской работе „Империализм, как высшая стадия капитализма” и стала ортодоксальной большевистской интерпретацией совре- менного империализма. Однако теория империализма (и в еще меньшей степени — колониализма) составляет только часть кни- ги Бухарина. Так же, как и Гильфердинг, он глубоко интересо- вался (в отличие от Ленина) основой империализма — нацио- нальным капитализмом [98]. Осовременив и развив открытия Гильфердинга в этой обпасти, Бухарин сформулировал свою теорию государственного капитализма — концепцию, которую ему и Ленину предстояло сделать темой дискуссий на долгие годы.

Бухарин считал, что уже после появления книги Гильфердин- га процесс монополизации и образования трестов в капиталисти- ческой экономике стал чрезвычайно бурным. Уничтожение или поглощение слабых конкурентов и промежуточных форм соб- ственности в сочетании с безжалостной организационной энер- гией финансового капитала „превращает все национальное хо- зяйство в единое комбинированное предприятие с организацион- ной связью между всеми отраслями производства”. Иногда Бухарин предполагает, что это только тенденция, однако чаще он считает такой переход уже свершившимся фактом: „передо- вые страны современного капитализма приняли в значительной степени” форму „единого гигантского комбинированного трес- та”. Такого утверждения не было у Гильфердинга. Так как обра- зование трестов в конце концов приводит к слиянию промыш- ленного и банковского капитала с самой государственной властью, Бухарин называет это „государственным капиталис- тическим трестом”, а систему — „государственным капитализ- мом”. Отмечая, что растущее вмешательство государства в эко- номику было вызвано в основном военными целями, Бухарин тем не менее считает этот процесс постоянным: „Будущее при- надлежит хозяйственным формам, близким к государственно- му капитализму” [99].

Самой поразительной особенностью современного капитализ- ма является, по Бухарину, новая интервенционистская роль го- сударства. Самый термин „государственный капитализм” под- черкивает тот факт, что государство перестает быть простым по- литическим инструментом правящего класса (или классов ), беспристрастным арбитром свободной рыночной конкуренции между группами буржуазии. Оно стало в действительности, через посредство финансового капитала, прямым организатором и собственником в экономике, „крупнейшим пайщиком государ- ственно-капиталистического треста”, его „высшей и всеобъем- лющей организационной инстанцией”. ,,Исполинская, почти чу- довищная мощь” [100] нового буржуазного государства произ- вела на Бухарина настолько сильное впечатление, что он, закон- чив книгу „Мировое хозяйство и империализм”, сразу же пишет большую статью, озаглавленную ,,К теории империалистического государства”. Завершенная в июле 1916 г., она была, по суще- ству, продолжением его книги [101]. В ней он подробно разра- ботал свою теорию империализма и государственного капитализ- ма и изложил новое, революционное понимание марксистских взглядов на государство.

Он встал на защиту первоначальных представлений Маркса и Энгельса о государстве. Бухарин пояснял, что необходимо снова повторить эти „старые истины”, потому что социал-демократические ревизионисты сознательно замалчивали или обходили их, стремясь к сотрудничеству с буржуазным государством и переустройству его путем реформ. Они изменили неотъемлемому марксистскому положению „государство есть не что иное, как наиболее общая организация господствующих классов, основная функция которой заключается в охранении и расширении эксплуатации классов угнетенных". В противоположность реформистам Маркс считал государство „не вечным явлением”, но „исторической категорией”, присущей классовому обществу, продуктом классовой борьбы. Бесклассовое коммунистическое общество должно быть, по Марксу, обществом без государства. Между тем, продолжает Бухарин, структура и характер го- сударства отражают изменяющуюся экономическую основу классового общества. Каждая эпоха имеет свою специфическую форму государства: капитализм свободного предпринимательства находит свое выражение в либеральном государстве, не вмешивающемся в экономические отношения; финансовый капитализм (или государственный капитализм) — в „империалистическом государстве” [102].

Современное государство отличается от предыдущих форм государства своей колоссальной экономической мощью. Пов- торяя свою теорию возникновения „государственного капита- листического треста”, Бухарин, опираясь на факты (Германия во время войны послужила ему главным примером), описывает такое развитие государства, в результате которого оно проникает во все сферы экономической жизни, регулируя и милитаризируя всю экономику. В итоге плюралистический капитализм эпохи Іаіssеz-fаіrе, свободного предпринимательства, уступает место форме „коллективного капитализма”, где правящая „финансово-капиталистическая олигархия” осуществляет свои хищнические цели непосредственно через государство: ,,Государственная власть всасывает, таким образом, почти все отрасли производства; он не только охраняет общие условия эксплуатационного процесса; государство все более и более становится непосредственным эксплуататором, который организует и руко- водит производством как коллективный, собирательный капиталист”. Новая система решительно отличается от старой, особенно тем, что устраняет анархию „свободной игры экономических сил”. В виде кульминации „огосударствления” государственный капитализм как „законченная формулировка государственного капиталистического треста... устраняет постепенно анархию отдельных частей „народнохозяйственного” механизма, ставя всю экономическую жизнь под железную пяту ,,милитаристского государства” [103].

Сосредоточив свое внимание на экономических аспектах „огосударствления”, и особенно на слиянии воедино в буржуаз- ном обществе политических и экономических функций, Бухарин в то же время подчеркивает, что государство, как бы охваченное безудержной алчностью, протягивает свои организационные щупальца во все сферы общественной жизни. Разграничение между государством и обществом систематически сводится на нет; „можно даже с известным правом сказать,что нет ни одного уголка общественной жизни, который буржуазия оставила бы совершенно не организованным”. Все прочие общественные организации постепенно становятся только „частями гигантского государственного механизма”, покуда не останется оно одно, всеядное и всемогущее. Он рисовал кошмарную картину:

Так вырастает законченный тип современного империалистического разбойничьего государства, железная организация, которая охватывает своими цепкими загребистыми лапами живое тело общества. Это — Новый Левиафан, перед которым фантазия Томаса Гоббса кажется детской игрушкой. И пока ещё “non еst роtеstаs suреr tеrrаm quае соmраrеtuг еі” („нет еще силы на земле, которая бы сравнялась с ним”) [104].

Таким образом, эта концепция национального неокапитализма — государственного капитализма — составляла ядро теории Бухарина об империализме. Государственные капитализмы отдельных стран, эти Левиафаны, руководимые империалистической жаждой большой прибыли, вынуждены бороться не на жизнь, а на смерть друг с другом уже на международной арене. Империализм, в понимании Бухарина, был не чем иным, как выражением „конкуренции государственно-капиталистических трестов”, „конкуренции гигантских, сплоченных и организованных экономических тел, обладающих колоссальной боевой способностью в мировом состязании наций” [105]. Отсюда глобальный размах и беспрецедентная жестокость первой (империалистической) мировой войны.

Взятая в целом, бухаринская модель государственного капи- тализма и империализма обладала немалой теоретической силой и внутренней последовательностью. Марксистам, жившим тремя десятилетиями позже Маркса и в обществе, заметно отличавшемся от того, которое он изучал, она предлагала убедительное обьяснение того, почему капитализм не рухнул из-за присущих ему внутренних противоречий, но, напротив, продолжал самым поразительным образом усиливаться как в самих капиталистических странах, так и за их пределами. В то же время она радовала их тем, что сохраняпа посылку о революционном катаклизме (неотъемлемый догмат радикального марксизма), обнаружив ростки грядущего крушения в модели империализма. Ми- ровой капитализм раздирают теперь смертельные противоречия, он обречён на революционное уничтожение: войны стали и катализаторами, и провозвестниками его гибели. Но прочитан- ная буквально, бухаринская теория вызывала нежелательные вопросы, иные из которых должны были быть очевидны уже в то время, а другие — лишь по мере развития событий.

Его защитники доказывали позднее, что работы Бухарина о современном капитализме следует понимать как абстрактный анализ (наподобие анализа, предпоженного Марксом в первом томе „Капитала”), как „химически чистую модель”, задуманную не для того, чтобы соответствовать каждому аспекту реальности, а чтобы вскрыть переходные тенденции в современном буржуазном обществе. Это была разумная оговорка, котсрую время от времени делал и сам Бухарин [106]. По большей части он, одна- ко, несомненно, указывал, что его теорию следует понимать именно буквально, по крайней мере в общих ее чертах. Он под- робно изложил свою позицию в знаменитой и спорной работе „Экономика переходного периода”, опубликованной в 1920 г., и затем, с кое-какими исправлениями, повторил в конце 20-х гг. В обоих случаях существенные элементы его первоначальной теории оставались в силе [107].

0 том, что Бухарин относился к своей теории как к точному отражению существующей капиталистической действительности, можно судить по тому отвращению, которое он испытывал к новому милитаристскому государству. Его необыкновенно эмоциональные ссылки на „чудовище сегодняшнего дня, современного Левиафана”, были не формулами абстрактного анализа, но страстными утверждениями [108]. Наиболее поразительным было неоднократное обращение к образу „железной пяты” дпя описания милитаристского государства. Он заимствовал этот образ из повести Джека Лондона „Железная пята”, кошмарного предвидения будущего драконовского протофашистского по- рядка, при котором диктаторская „олигархия” безжалостно со- крушит всякое сопротивление, провозглашая: „Мы придавим вас, революционеров, под нашей пятой, и мы будем ходить по вашим лицам. Мир — наш и навсегда останется нашим”. Образ давящей пяты как метафоры государственной деспотической власти над гражданином и обществом просматривается в анти- утопической литературе от Джека Лондона до Джорджа Оруэлла: „Сапог, наступивший на лицо человека. Навеки наступив- ший!” [109]. Бухарин тоже смотрел в будущее, и то, что он увидел (об этом говорит страстный тон его работы), испугало его: „Ближайшее развитие государственных организмов — поскольку не происходит социалистического переворота — возможно исключительно в виде милитаристского государственного капитализма. Централизация становится централизацией казармы: неизбежно усиление среди верхов самой гнусной военщины, скотской муштровки пролетариата, кровавых репрессий” [110].

Описывая всемогущую, „единственную, всеобъемлющую организацию”, Бухарин, правда в других словах, предсказывал наступление того, что стало называться „тоталитарным государством” [111]. Он также предчувствовал, какой мучительный вопрос встанет перед марксизмом в случае такого развития событий. Допустимо ли теоретически, что „огосударствление” может распространиться так широко, экономическая база общества окажется подчинена контролю политической надстройки в такой мере, что стихийные экономические силы и кризисы исчезнут, а тем самым будет потеряна перспектива революции? Короче говоря, нельзя ли себе представить возможность третьего вида современного общества — не капиталистического и не социалистического? Несклонный к уверткам в неприятных теоретических проблемах, Бухарин между 1915 и 1928 гг. подни- мал этот вопрос четыре раза. Каждый раз он отвечал на него утвердительно, но подчеркивал, что, хотя такое общество мыслимо в теории, в действительности оно невозможно. Два примера показывают направление его размышлений. Он первый думал о возможности несоциалистической нерыночной экономики в 1915 г.:

Если бы был уничтожен товарный способ производства... то у нас была бы совершенно особая экономическая форма; это был бы уже не капитализм, так как исчезло бы производство товаров; но еще менее это был бы социализм, так как сохранилось бы (и даже бы углубилось) господство одного класса над другим. Подобная экономическая структура напоминала бы более всего замкнутое рабовладельческое хозяйство, при отсутствии рынка рабов.

И снова в 1928г.:

Здесь существует плановое хозяйство, организованное распределение не только в отношении связи и взаимоотноше- ний между различными отраслями производства, но и в отношении потребления. Раб в этом обществе получает свою часть продовольствия, предметов, составляющих продукт общего труда. Он может получить очень мало, но кризисов все-таки не будет [112].

Даже в теории такая возможность вызывала ужас. Ведь это означало, что историческое развитие не обязательно приведет к социализму, что послекапиталистическое общество может породить другую, еще более жестокую систему эксплуатации. Если это верно, то рушится убеждение в неизбежности возникновения нового, справедливого строя и в закономерности исторического развития, провозглашенного марксистской доктри- ной. Бухарин никогда не признавал, что такой исход возможен в действительности, но мысль о нем не покидала его до конца жизни. После 1917 г., когда такую опасность уже нужно было иметь в виду, оценивая развитие возникшего советского строя, призрак государства Левиафана оставался фактором, влиявшим как на левокоммунистическую позицию Бухарина в 1918 г., так и на его умеренную политику в 20-х гг. И хотя сознание этой опасности иногда побуждало его выискивать самые бессовестные и лицемерные оправдания для происходящего при советской власти*, с годами оно стало либерализирующим элементом в его большевизме и частично вселяло в Бухарина, несмотря на его публичный оптимизм, тайный страх. Это ещё раз доказывает, что не все большевики плясали под одну дудку.

Теория государственного капитализма Бухарина поднимала и другие, более насущные вопросы. Хотя Бухарин в 1915 —1916 гг. преувеличивал размеры и развитие „огосударствления” и трестирования, он точно определил направление развития в XX веке. В последующие десятилетия наблюдалось окончательное исчезновение капитализма свободного предпринимательства (Іаіssеz-fаіrе) и возникновение новых форм государства, с различной степенью активности вмешивающегося в экономическую жизнь: от управляемой капиталистической экономики и государства „всеобщего благоденствия” до крайне мобилизованной экономики Советской России и нацистской Германии военного времени.

Проницательные теоретические положения Бухарина были современными и своевременными: его работы 1915—1916 гг. в значительной мере предвосхитили более позднюю литературу (особенно социал-демократическую), анализировавшую государственное регулирование народного хозяйства, причем большая часть этой литературы также посвящена концепции государственного капитализма [113]. Но, описывая этот процесс, Бухарин был вынужден серьезно пересмотреть Марксово понимание наступления антикапиталистической революции. Подчеркивая организационные возможности „коллективного капитализма”, он фактически исключал внутренние противоречия системы, порождающие кризисы. Такая модель отводила незначительную роль домонополистической рыночной экономике (докапиталистическая не упоминалась в ней совсем) и, таким образом, той жестокой конкуренции, которую Маркс рассматривал в качестве источника крушения капитализма:

Отдельный капиталист исчезает. Он превращается в Verbandkаріtаlіst’а , в члена организации; он уже не конкурирует со своими „земляками”, он кооперирует, ибо центр тяжести конкурентной борьбы переносится на мировой рынок, а внутри страны конкуренция замирает [114].

Как позднее обвиняла Бухарина партийная критика, такое толкование очень напоминало концепцию „организованного капитализма”, которая рассматривалась большевиками как идеологическая основа социал-демократического реформизма.

Чтобы сохранить в силе теорию крушения капитализма и перспективы социалистической революции, Бухарин перенес действие заложенного в капитализме механизма самоуничтожения на арену мирового капитализма, или империализма. Утверждая, что интернационализация капитала создала поддинно мировую капиталистическую систему, он воспроизвёл в международном масштабе изображенную Марксом картину неорганизованного капитализма. „Мировое хозяйство нашего времени отличается глубоко анархической структурой”, которую „можно сравнить со структурой „национальных” хозяйств, которая была типична для последних вплоть до начала XX столетия...”. Кризисы теперь становились по своему характеру скорее мировыми, чем национальными. Война является наивысшим проявлением этой закономерности [115].

Определяя войну как наивысшую и конечную форму капиталистической конкуренции, Бухарин, однако, считал, что основной катализатор революции лежит вне национальной системы. Сначала могущественные государственно-капиталистические режимы использовали „сверхприбыли”, выкачанные из колоний для сдерживания классовой борьбы в своих странах, „повышая заработную плату рабочих за счет эксплуатации колониальных народов”. Так как „ужас и стыд” империализма давали себя знать в отдаленных землях, стали укрепляться „узы единения” между западным пролетариатом и империалистическим государством; показателем этого служило глубокое проникновение „в души рабочих” идей „социал-патриотизма” и „государственности”.

Но мировая война, раскрыв перед рабочим классом Европы „истинное лицо” империализма, „разбивает последнюю цепь, привязывавшую рабочих к хозяевам, — рабскую покорность империалистическому государству и мобилизует их на революционную войну против “диктатуры финансового капитала”. „Лишние пятачки, которые получали европейские рабочие... разве они могут идти в счёт перед миллионами вырезанных рабочих, миллиардами, поглощенными войной, перед чудовищным прессом обнаглевшего милитаризма, перед вандальским расхищением производительных сил, перед голодом и дороговизной?” [116].

Для большевика, писавшего это во время первой мировой войны, не было сомнений в том, что война оказывает влияние на возникновение пролетарской революции в развитых индустриальных обществах. Главные намерения Бухарина состояли в переориентации революционных надежд и восстановлении антигосударственных воззрений Маркса в идеологии социал-демократических партий, которой „следовало подчеркнуть ее принципиальную враждебность к государственной власти”: непосредственная цель пролетариата состоит в „разрушении государственной организации буржуазии”, „взрыве её изнутри” [117]. Но позднее, когда окончилась война, а большевистская революция оставалась единственной в капиталистическом мире, Бухарину пришпось согласиться с предложением, что будущие европейские революции будут маловероятны (или даже невозможны) без всеобщей войны. В середине 20-х гг. такое понимание находилось в мучительном конфликте с проводимой им эволюционной внутренней политикой, которая предполагала длительный мир в Европе; интересы укрепления все еще хрупкого советского режима в России вступали, таким образом, в противоречие с интересами мировой революции. В итоге Бухарин счел, что это противоречие отчасти теряет остроту, если принять в расчет национальные войны в колониальных районах — фактор,который он не подчеркивал в 1915 —1916гг. Но основной вопрос — возможна ли революция в зрелом капиталистическом обществе без всеобщей войны — преследовал его до конца; и в 1928—1929 гг. эта проблема стала одним из предметов полемики Бухарина со Сталиным по поводу политики Коминтерна.



В отличие от содержания ранних работ Бухарина его идеи об империализме и возникновении государственного капитализма представляли собой новую теоретическую концепцию (по крайней мере в большевистском толковании), ведущую к программным выводам и вызывающую серьёзные разногласия с Лениным. Казалось, между теорией империализма Бухарина и той, которая была представлена через несколько месяцев в ленинской работе „Империализм, как высшая стадия капитализма”, существовали только небольшие различия. И тот и другой дали в основном аналогичные объяснения капиталистической экспансии и завершили свои работы сходными выводами о неизбежности войны и революции. Ленин прочел рукопись Бухарина „Мировое хозяйство и империализм” и использовал её при подготовке своего собственного исследования; он не высказал серьезных возражений по поводу работы Бухарина и в декабре 1915г., когда написал к ней предисловие, содержавшее похвалы в адрес автора [118]. Бухарин не высказывал никаких сомнений в правильности основных положений ленинской работы. До политического поражения Бухарина в 1929 г. (когда были раскритикованы все его теоретические работы) это исследование, наряду с ленинским, считалось в Советской России классическим большевистским изложением теории империализма [119]. Однако работы Бухарина и Ленина существенно отличались в трактовке современного капитализма; два различия были особенно важны.

Во-первых, ленинская модель империализма основывалась на понимании национального капитализма, заметно отличавшемся от бухаринского. Хотя Ленин также признавал процесс превращения капитализма свободного предпринимательства в монополистический капитализм, отмечая, что главное в этом процессе — „вытеснение... свободной конкуренции”, тем не менее он в значительно меньшей степени был склонен делать вы- вод, что конкуренция и анархия производства вовсе перестали играть роль в национальном капитализме. Скорее, он доказывал, что монополизация части экономики усиливает „анархию, свойственную капиталистическому производству в целом”. Он видел пеструю картину, „черты переходной эпохи” — „смену капиталистической свободной конкуренции капиталистическими монополиями” — и заключил, что „монополии, вырастая из свободной конкуренции, не устраняют ее, а существуют над ней и рядом с ней, порождая этим ряд особенно острых и крутых противоречий, трений, конфликтов”. По Ленину, мнение, что трестирование может уничтожить внутренние кризисы, есть „сказка буржуазных экономистов”. Он поэтому гораздо сильнее, чем Бухарин, подчеркивал разложение и дряхлость неокапитализма, то есть занял позицию, значительно отличавшуюся от преддоженной Бухариным концепции государственного капитализма, который был для того синонимом национального капитализма [120]. Нежелание Ленина, как в конечном итоге стал считать Бухарин, понять сущность государственного капитализма послужило причиной долгих разногласий между ними, которые начались в 1917 г. и продолжались в 20-е гг.

Второе существенное отличие касалось роли национализма в эпоху империализма. Аргументация Бухарина в работе „Мировое хозяйство и империализм” не находилась в противоречии с последующим подъёмом национально-освободительного движения в колониях, о чем свидетельствует тот факт, что он впоследствии стал принимать это движение в расчет. Но в 1915—1916 гг. он был убеждён, что при империализме экономический и политический национализм превращается в анахрониэм (отсюда его привычка слово „национальный” заключать в кавычки). Эпоха империалистических войн, по его определению, есть насильственная перекройка „политической карты”, ведущая к „краху самостоятельных маленьких государств”. В этом отношении позиция Бухарина была сходна с радикальным интернационализмом Розы Люксембург, хотя вообще их теории империализма различались [121].

То, что Бухарин не рассматривал антиимпериалистический национализм как революционную силу, было наиболее очевидной ошибкой в его первоначальной трактовке империализма: он не предугадал исторического развития в послевоенный период — мощной волны национально-освободительного движения. Ленин же, отчасти оттого, что он гораздо больше интересовался колониальными аспектами империализма, чем новой структурой национального капитализма, сконцентрировал свое внимание на возможности восстаний колониальных народов. В широкой интернационализации капитала он увидел фактор, способствующий крушению империализма, и назвал его законом неравномерности экономического и политического развития ка- питализма; действием этого закона объяснялись как интенсивная борьба за овладение колониями, так и возрастающее сопротивление колониальных народов [122]. Как он проницательно написал через нескольно месяцев после завершения работы „Империализм, как высшая стадия капитализма”:

Но то, что мы... называем „колониальными войнами” — это часто национальные войны или национальные восстания этих угнетенных народов. Одно из самых основных свойств империализма заключается как раз в том, что он ускоряет развитие капитализма в самых отсталых странах и тем самым расширяет и обостряет борьбу против национального угнетения... И отсюда неизбежно следует, что империализм должен в нередких случаях порождать национальные войны [123].

Давнее восторженное отношение Ленина к возможной роли национализма в колониальных и неколониальных районах отразилось после 1914 г. в его горячей защите лозунга национального самоопределения. Это неизбежно повело к конфликту между ним и Бухариным и другими молодыми большевиками, которые, так же как большинство радикальных марксистов, отвергали апелляцию к национализму как неуместную и немарк- систскую. Открытая дискуссия началась в конце 1915 г. и приняла форму борьбы за главенство в журнале „Коммунист”.

В первом (и единственном) номере журнала была помещена статья Карла Радека, восточноевропейского социал-демократа, бпизкого к большевистским эмигрантам. Воззрения Радека по национальному вопросу были подобны взглядам Розы Люксембург, Пятакова и, к тому времени, Бухарина. Ленин протестовал против точки зрения автора статьи и отказался сотрудничать в журнале, требуя его закрытия. Теоретические разно- гласия немедпенно превратились во фракционность. В ноябре ленинский Центральный Комитет (в Щвейцарии) лишил стокгольмскую группу — Бухарина, Пятакова и Бош — права автономной связи с Россией. В ответ на это стокгольмская тройка объявила о самороспуске как секция большевистской партии [124].

В конце ноября тройка послала Центральному Комитету ряд документов по вопросам самоопределения и подвергла Ленина резкой критике. Было прямо заявлено, что этот лозунг „прежде всего утопичен (он не мог быть реализован в рамках капитализма) и вреден, как сеющий иллюзии”. Империализм делает исторически возможным скорое наступление международной социалистической революции; подход к общественным проблемам как к национальным, „государственный подход”, приводит к подрыву дела революции. Единственная правильная тактика — способствовать „революционному сознанию пролетариата”, ,,непрестанно выводя пролетариат на арену мировой борьбы, постоянно ставя перед ним вопросы мировой политики”. Хотя Бухарин и его друзья определенно исключили из своей аргументации „некапиталистические страны или страны с зачаточным развитием капитализма” (колонии, например), в целомони выразили резкое несогласие с тем, что Ленин провозгласил принцип национального самоопределения программным лозунгом [125].

Продолжавшиеся разногласия приобрели во всех отношениях наибольшую остроту к 1916 г. Молодые большевики были оскорблены резким ответом Ленина на свою критику. Они напоминали ему, что „все крайние левые, которые хорошо разбирались в теории”, выступали против лозунга самоопределения: „Неужели они все предатели?” Ленин, с другой стороны, считал их оппозицию в этом единственном спорном вопросе не только теоретическим вздором, но и проявлением политической нелояльности. Их идеи, обвинял он, „ничего общего ни с марксизмом, ни с революционной социал-демократией не имеют", а высказанная ими просьба открыть дискуссию отражает их антипартийную позицию [126]. Хотя Ленин считал Пятакова главным злодеем в споре о самоопределении [127], его критика Бухарина была в равной степени резкой и бескомпромиссной. Переписка между ними только углубляла пропасть, а усилия других большевиков, направленные на примирение, еще больше раздражали Ленина [128]. Прибегая к несколько сомнительным доводам, он стал доказывать не только то, что отступничество Бухарина началось с Бернской конференции, но и что все более мелкие разногласия, которые возникали после 1912 г., включая дело Малиновского, были одного покроя: „Ник. Ив. занимающийся экономист, и в э т о м мы его всегда поддерживали. Но он (1) доверчив к сплетням и (2) в политике дьявольски неустойчив. Война толкнула его к идеям полуанархическим” [129].

Трудно понять, почему Ленин решался настолько ухудшить свои отношения с Бухариным, если учесть, что они были согласны по многим важным вопросам. Несомненно, играли опреде- ленную роль и неполитические факторы. Хорошо известная раз- дражительность Ленина была особенно заметной в 1916 г.; он был в „непримиримом настроении”. Большевики, непосредственно не вовлеченные в спор, упрекали его в „неуживчивости” и „нетактичности” в этом деле; вероятно, Бухарин выступал не только от своего имени, выражая надежду, что Ленин и Зиновьев не будут вести себя с западными товарищами так же грубо, как с русскими [130]. К тому же Ленин проявлял в все возрастающей степени обидчивость и подозрительность по отношению к своим молодым соратникам, сотрудничавшим с различными небольшевистскими группами. В Скандинавии, например, Бухарин стал активной и популярной фигурой в антивоенном социалистическом движении, которое состояло преимущественно из молодых левых социал-демократов. В дальнейшем, чем более он отдалялся от группировки, близкой к Ленину, тем в большей мере он стал причисляться (во всяком случае, Лениным) к ев- ропейским левым, а не к большевикам [131]. Трения между сорокашестилетним вождем и двадцативосьмилетним Бухариным почти всегда были на виду. Ленин в своей лучшей отеческой манере выражал надежду, что ошибки Бухарина и К° объясняются их „молодостью”, “лет через 5 авось” они ,,выправятся”. Бухарин, со своей стороны, порицал Ленина за „старомодность”: «Как это? Для XX века „поучительны” 60-е годы прош- лого века?.. По отношению к лозунгу самоопределения... вы стоите на точке зрения „прошлого века”» [132] .

Через некоторое время подтвердилось впечатление, что „чем ближе к Ленину были люди, тем ожесточеннее он с ними ссорился” [133]. Однако даже в период наихудшего развития их отношений существовали некоторые доказательства взаимных симпатий Бухарина и Ленина. Бухарин иногда пытался взывать к этим чувствам. Он писал Ленину: „Положим, я печатаю статейку с положительным изложением своих взглядов. Тогда В. И., сочтя это за бунт, печатает против меня такую статью, после, на которую я не могу уже отвечать смиренномудро. Еrgо —разрыв, или venіgstеns длительное охлаждение. Ни того,нидругого я не хотел и не хочу” [134]. Нельзя сказать, что Ленин был всегда неотзывчив. В апреле 1916 г. Бухарина арестовывают в Стокгольме за участие в антивоенном социалистическом конгрессе. Узнав о его беде, Ленин просит прийти к нему на помощь как можно быстрее; несколько позднее (в том же апреле), когда Бухарина высылают в Осло (в то время Христиания), Ленин в письме к другому болыпевику в Норвегию передает наилучшие пожелания Бухарину: ”Желаю от души скорее ему отдохнуть и выправиться. Как его финансы?” Пожелания были краткие, но, учитывая обстоятельства, тёплые, даже отеческие. Такое благосклонное отношение, однако, длилось очень недолго. В июле Ленин сообщает Зиновьеву: ”Я теперь и на Бухарина так зол, что не могу писать” [135] .

Каковы бы ни были привходящие факторы, обострявшие конфликт, разногласия между Лениным и Бухариным по национальному вопросу были реальными, стойкими, они спорадически вспыхивали вплоть до 1919 г. Этого нельзя сказать об их более серьезном разногласии, которое теперь вышло на передний план. В начале 1916 г. Ленин решил опубликовать подборку программных статей под своей редакцией („Сборник ,,Социал-демократа”). Он надеялся получить от Бухарина работу на „экономическую тему” [136]. Взамен этого Бухарин послал статью „К теории империалистического государства”, в которой изображался „новый Левиафан”. Раздел статьи, который разгневал Ленина, включал бухаринское изложение марксистской теории государства, призыв к „революционному разрушению” буржуазного государства и вызывающий вывод о том, что главное различие между марксистами и анархистами заключается в отношении к организации централизованного экономического производства, а „не в том, что первые — сторонники, а вторые — противники государства”, как многие утверждают [137]. Реабилитация первоначальных антигосударственных положений марксизма служила двум целям Бухарина. Она вытекала, во-первых, из его предвидения прихода кошмарного „нового Левиафана” и соответствовала его свободолюбивым наклонностям; во-вторых, она была его важнейшей попыткой революционизировать марксистскую идеологию, которую бернштейнианские реформаторы и ортодоксы из школы Каутского давно очистили от радикальных принципов. Несколько марксистов левого направления — наиболее известные среди них Антон Паннекук и молодой шведский социал-демократ 3. Хеглунд — возвращались к антигосударственным воззрениям еще раньше [138]. Но Бухарин был первым среди большевиков, поступившим так же, а этого одного было достаточно, чтобы вызвать недовольство Ленина.

Сначала Ленин хотел опубликовать статью Бухарина в качестве „дискуссионной”. Но, рассерженный ещё другими их разногласиями, он вскоре изменил своё мнение и решил, что статья „безусловно не годна”. В течение двух месяцев он не информировал об этом Бухарина и не объяснял ему своих соображений. Наконец в сентябре 1916 г. он сообщил ему о том, что статья отвергнута („к сожалению”). Часть статьи, объяснял он, посвящённая государственному капитализму, — „хороша и полезна, но на 9/10 легальна” и может быть опубликована где-нибудь в другом месте „после очень небольшой переделки”. Теоретическая же трактовка Бухариным вопроса об отношении марксизма к государству, считал Ленин, „решительно неверна”. Ленин возражал против „социологического” анализа Бухариным государства; цитаты из Энгельса, обвинял он, вырваны из контекста, а вывод Бухарина о том, что марксисты и анархисты не расходятся в вопросе о государстве, что „социал-демократия должна усиленно подчеркивать свою принципиальную враждебность государственной власти”, по мнению Ленина, “либо архинеточен, либо неверен”. Идеям Бухарина Ленин советовал дать ,дозреть” [139].

Бухарин, никак не думавший, что его статья может вновь вызвать недовольство Ленина, был крайне раздосадован и уязвлён отказом опубликовать её. После почти годичной полемики * он не был склонен соглашаться с тем, что его мысли о государстве, составлявшие суть его марксизма, еще должны ,,дозревать”. Он защищал свои идеи в серии писем Ленину и Центральному Комитету. Письменные баталии продолжались в сентябре и октябре; как и прежде, каждое новое письмо обостряло и расширяло разногласия [140]. Ленин (вместе с Зиновьевым) обвинял Бухарина в очень большой ошибке: „полуанархизм” игнорирует необходимость послереволюционного государства, диктатуры пролетариата и „ошибочно приписывает социалистам” в качестве цели „взрыв” старого государства [141]. Новая кампания против Бухарина убедила последнего, что недовольство Ленина касается не только вопросов теории. „Ясно, — писал он Зиновьеву, — что вы просто-напросто не хотите иметь меня в числе сотрудников. Не беспокойтесь, назойливым я не буду”. Бросив вызов, он начал публично излагать свои взгляды на государство [142]. Окончательный раскол с Лениным и официальным большевистским руководством казался неизбежным.

Между тем в августе 1916 г. Бухарин переехал из Осло в Копенгаген, где снова занялся расследованием подозрений о наличии провокатора. Бухарин оставался здесь до завершения своего расследования (конец сентября), а затем уехал в Америку. Что побудило его к такому решению, не совсем ясно. Возможно, главной причиной отъезда явилось ухудшение его отношений с Лениным, хотя следует принять в расчет и другое: его скитальческий характер и желание вести партийную работу в цитадели современного капитализма. К этому времени их ссора сильно отразилась на большевистской работе в Скандинавии, где „преобладали печаль и подавленность” [143]. В начале октября Бухарин возвратился в Осло, чтобы на пароходе отплыть в Америку.

В этот момент Ленин забеспокоился, не оттолкнул ли он Бухарина безвозвратно. Озабоченный этим, он инструктирует Александра Шляпникова, главного большевистского организатора в Скандинавии: „Напишите откровенно, в каком настроении уезжает Бухарин? будет писать нам или нет? будет исполнять просьбы или нет?” [144]. Внезапное беспокойство Ленина совпало с получением им длинного письма от Бухарина. Это письмо, явившееся своего рода прощальным жестом, снова решительно отвергает ленинские обвинения. Бухарин возмущается извращением и преувеличением их разногласий и защищает свои взгляды на государство как „правильные и марксистские”. Затем в примечательном отрывке он показывает, как некоторые социалисты интерпретируют ленинскую кампанию против него: они заявляют, что меня в конце концов вышибут, потому что „ваш Ленин не может терпеть около себя ни одного человека с головой”. Бухарин называет такие спекулятивные заявления абсурдными, однако невольно он обнаруживает скрытый источник трений между собой и Лениным, а также свое отношение к подобострастному окружению вождя. Однако он заканчивает письмо трогательной просьбой:

Как бы то ни было, об одном Вас прошу: если будете полемизировать, еtс., сохраните такой тон, чтобы не доводить до разрыва. Мне очень было бы тяжело, сверх сил тяжело, если бы совместная работа, хотя бы и в будущем, стала невозможной. К Вам я питаю величайшее уважение, смотрю на Вас как на своего учителя революции и люблю Вас [145].

Это был убедительный призыв, и Ленин отозвался на него доброжелательно, хотя и в своей особой манере. Он немедленно написал Бухарину „мягкое” письмо, в котором, повторяя свои обвинения и указания на то, что разногласия полностью произошли из-за ошибок Бухарина, тем не менее хвалил его и добавлял: ,,...Вас мы все высоко ценили всегда...”, 0т всей души буду рад, если полемика будет только с начавшим ее П. Киевским (Пятаковым) и если с Вами разногласия сгладятся”. Со стороны Ленина, по крайней мере в личных отноше- ниях, это была большая уступка. Бухарин именно так и оценил ленинское письмо и перед отплытием послал ему примирительную записку, в которой вновь выражал абсолютную солидарность с Пятаковым, но и глубокое сожаление, что это приводит к конфликту с Лениным. „Будьте счастливы... обнимаю вас всех”, — пишет он [146].

Окончательного разрыва избежать удалось, но поразительная развязка их спора по вопросу о государстве была впереди. Ленин критиковал Бухарина по двум пунктам: он обвинял его в искажении взглядов Маркса и Энгельса с помощью выхваченных из контекста цитат и в том, что Бухарин не видел необходимости пролетарского государства. Последнее обвинение было особенно странным, так как Бухарин подчёркивал, что его „анархизм” относится к окончательному коммунистическому обществу, а не к переходному периоду между капитализмом и коммунизмом. В нескольких случаях он делал ударение на том, что в процессе революции „пролетариат разрушает государственную организацию буржуазии, использует ее материальный остов, создает свою временную государственную организацию...” [147]. Можно понять, почему Бухарин был сбит с толку ленинскими обвинениями. Среди скандинавских социалистов, подчеркивает он, „я считаюсь во главе антианархистской кампании, а Вы меня ругаете анархистом” [148]. Неправильное толкование Ленина было, казалось (сознавал он это или нет), плодом его исходной враждебности к новаторской попытке Бухарина сформулировать радикальный контратезис социал-демократической идеологии путем переосмысления марксист- ской теории государства. Ленин не думал над этим вопросом до того, как его поднял Бухарин; в декабре 1916г. он обещал „вернуться” „к этому крайне важному вопросу... в особой статье” [149]. Результатом стал крутой поворот в его представлениях.

17 февраля 1917 г. Ленин неожиданно написал одному большевику: ,,Я готовлю... статью по вопросу об отношении марксизма к государству. Пришел к выводам ещё резче против Каутского, чем против Бухарина... Бухарин гораздо лучше Каутского...” Ленин делает ещё оговорку: „Ошибки Бухарина могут погубитъ это „правое дело” в борьбе с каутскианством”. Но двумя днями позднее он снова сообщает, что, несмотря на „малень- кие ошибки”, Бухарин „ближе к истине, чем Каутский”, предлагая сейчас опубликовать статью Бухарина [150]. Его ещё сохранившиеся сомнения вскоре рассеиваются. По возвращении Бухарина в Москву в мае 1917 г. Крупская передала просьбу вождя — „её первыми словами были: В. И. просил Вам передать, что в вопросе о государстве у него теперь нет разногласий с Вами” [151].

Полнейшее доказательство совершенного Лениным резкого поворота пришпо в 1917 г. позднее, когда он завершил свою ставшую знаменитой работу „Государство и революция”; ее аргументы и выводы были бухаринскими*. Ленин решил, что „главный, основополагающий пункт марксистского учения о государстве” состоял в том, что „рабочий класс должен разбить, сломать... государственную машину”. Временно было необходимо новое, революционное государство, но оно „учреждалось, чтобы вскоре исчезнуть”. Поэтому „мы вовсе не расходимся с анархистами по вопросу об отмене государства как цели”. Он заключает без смущения: „Этого сходства марксизма с анархизмом (и с Прудоном и с Бакуниным) ни оппортунисты, ни каутскианцы не хотят видеть, ибо они отошпи от „марксизма в этом пункте” [152].

Ленинская работа „Государство и революция” сделала антигосударственность органической частью ортодоксальной большевистской идеологии, хоть она и оставалась несбывшимся обещанием после 1917 г. Ни Бухарин, который мало говорил о диктатуре пролетариата, ни Ленин, который широко ее комментировал, не знали заранее, какое государство вырастет из большевистской революции. Бухарин представлял себе революционное государство не более как „аппаратом обуздания свергнутой своры классов”; Ленин — „небюрократическим” государством- коммуной, сразу же начинавшим отмирать. Обе концепции были призрачными, далекими от послеоктябрьских представлений, когда Советское государство стало инструментом модерниза- ции, „основным рычагом для переустройства общества” [153]. Тем не менее антигосударственные воззрения сыграли важную роль в 1917 г., когда они помогли революционизировать партию и создать общественное мнение, нацеливающее на восстание против Временного правительства, которое пришло к власти после падения царизма. Ленинский авторитет узаконивал антигосударственные воззрения, но инициатива в этом принадлежала Бухарину [154]. Здесь, как и в работах о современном капитализме и империализме, Бухарин внёс свой вклад (не меньший, чем другие) в формирование большевистской идеологии, сложившейся накануне Октябрьской революции.

Последние месяцы Бухарина в эмиграции прошли в Америке. Он жил в Нью-Йорке с начала октября 1916г., где, как и в других местах, вёл революционную работу и занимался в библиотеках [155]. Его политическая деятельность сосредоточивается в „Новом мире”, ежедневной газете социалистических эмигрантов в Нью-Йорке, выходившей на русском языке. В январе 1917 г. он стал её фактическим редактором, что помогло ему приобрести опыт для своего будущего руководства ,,Правдой” (после Октябрьской революции). Как впоследствии в „Правде”, он использовал газету для популяризации своих любимых идей. Его статьи по вопросам неокапитализма, отношения марксизма к государству и национальному вопросу стали появляться в ней регулярно и, как можно было ожидать, возбуждали дебаты [156]. Главной целью его партийной деятельности была организация поддержки антивоенной позиции большевиков-циммервальдцев среди американских левых, для чего он предпринял ряд лекционных турне по стране. Всегда вызывавший симпатии у людей, обладавший способностью легко общаться с небольшевиками, Бухарин достиг успеха в приобщении американских социалистов к большевистским взглядам и особенно в усилении антивоенной позиции „Нового мира” [157].

Несмотря на неизменное уважение, проявляемое Бухариным к американским научным и техническим достижениям, кратковременное пребывание в Америке имело, по-видимому, небольшое влияние на его воззрения. Но оно могло усилить его убеждение, что современный капитализм — это крепкий строй, чью уязвимость могут реально увеличить только трудности, вызванные войной [158]. Однако одно нью-йоркское знакомство имело серьёзные последствия. В январе 1917 г. в Нью-Йорк прибыл Троцкий, вошедший в редакционную коллегию „Нового мира”. Печальная история отношений между этими двумя людьми, один из которых в 20-х гг. возглавил левых, а другой — правых большевиков, стала центральной в происшедшей впоследствии коллективной трагедии старых большевиков. Взаимная симпатия этих наиболее интеллектуально одаренных советских руководителей не могла сохраниться из-за их позднейших политических разногласий, которые разделили и в конце концов уничтожили их.

Бухарин немного знал Троцкого по Вене, но их близкие отношения начались в Нью-Йорке [159]. Сразу же после знакомства они разошлись во мнениях по главному текущему политическому вопросу. Троцкий, который не вступал в большевистскую партию до июля 1917 г., утверждал, что левое крыло американских социалистов должно оставаться в американской социалистической партии для того, чтобы изнутри революциони- зировать ее. Бухарин (как и Ленин, который следил за спорами из Европы) призывал к организационному расколу и образованию новой партии. Дискуссия, которая перенесла старые русские разногласия на зарождавшееся американское коммунистическое движение, была достаточно острой и разделила нью-йоркских эмигрантов на две соперничавшие группы, одна из которых возглавлялась Бухариным, а другая Троцким. Политические разногласия между ними особенно обострились (как публично, так и в частных беседах) в январе и феврале, но они, наверное, не были такими напряженными, как в последующие годы партийной истории [160]. Для Бухарина было характерно то, что он никогда не переносил политические разногласия на личные отношения; это качество делало его привлекательным, но немало вредило ему как политику. Несмотря на разногласия, он и Троцкий завязали теплые дружеские отношения и политическое сотрудничество в „Новом мире”.

Серьёзность этих разногласий была неожиданно резко уменьшена февральскими новостями о том, что голодный бунт в Петербурге перерос в политическую революцию. После отречения царя от престола была провозглашена республика и образовано Временное правительство. Долгие годы изгнания подошли к концу. В отличие от многих большевиков, чей радикализм был направлен на свержение царского режима, Бухарин ещё с 1915 —1916 гг. доказывал „неизбежность социалистической революции в России”. Поэтому он сразу рассматривал новый политический режим только как переходную стадию в продолжающемся революционном процессе; он предсказывал в марте 1917 г., что власть должна будет скоро перейти от слабой русской бур- жуазии к поднимающемуся пролетариату; и это будет „только первый шаг мирового пролетариата” [161].

Организовать морское путешествие в военное время было нелегко, а задержка могла расстроить все планы. Троцкий уехал в марте, Бухарин — в начале апреля. Его эмиграция заканчивалась так же, как и начиналась: Бухарин был арестован в Японии и содержался некоторое время под стражей, а прибыв в Россию, был арестован снова в Челябинске „за интернационалистическую агитацию среди солдат”. В начале мая он наконец появился в Москве, где его ожидали гораздо более серьёзные дебаты [ 162 ] .
ГЛАВА

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница