Биография 1888-1938 Перевод с ангпийского




страница14/28
Дата03.04.2016
Размер7.3 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   28

Однако те же самые упреки могли быть предъявлены самому Бухарину на всем протяжении 20-х гг. В противоположность старой традиции и вопреки его собственным заявлениям, этические нормы стали ясно обозначаться в его позиции по вопросу внутренней политики. Начиная с декабря 1924 г., когда он впер- вые осудил „закон” Преображенского как „чудовищную аналогию” и „кошмарное видение”, и до выдвинутых им обвинений в 1929 г., чго сталинская программа равносильна „военно-феодальной эксплуатации крестьянства” — „этическая риторика” была присуща его оппозиции антикрестьянской политике. Как раз это подразумевал Преображенский, когда упрекал Бухарина за „вспышку морального негодования” [22] . Маркс однажды высказался о рабочем классе: ,,...ему предстоит не осуществлять какие-либо идеалы...” Для Бухарина идеал стал центральной исторической задачей большевизма.

Этот новый элемент в мышлении Бухарина, обозначившийся уже в 1923 г., связан с осознанием им того факта, что общественное положение советского пролетариата как меньшинства не было национальной отличительной чертой России. С энтузиазмом человека, который с запозданием открыл дпя себя истину, на которую не обращалось внимания, и, опираясь на статистические данные, Бухарин пользовался в 1924—1925 гг. каждым удобным случаем, чтобы внушить своей аудитории, что во всемирном масштабе „пролетариат... составляет незначительное меньшинство”, в то время как крестьянство, главным образом в странах Востока, — „громадное большинство на нашей планете”. Пересмотр понимания Бухариным международной революции был основан на экстраполяции русского опыта; отсюда неоднократно повторяющийся образ „мирового города и мировой деревни”, мировой ,,смычки между западноевропейским и американским промышленным пролетариатом и ... колониальным крестьянством” и глобальное представление о „пролетарской революции и крестьянской войне” [23] . Он предсказывал в 1925 г., что под руководством пролетариата крестьянство „может стать — и станет... великой освободительной силой нашего времени”. Но, как и в Советском Союзе, остается „решающая проблема”: „Пролетариату нужно будет после своей победы ужиться во что бы то ни стало с крестьянством, ибо это большинство населения с большим хозяйственным и социальным весом” [24] .

С одной стороны, бухаринские замечания представляют собой попытку приспособить марксистскую теорию, которая традиционно рассматривала крестьянство как реакционный пережиток феодализма, к революционному аграрному движению, вызванному первой мировой войной. С другой, они были направ- лены также против возрождения антикрестьянских настроений внутри партии. Он оспаривал убеждение, которого сам придерживался в 1917 г. и которое сейчас официально приписывалось Троцкому, что крестьянство служило революции „только как пушечное мясо в борьбе с капиталом и крупным землевладе- нием”. Наоборот, пролетариат нуждается в крестьянской поддержке в течение всего переходного периода: „Он вынужден, строя социализм, вести за собой крестьянство” [25] . Хотя бухаринская позиция была не „прокрестьянской” в народническом смысле прославления мужика и деревенской жизни, а скорее трезвой оценкой классовых сил, он считал, что городским большевикам следует относиться с сочувствием к этому союзу и признать, что социальная отсталость ,,не „вина” крестьянина... а его беда”. Подходить к крестьянству, настаивал он, нужно не с „презрением и пренебрежением”, а „серьезно, с любовью”. Антикрестьянская позиция была несовместима с „пролетарским долгом”, особенно в век, когда пролетариат и буржуазия борются „за душу... крестьянского населения” [26] .

Такой взгляд на Советскую Россию как на микрокосм, отражающий положение классов в мире, стимулировал воображение Бухарина в другом, более важном направлении. Его соображения о „мировой деревне” соответствовали все усиливающемуся осознанию большевиками самих себя как модернизаторов. В 1924—1925 гг. капиталистическая стабилизация рассеяла их надежды на скорую европейскую революцию, а возникновение экономических дискуссий отражало понимание партией того, что в течение некоторого времени Советская Россия должца была быть индустриализована собственными силами. Бухарин связал эти два вопроса и вложил в них более широкий смысл: экономическая отсталость является международным явлением, и огромные части земного шара, подобно Советской России, находятся главным образом на доиндустриальной стадии. Большевистский эксперимент приобрел для него, таким образом, дополнительное значение. Он выражался не только в том, что впервые была осуществлена пролетарская революция, но и в том, что впервые в истории страна пошла к индустриализации общества по „некапиталистическому пути”. Поэтому вопрос, могут ли крестьянские массы России со своей докапиталисти-ческой экономикой „обойти капиталистический путь”, приложим ко всем отсталым странам. В этом и в „неслыханном и беспрецедентном” факте, что эксперимент предпринимается „без тех, кто командовал в течение десятков и сотен лет”, Бухарин увидел „громаднейшее значение не только для нас, но и для трудящихся всего мира” [27] .

Его этические возражения против антикрестьянской политики сформировались в этом контексте. Большевистская рево- люция разбивала старый марксистский тезис, что индустриализация является исключительно задачей капитализма. Вместо этого Бухарин выдвинул идею исторического сопоставления процесса содиалистической индустриализации (или социалистического накопления) и прошпой истории капиталистической индустриализации. Доказывалось, что социалистическая индустриализация по своей природе имеет совершенно другой характер. Он перенял от Маркса представление о жестокости капиталистического опыта. Начало было положено в период первоначального капиталистического накопления и „безжалостной экспроприации некапиталистических производителей”, когда „покорение, порабощение, грабежи, убийства, насилие играли большую роль”. Подобием „первородного греха” капитализма был „исторический процесс отделения производителя от средств производства”, „превращение феодальной эксплуатации в капиталистическую эксплуатацию”, вследствие чего, по словам Маркса, „новорожденный капитал источает кровь и грязь изо всех своих пор, с головы до пят”. Последующая история капиталистического накопления, согласно Бухарину, происходит подобным же образом: её „движущим мотивом” было „всегда получение максимальной прибыли путем эксплуатации, разрушения и разорения, представлявших собой действительный механизм отношений между капиталистической и некапиталистической средой”; империализм „на основе колониальной эксплуатации есть лишь мировой размах этого явления” [28].

Существенной чертой капиталистической индустриализации было, по Бухарину, то, что она играла роль „кровососа” по отношению к сельскому хозяйству и крестьянину. Города обогащались за счет „пожирания” деревень и доведения их до нищеты: Капиталистическая индустриализация — это паразитизм города по отношению к деревне, паразитизм метрополии по отношению к колонии, гипертрофированное, раздутое развитие индустрии в сторону обслуживания господствующих классов при крайней сравнительной отсталости земледельческого хозяйства, особенно крестъянского земледельческого хозяйства.

Отсюда „проклятое наследие” этого „паразитарного процесса” — „бедность, невежество, неравенство, культурная отсталость”, — то, что Маркс называл „идиотизмом деревенской жизни” [29] . И именно в этом аспекте надо понимать коренное отличие „нашей индустриализации”. Как неоднократно утверждал Бухарин между 1924 и 1929 гг.:

...нужно постоянно иметь в виду, что наша социалистическая индустриализация должна отличаться от капиталистической тем, что она проводится пролетариатом в целях социализма, что её „отношение” к сельскому хозяйству вообще совершенно другое. Капитализм подавлял сельское хозяйство. Социалистическая индустриализация это не паразитарный по отношению к деревне процесс.., а средство её величайшего преобразования и подъёма [30] .

Это было представление, которое он пытался выразить в постоянных напоминаниях об исторической задаче болыпевизма. Советская индустриализация, в отличие от предшествующей, капиталистической, была обязана развивать экономически и культурно сельский сектор, открыть новую эпоху в соотноше- нии между городом и деревней, которая кладет конец систематическому отставанию деревни... которая поворачивает самую индустрию „лицом к деревне” и индустриализует сельское хозяйство, выводя его с исторических задворков на авансцену экономической истории”. Это смелое предприятие имело историческое значение, потому что оно было беспрецедентным; на эту тему восторженно говорил Бухарин, выступая перед комсомольцами в январе 1925 г.:

Такая задача впервые стоит в человеческой истории, впервые, потому что ни в одном периоде, ни в одном цикле человеческой истории, ни в эпоху восточных деспотий, ни в период так называемого классического мира, ни в средние века, ни при капиталистическом режиме — никогда не было такого примера, чтобы господствующий класс ставил своей основной задачей преодоление и уничтожение разницы между грабящим городом и деревней, которую грабят, между городом, который поглощает все блага культуры, и деревней, которая обречена в жертву тупоумию [31] .

Бухарин стремился определить этику социалистической индустриализации, обязательную норму, позволявшую отделять допустимое от недопустимого. Убеждённый, что советский опыт должен быть рассмотрен в зеркале истории капитализма, и желая, чтобы отражение было более гуманным и благотворным, равно как и более эффективным, он считал осуществление советского опыта величественным деянием. Может ли Совет- ская Россия провести индустриализацию, избегая жестокостей, присущих капиталистической модели? Если нет, то он, по-видимому, предполагал, что не социализм явится результатом. Средства отразятся на цели. „Мы не желаем гнать железной метлой середняка в коммунизм, подталкивая его пинками военного коммунизма”, — пояснял он в январе 1926 г. Это должно было стать и стало теперь „неверным, неправильным и негодным с точки зрения социализма”. Большевики были „зачинателями, но мы не производили экспериментов, мы — не вивисекторы, которые ради опыта ножиком режут живой организм, мы сознаем свою историческую ответственность...” [32] .

Особое понимание Бухариным исторической роли большевизма является важным в его усилиях противостоять антикрестьянской политике (и, как мы увидим, объясняет его одобрение первоначальных экономических мероприятий). Он взволнованно осуждает „сторонников третьей революции” как защитников „погромов”, обличает „чудаков, которые предложили бы объявить крестьянской буржуазии „Варфоломеевскую ночь” [33] . Это проливает также свет на его крайнюю реакцию против идей Преображенского, против его аналогий с грабежами и экспроприацией в прошлом, в чем Бухарин увидел не переход к „первоначальному социалистическому накоплению”, а постоянную систему эксплуатации „на расширенной основе”. „Положения, сформулированные Преображенским, — утверждал Бухарин, — тольков одном случае... оказались бы правильными... когда речь шла бы не о движении к бесклассовому коммунистическому обществу, а к закреплению пролетарской диктатуры навеки, к консервированию господства пролетариата и притом к его вырождению в действительно эксплуататорский класс. Тогда понятие эксплуатации было бы безоговорочно правильно в применении к такому строю. Равным образом было бы правильным также и определение мелкобуржуазного крестьянского хозяйства как, с позволения сказать, пролетарской колонии”.

Но, спрашивал он риторически, „можно ли ... назвать пролетариат эксплуататорским классом?.. Нет! И тысячу раз нет! И вовсе не потому, что это „плохо звучит” ... А потому, что такие имена не соответствуют... объективной действительности и нашим историческим задачам”. Это значит „упускать своеобразие процесса” социалистической индустриализации, „значит не понимать его исторической сущности” [34] .

Независимо от этической аргументации Бухарина, в его противопоставлении капиталистического и социалистического накопления скрывалась существенная непоследовательность. Несмотря на нарисованную им мрачную картину капиталистической модели, он сознавал, что, во всяком случае, в одной стране — Соединенных Штатах — индустриализация сопровождалась процветанием сельского хозяйства [35] .

В действительности, видимо, несчастливая история русского крестьянства побудила его сделать обобщение об эксплуатации деревни в прошлом. Образ хищного самодержавия, угнетавшего мужика, красной нитью проходил в трудах домарксистских революционных мыслителей России, и Бухарин воспринял его.

Перед Февральской революцией, вспоминал он, „наполовину разоренное крестьянство”, объект „средневековых форм эксплуатации”, страдало „под железной пятой помещиков” и самодержавия, которые „представляли не что иное, как „огромного паразита на теле нации”. Подлинным источником „паразитар- ной” модели, о которой говорил Бухарин, был, видимо, царизм, а не капитализм. Как он предупреждал в гневной и знаменательной полемической статье, сверхиндустриальная программа может поместить СССР в ...историческом ряду ,,за старой Россией”, с её „отсталым, полукрепостническим сельским хозяйством, крестьянином-паупером... беспощадной эксплуатацией мужика...” [36] .

Хотя по очевидным причинам Бухарин никоим образом не отделял от других своих аргументов этические соображения и не называл эти соображения своим собственным именем [37], они повлияли на его экономические взгляды во время дискуссий 20-х гг. Убеждённость Бухарина в том, что социалистическая индустриализация должна приносить пользу крестьянским массам, была отражена в его главном экономическом положении, что „потребление масс”, „нужды масс” являются „реальным рычагом развития, ускоряющим темпы экономического роста”. Или, как он выразил это программно: „Наше хозяйство существует для потребителя, а не потребитель для хозяйства. Это есть пункт, который никогда не может быть забыт. „Новая экономика” отличается от старой тем, что она приняла в каче- стве критерия нужды масс...” [38] . Это положение сочетало как этическую, так и экономическую аргументацию. Как большевик Бухарин, однако, заверял партию, что оно имеет по преимуществу экономический, а не этический смысл.

В основе дискуссии лежали, конечно, экономические проблемы. Здесь прежде всего нужно отметить, что Бухарин был согласен с Преображенским и левыми в двух важных отношениях. Во-первых, подобно другим руководящим болыпевикам, он считал индустриализацию самой главной целью партии. Для этого было много разных оснований: национальная гордость и обеспечение безопасности, марксистская связь индустриализации с социализмом и постоянное опасение, что пролетарский режим будет всегда неустойчив в преимущественно аграрном обществе. И подобно левым, он желал осуществления такого процесса индустриализации, в основе которого лежал бы развитой сектор производства: „Наш становой хребет, база социалистической промышленности — металл” [39] .

Во-вторых, как Бухарин, так и Преображенский считали, что советская индустриализация должна основываться, главным образом, на внутренних ресурсах [40] . Более того, Бухарин соглашался, что индустриализация требовала перемещения средств из сельскохозяйственного сектора в государственный промышленный сектор, то есть того, что Преображенский называл „перекачкой” из крестьянской экономики. Действительные разногласия, как настойчиво утверждал Бухарин, касались методов и пределов этой „перекачки”:

Было бы неправильно рассуждать так, что промышленность должна расти только за счет того, что производится в рамках этой промышленности. Но весь вопрос заключается в том, сколько мы можем взять с крестьянства... в какой мере мы можем эту перекачку вести, какими методами, где пределы этой перекачки... чтобы получить наиболее благоприятный результат... Здесь разница между нами и оппози- цией. Товарищи из оппозиции стоят за перекачку сверх меры, за такой усиленный нажим на крестьянство, который... экономически нерационален и политически недопустим. Наша позиция состоит вовсе не в том, что мы отказываемся от этой перекачки; но мы гораздо более трезво учитываем то, что подпежит учету, то, что хозяйственно и политически целесообразно [41] .

Суть бухаринских возражений Преображенскому и основа его собственной экономической программы заключались в убеждении, что индустриальное развитие зависит от расширения рынка потребления. Он первый выдвинул этот вопрос в иносказательной форме весной 1924 г., в серии теоретических статей, казалось, не связанных с развернувшимися в партии дебатами. Одной из мишеней его полемики был экономист Михаип Туган- Барановский, чья ранняя теория экономических кризисов была связана с вопросами, обсуждавшимися в партии. Обосновывая свое толкование кризисов как выражение „диспропорциональ- ности”, Туган-Барановский отрицал неизбежную зависимость между производством и потреблением масс, утверждая, что при планировании правильного соотношения между различными отраслями производства капиталистическое накопление должно расти независимо от уровня общественного потребления. Про- мышленность, по сути дела, говорил он, может обеспечить достаточный спрос на свою собственную продукцию. Бухарин решительно отклонил „сумасшедшую утопию” Туган-Барановского, в которой производство было обособлено от потребления. „Цепь” производства, утверждает он, всегда „кончается производством средств потребления... которые входят в процесс личного потребления...” [42] .

С первого взгляда его негибкий подход к аргументам Туган- Барановского казался странным. Ведь и Бухарин, в конце концов, часто подчеркивал регулирующие возможности государственно-капиталистических систем, а позднее теоретизировал насчет того, что при „чистом” государственном капитализме (без свободного рынка) производство могло развиваться бескризисно, в то время как потребление отставало бы [43]. Можно, пожалуй, обнаружить болыпой оптимизм в его настойчивых указаниях на то, что производство должно быть направлено в конечном итоге в сторону удовлетворения общественных потребностей. Во всяком случае, несколькими месяцами спустя стало ясно, что Бухарин говорил меньше о старых разногласиях, чем о новых, когда он представил свою главную экономическую аксиому: „Если дана такая система экономических отношений, где промышленность уже работала на крестьянский рынок, где она не может быть вне связи с этим рынком, то промышленная конъюнктура, темп накопления и т. д. ... не может не зависеть от роста производительных сил сельского хозяйства”. Бухарин, конечно, имел в виду Россию, выдвигая предположение, что „закон” Преображенского основан на программе, покоящейся на „прикладной туган-барановщине” — обвинение, которое он неоднократно повторял в 20-х гг. [44].

Бухарин полагал, что, когда левые призывают к „диктатуре промышленности”, они игнорируют решающую проблему крестьянского спроса. (А эта проблема, добавлял он, способствовала падению царизма) [45] . Отсюда его главный экономический довод, без устали повторяемый им между 1924 и 1926 гг.: „Накопление в социалистической промышленности не может долго иметь место без накопления в крестьянском хозяйстве”. Если эта проблема была бы решена правильно, то перспективы могли стать обнадеживающими. „Наша промышленность развивается тем быстрее, чем больше платежеспособен спрос среди крестьянства”. Или, как сжато сформулировал Бухарин, ,,накопление в крестьянском хозяйстве копейки есть основа для того, что накопить рубль в социалистической промышпенности” [46].

Бухарин понял, что „сверхиндустриализация” левых отражает непонимание оппозицией того, что городской и сельский секторы есть „один организм”. Если препятствовать взаимодействию сельского хозяйства и промышленности, ,,у вас будут стоять заводы, у вас будут падать крестьянские хозяйства: у вас будет общее попятное движение”. В соответствии с этим он настаивал на том, что верным показателем роста являются не только капиталовложения в промышленность, но ”сумма национальных доходов, на основе чего все растет, начиная от производства и кончая армией и школой” [47]. Нэп разрешил главную проблему связи двух секторов созданием „экономической смычки между социалистической государственной промышленностью и миллионами крестьянских хозяйств”. Такой экономической смычкой была торговля, с помощью которой „сооружались мосты между городом и деревней” [48].

Взаимодействие двух секторов выражалось, по Бухарину, в обоюдном спросе и предложении. Деревенский спрос состоял из двух частей: крестьянину были необходимы прежде всего потребительские товары и простые сельскохозяйственные орудия; но по мере роста накопления в крестьянском хозяйстве оно будет тоже нуждаться в сложном производственном оборудовании, например в тракторах. Крестьянский спрос позтому спо- собствовап развитию всех отраслей индустрии, как легкой, так и тяжелой. В то же самое время прогресс в технологии крестьянского сельского хозяйства будет зависеть от наличия необходимой промышленной продукции, особенно удобрений и сельскохозяйственных машин [49] . Если взглянуть на этот процесс с точки зрения города, продолжает Бухарин, то обнаруживается, что государственная промышленность получает в обмен то, что ей прежде всего существенно необходимо: зерно и промышленное сырье; первое необходимо, чтобы накормить рабочих города и для экспорта за границу в обмен на нужное оборудование, а второе, чтобы обеспечить будущее промышленное производство [50] . Такая взаимозависимость работы двух секторов, думал он, разрешит главные затруднения в советском экономическом развитии — заготовку зерна и слабую покупательную способ- ность внутреннего рынка.

Таковы были логические аргументы, которые Бухарин сформулировал дпя обоснования вызвавших дискуссию аграрных реформ 1925 г., которые распространяли нэп в сельском хозяйстве устранением большинства установленных законом барьеров дпя крестьянского сельского хозяйства [51] . Стержнем его программы было поощрение накопления в частных крестьян- ских хозяйствах и, следовательно, расширение деревенского спроса на прюмышпенную продукцию и увеличение товарных излишков в сельском хозяйстве. Он надеялся, что крестьянский сектор сможет развиться от „потребительско-натурального к производящему товарному хозяйству”. „Это означало поощрение процветания всех слоев крестьянства, но особенно средних и зажиточных крюстьян, а такую перспективу левые (чьи симпатии были только на стороне бедняков) считали политически опасной и идеологически неприемлемой. Защита Бухариным реформ отражала к тому же его этическое понимание „исторической задачи” болыпевизма. Цель партии, уверял он, состоит не в „равноправии в бедности”, не „в том, что мы понижаем более зажиточную верхушку, а в том, что мы низы подтягиваем до этого высокого уровня”. Критикуя левых, он добавлял: „Социализм бедняков — это паршивый социализм”, „только идиоты могут говорить, что у нас всегда должна быть беднота” [52] .

Его самая существенная аргументация носила, однако, праг- матический характер. Значительное увеличение деревенского спроса и рост продажи продуктов неизбежно, по крайней мере в самом начале, зависели от способности зажиточных крестьян к накоплению капитала и расширению производства. Но это были как раз те крестьянские хозяйства, чье экономическое развитие особенно бьшо сковано законодательными ограничениями и произволом административной практики, сохранившимися после „военного коммунизма”. Как объяснял Бухарин:

Зажиточная верхушка крестьянства и середняк, который стремится тоже стать зажиточным, боятся сейчас накоплять. Создается положение, при котором крестьянин боится поставить себе железную крышу, потому что опасается, что его объявят кулаком; если он покупает машину, то так, чтобы коммунисты этого не увидели. Высшая техника становится конспиративной.

Реформы должны были выправить эту ситуацию. Они должны коснуться всех слоев крестьянства, как ясно показал Бухарин в публичном заявлении, вызвавшем политический скандал 1925г.: ,,В общем и целом, всему крестьянству, всем его слоям нужно сказать: обогащайтесь, накапливайте, развивайте своё хозяйство” [53] . Политика вынудила Бухарина отречься от лозунга „обогащайтесь”, но не от его смысла. Как он сказал, „это была ошибочная формулировка... совершенно правильного положения”. Это положение заключалось в том, что „мы не препятствуем накоплению кулака и не стремимся организовать бед- ноту для повторной экспроприации кулака” [54] .

Более широкая задача реформ состояла в „развязывании товарного оборота”, что Бухарин определил как „генеральную линию нашей хозяйственной политики”. Он был убежден, что расцвет торговли принесет в результате быстрейшее и надежней- шее экономическое развитие. Расширение емкости товарного рынка, увеличение общего объема товаров, ускорение ихцирку- ляции между промышленностью и сельским хозяйством и внут- ри промышленности и сельского хозяйства „есть главный метод ускорения темпа нашей хозяйственной жизни”. Это „давало бы простср наиболее полному развитию производительных сил”

  1. . По этой причине должно было поощрятьея изготовление промышленных товаров вне государственного сектора. Рефор- мы касались не только крестьянских хозяйств, но также и широ- кой сети мелких кустарных производств (изготовлявших мно- жество различных товаров), развитие которых должно было способствовать росту общего национального дохода. Бухарин также настаивал на ввозе из-за границы промышленных изделий в случае, если надо удовлетворить внутренний спрос, так как импортный трактор, к примеру, может увеличить емкость внут- реннего рынка страны и тем самым, возможно, стимулировать дополнительный спрос на советскую промышленную продукцию [56].

Бухарин справедливо замечал, что его программа отличается от взглядов левых, которые делали главное ударение на произ- водство, тем, что его программа имела в виду движение ,,от обращения (деньги, цены, торговля) к производству”. В этом состояла сущность его страстно оспариваемой теории (которую мы более подробно рассмотрим ниже) „врастания в социализм через обмен”. Как объяснял Бухарин в 1925 г.,,,ускорение оборота, расширение рынка, на этой базе расширение производства, отсюда — возможность дальнейшего снижения цен, дальнейшего расширения рынка и т.д. Вот путь наиіего производства” [57]. Такая программа требовала, чтобы партия проводила политику в трех основных направлениях: она должна была провозгласить и решительно осуществлять аграрные реформы; восстановить нормальные условия торговли и свести к минимуму вмешатель- ство государства, начиная с центральных рынков и кончая мест- ными базарами; постоянно снижать цены на промышленные товары.

В 1924—1926 гг. споры по поводу основных вопросов рево- люции часто сосредоточивались на неотложной, практической проблеме официальной политики цен. Соотношение между про- мышленными и сельскохозяйственными товарами не только было связано с перспективой крестьянских волнений, но и за- трагивало вопрос о том, какой класс должен нести бремя инду- стриализации и до какой степени можно „выкачивать” средства из крестьянского сектора. В то время как Преображенский и левые требовали относительно высоких промышленных цен, Бухарин, в обоснование противоположной политики, выдвигал два аргумента.

Во-первых, он исходил из того (очевидно, в отличие от Преображенского), что крестьянский спрос на промышленные товары способен приспосабливаться к условиям. Более низкие цены повлекут за собой болыпий объем закупок и болыпую общую прибыль. Кроме того, низкие цены ускорят оборот капи- тала и позволят снизить себестоимость продукции за счет увели- чения объема и рационализации производства. И, напротив, пре- дупреждал Бухарин, политика искусственного завышения цен может иметь катастрофические последствия — уменыпит поку- пательную способность крестьянского рынка, поведет к повто- рению „кризиса сбыта” 1923 г. и, лишив промышленность ее рынка и сырья, приведет к „промышлеиному застою”. Приня- тие плана Преображенского означало бы „зарезать курицу, несу- щую золотые яйца” [58] . Хотя Бухарин однажды заявил, что „было бы нелепостью с нашей стороны отказаться от использо- вания нашего монопольного положения”, в середине 20-х гг. он высказывался исключительно за „более дешевые цены в каж- дом последующем цикле производства”, обещая, что источни- ком более быстрого темпа промышленного развития явится не „карательная сверхприбыль”, а „минимальная прибыль на каждую единицу товара” [59].

К этому доводу против высоких промышленных цен он до- бавлял и другой: „Всякая монополия таит в себе... опасность некоторого загнивания, успокоения на лаврах”. Капиталистиче- ская фирма „подстегивается конкуренцией” к тому, чтобы про- изводить более дешево и более рационально. Советской про- мышленности не хватает этой внутренней динамики:

Когда у нас в руках, по сути дела... государственная сверх- монополия, то если мы не будем давить, жать и бить наш кадровый состав, толкать его на то, чтобы он удешевлял производство, чтобы он вел его лучше, — тогда, совершенно естественно, мы будем иметь перед собою все данные для монопольного загнивания. То, что в капиталистическом об- ществе осуществлялось конкуренцией... должно быть у нас заменено сознательным нажимом под напором потребностей масс... [60].

Указания Бухарина на эту опасность, иногда определяемую как „монополистический паразитизм” и „бюрократическое вырож- дение”, отражали нечго большее, чем просто экономические из- держки „бюрократической безхозяйственности”. Эти замечания отражали, как мы уже видели, его постоянные опасения, что появится „новый класс”. „Хозяйственники — класс пролетар- ских борцов, но они тоже подвержены человеческим слабос- тям”,— говорил он Преображенскому. Политика монополистиче- ских цен была „фальшивой философией” отчасти потому, что она выдвигала другое мерило, которое позже Бухарин определил так: „Народ для чиновника”, а не „чиновник для народа” [61].

Таким образом, отвечая на решающий вопрос, каким способом должны быть получены фонды для советской индустриали- зации, Бухарин указал на три источника. Первый — это растущая рентабельность самой государственной промышленности, осно- ванная на расширении сбыта и снижения себестоимости. Второй— новые доходы от прогрессивного налогообпожения на процве- тающие капиталистические элементы: то были доходы, которые оправдывали мягкую политику по отношению к этой прослойке населения. Третий источник — это личные сбережения, добро- вольно помещаемые в советский банк и кредитные учреждения, первоначально это вклады кулаков-капиталистов, а затем, как надеялся Бухарин, вкладчиками станут и крестьяне с мелким хозяйством. Первые два источника Бухарин рассматривал как „основные источники”, упомянув о личных вкладах только мимоходом в 1924 и 1925 гг. [62] . Но к началу 1926 г. он уже подчеркивал такое же большое значение и третьего источника: „Я утверждаю, что одним из крупных путей привлечения доба- вочных капиталов в дело нашего социалистического строитель- ства является политика концентрации и мелких накоплений крестьянства в наших кредитных, кооперативных и прочих учреждениях”. Замечая, что в капиталистических странах бур- жуазия использует сбережения мелких вкладчиков, он доказы- вал, что „Советское правительство может сделать то же самое в интересах социалистического строительства” [63] .

Отношение Бухарина к перспективе добровольных вкладов показывает значительное расхождение его программы и прог- раммы левых, которые искали способы принудительного изъя- тия накоплений. Тогда как левые подчеркивали насущную необ- ходимость энергичного вмешательства государства в процесс индустриализации, Бухарин, особенно в середине 20-х гг., имел в виду стихийный автоматический процесс добровольных вкла- дов в экономику со стороны негосударственного сектора. Помимо экономической осуществимости, эта программа обла- дала тем достоинством, что частично основывалась на привыч- ных традиционных экономических идеях и практике. (Против- ники Бухарина заклеймили его идеи, называя их „нашей совет- ской манчестерской школой мысли”) [64]. Между тем они легко распространялись и легко усваивались, а это было нема- лым достоинством, когда дебаты перенеслись в провинцию. Хорошим примером служит резюме позиции Бухарина (в то время — позиция официального руководства), которое он изло- жил на собрании одной местной парторганизации в феврале 1926 г.

Во-первых, если растет товарооборот в стране, это озна- чает, что болыпе производится, больше продается-покупается, больше накапливается; это означает, что ускоряется и наше социалистическое накопление, то есть ускоряется развитие нашей промышленности. Если ускоряется общий товарообо- рот в стране, живее бежит кровь в хозяйственном организме, это значит, что ускоряется и оборот в нашей промышлен- ности. Если я продавал в месяц один раз, а теперь продал че- тыре раза, значит, я положил в карман прибыль не один, а четыре раза; это значит, что мы накапливаем в своей про- мышленности болыпе, ускоряем темп, ход развития своей промышленности. Во-вторых, со стороны капиталистических элементов, которые растут на этой почве, мы получаем доба- вочный доход в виде растущего налогового обложения на эти растущие капиталистические элементы. И вот эти два основ- ных источника, которые мы получаем добавочно в свои руки, дают нам добавочные средства, за счет которых мы мате- риально помогаем всем социалистическим формам против капиталистических, и в том числе деревенской бедноте [65] . Такова была, следовательно, экономическая программа Буха- рина между 1924 г. и второй половиной 1926 г. Она была по- строена на безоговорочном принятии смешанной экономики нэпа как подходящей переходной структуры, на которой мог развиться социализм. Он рассматривал экономику нэпа как

двухсекторную систему, состоящую из общественного сектора (государственный, социалистический, или социализированный — называл он его попеременно) и частного сектора. Общественный сектор включал в себя компоненты, обычно называемые ,,ко- мандными высотами” — крупная промышленность, банки, транс- порт, внешняя торговля, и, кроме того, Бухарин включал в него иногда еще два компонента: кооперацию и внутреннюю торго- вую сеть [66]. Включение кооперации в социалистический сек- тор было, как мы увидим, позицией, которую Бухарин теорети- чески обосновал и защитил, тогда как включение внутренней торговли в социалистический сектор зависело от степени его уверенности в относительно успешной конкуренции государст- венных и кооперативных органов с частными торговцами. Част- ный сектор охватывал мелкие крестьянские хозяйства, кустар- ное производство, частную торговлю и другие сферы частнока- питалистической деятельности. Это наводит на мысль, что тен- денция Бухарина противопоставлять в качестве двух основных секторов государственную промышленность и крестьянское сельское хозяйство была неточной, потому что экономика, как он однажды заметил, болыпе напоминает „гигантский социально- экономический салат” [67] . Однако подобное противопостав- ление отражало коренную двойственность системы.

Бухарин осторожно указывал на то, что двойственная систе- ма начала действовать полностью только в 1924—1925 гг.,когда ограничения частного сектора были смягчены. Он пояснял, что с 1921 по 1923 г. разрушенный войной государственный сектор перестал быть уязвимым „оазисом” и стал „решающим факто- ром в нашей хозяйственной жизни”, и это, подчеркивал Буха- рин, с каждым годом становится все более бесспорным и оче- видным. Хотя Бухарин представлял смешанную экономику как переходную систему, он утверждал, что она долгосрочна и при- годна на ,десятилетия” [68]. И в течение перехода к социализ- му отношения между частным и общественным секторами долж- ны были сохраняться и управляться путем использования полу- свободного рынка, чье функиионирование будет меняться по мере осуществления регулирующих способностей государства.

Таким образом, рынок, кроме того, что он связывал оба сектора, распределяя товары и способствуя мобилизации ресурсов, давал Советскому государству возможность получать выгоду от частной деятельности „массы полудрузей и полуврагов и от- крытых врагов в экономической жизни” [69] . Согласно Буха- рину, рыночная экономика нэпа делает возможным „правиль- ное сочетание между частными интересами мелкого производи- теля и общим делом социалистического строительства”. Стиму- лированием личной инициативы крестьян, ремесленников, ра- бочих ,,и даже буржуазии... мы заставляем их объективно слу- жить государственной социалистической индустрии и экономике

в целом”. Позиция Бухарина по отношению к кулаку („Мы помогаем ему, но он помогает нам”) явилась выражением его отношения к частному капиталу вообще. Развитие последнего служило, „независимо от его воли”, интересам социализма [70] . В конце концов государственный сектор должен оказаться в выигрыше; благодаря своей болыпой рыночной конкурентоспо- собности, эффективности и ресурсам он должен будет посте- пенно вытеснить частный капитал из торговли и производства. Ниже будет рассмотрен вопрос о том, как представлял себе Бухарин „преодоление рынка посредством рынка”; здесь же важно отметить, что принятие им смешанной экономики и рынка определило его позицию по трем ключевым вопросам, вызвавшим дискуссии: планированию, соотношению роста

отдельных отраслей промышленности и темпам самого эконо- мического роста.

Идея планирования с ее обещанием „экономической рацио- нальности” всегда занимала воображение большевиков. Все были согласны, что планирование обладает большим достоинст- вом и желательно, но немногие держались общего мнения отно- сительно его характера и его осуществления [71] . Единый индустриальный план был великой задачей левых, настолько важной, что он объединил несколько различных тенденций внут- ри оппозиции. Отчасти поэтому, а отчасти в качестве реакции на крайности централизации, которые выдавали за планирование во время „военного коммунизма”, Бухарин между 1924 и

  1. гг. часто высказывался по этому вопросу отрицательно. Он высмеивал идею генерального плана, непосредственно навязы- ваемого свыше, предстающего внезапно, „словно сіеих ех шасЬі- па”, и видел в этом пережиток тех военно-коммунистических иллюзий, которые рассеялись, „когда пролетарская армия взяла Перекоп”. Более конкретной была его критика индустриаль- ного плана, рассчитанного независимо от рыночных факторов, от спроса и предложения крестьянского сектора; такой план был „немыслим”: „соотношение („сочетание”) внутри госпро- мышленности определяется соотноиіением с крестъянским рын- ком. Тот „план”, который бьет мимо этого соотношения, не есть план, ибо это соотношение и есть база всего плана” [72] . С другой стороны, в основе его позитивных замечаний лежало новое, более глубокое понимание нэпа. „Реальный” и „точный” план мог быть выработан только постепенно, когда государственная экономика вытеснит частную посредством рыночной конкурен- ции и благодаря росту крупного социалистического производ- ства. Путь к плановой экономике должен быть „долгим процессом”. Между тем, однако, Бухарин видел „плановое начало” в государственном регулировании экономики посредством управ- ления ее „командными высотами” и планирования оптовых и розничных цен. И хотя его враждебность к „экономическому футуризму” придавала его размышлениям на эту тему негатив- ный оттенок, общие черты его концепции отразились в предпо- жениях, сделанных им после 1926 г., в большей мере учитывав- ших планирование. В апреле 1925 г. он объяснял направление подлинного планирования: „Установить пропорции между раз- личными отраслями производства внутри промышленности, с одной стороны, и правильное соотношение между промыш- ленностью и сельским хозяйством, с другой”. Обе эти задачи были неразделимы: „Соотношение между отдельными отрасля- ми производства без установления определенного соотноше- ния между промышленностью и сельским хозяйством есть со- вершенная абстракция, только пустой звук”. Планирование, был убежден он, надо начинать с установления этого соотно- шения, тогда как левые, по его мнению, начинают планирование, „систематически ломая общественно необходимую пропор- цию” [73] .

Левые рассматривали планирование как способ стимулирова- ния немедленных и болыпих капиталовложений в тяжелую про- мышленность. Программа Бухарина намечала иную форму про- мышленного развития. Из его убеждения, что массовое потреб- ление является стимулом, а емкость внутреннего рынка опре- деляет пропорции внутри промышленности, вытекала необхо- димость „приспособления промышленности к крестьянскому рынку” [74] . Это означало, что необходимо начать с развития отраслей промышленности, производящих предметы личного потребления (например, текстильные изделия), с тем чтобы развитие тяжелой промышленности стало результатом этого последовательного процесса. Бухарин доказывал, что жизнен- ность этой формы, которую он также противопоставлял без- рассудствам „военного коммунизма”, была подтверждена промышленным оздоровлением, достигнутым после 1921 г.: „Начали с подъема самых легких отраслей промышленности, начали с того, чтобы получить товарную смычку с крестьянским хозяйством, через нее стали поднимать легкую промышленность, потом среднюю, и в конце этого процесса дело дошло до основ- ного производственного звена, до производства основного капи- тала, то есть металла”. Он предусматривал и в будущем эту форму балансированного развития, предвидя надежный рост легкой промышленности и продолжительную зависимость тяже- лой промышленности от „полной смычки с крестьянским хозяй- ством” [75] .

И наконец, стоял вопрос о темпах. Значение, придаваемое в дебатах фактору времени, колебалось в зависимости от оценки партией степени безопасности Советской России среди других государств, и дискуссия по этим вопросам обычно принимала характер теоретически-философских рассуждений. Все, разу- меется, хотели возможно более быстрого темпа индустриального роста. Левые проявляли особо острый интерес к ускорению темпов, хотя оставались в своих формулировках столь же не- определенны, как и руководящее болыпинство. Публичные заявления Бухарина усиливали замешательство. Между 1924 и 1925 гг. Бухарин утверждал, чго его программа, а не программа левых обеспечит „очень быстрый темп развития”, противопос- тавляя развитие советской страны экономической ситуации в европейских капиталистических странах. Так, в начале 1924 г. он заявлял: „СССР через 5—6 лет будет самым могущественным европейским государством” [76] . „Стабилизация” европей- ского капитализма в середине 1925 г., однако, подсказала вто- рое и более умеренное высказывание: „Так как „они” тоже нача- ли расти, то и мы должны расти, но значительно быстрее, чтобы нам не отставать от „них” ... значительно быстрее, чем целый ряд наших соседей”. Это может быть обеспечено „развязыванием товарооборота” [77].

В течение того же периода, однако, Бухарин неоднократно пользовался образами, которые, казалось, подразумевали более медленные темпы роста. Стремясь подчеркнуть необходимость увязывания индустриального прогресса с развитием крестьян- ского сектора, он выражал эту мысль по-разному: медленное движение вперед, волоча за собой громоздкую крестьянскую телегу или „таща за собой... огромнейшую тяжелую баржу всего крестьянства” [78] . Как можно было согласовать образ „кро- хотных шагов”, как в иных случаях выражался Бухарин, с его одновременным обещанием „очень быстрых темпов”? Возмож- но, это представление относилось к длительному процессу („десятилетия”) подготовки крестьянства (экономически и пси- хологически) к социализму, тогда как „Ьыстрые темпы” — толь- ко к экономическому росту. Но такое расхождение никогда не оставалось ясным и не находило исчерпывающего объяснения. Возражения левых прежде всего сосредоточились на выводах о „крохотных шагах”, особенно после заявления Бухарина на партийном съезде в декабре 1925 г. (через две недели после многократно повторенного: „Мы будем расти очень быстро”); „Мы можем строить социализм даже на этой нищенской технической базе... мы будем плестись черепашьим шагом” [79] . Если это означало, что индустриализация должна проходить „черепашьим шагом”, то никто, включая Бухарина, не мог быть удовлетворен этим.

Его аргументация была более ясной и более весомой, когда он предпочитал, что часто делал, объединять проблемы темпа и ”перекачки” и рассматривать более долгосрочную перспективу. План „чрезмерной перекачки” Преображенского, утверждал Бухарин, может привести к первоначальному росту капитало- вложений, но затем, несомненно, последует их „крутое падение”. Вместо этого „наша политика должна быть рассчитана не на один год, а на целый ряд лет” для того, чтобы „обеспечить каждый год все большее и большее расширение всего народного хозяй- ства”. Он подвел итоги своих размышлений, предоставив более обстоятельные доказательства в июле 1926 г.:

... наиболее быстрый темп промышленного развития вовсе не обеспечивается максимальной цифрой того, что мы возьмем от сельского хозяйства. Это совсем не так просто. Если мы берем меньше сегодня, то этим мы способствуем большему накоплению в сельском хозяйстве и тем самым на завтра мы обеспечиваем себя большим спросом на продукты нашей про- мышленности. Обеспечивая большую доходность сельского хозяйства, мы сможем из этой большей доходности и взять на будущий год больше, чем брали в предыдущий год, и обес- печить себя на будущие годы еще большим возрастанием, еще большими поступлениями для нашей государственной промышленности. Если мы в первый год, благодаря такой поли- тике, пойдем несколько менее быстрым темпом, то зато кривая нашего возрастания потом будет подниматься очень быстро [80] .

Дискуссия о темпе обнаружила важное свойство экономиче- ских дискуссий вообще: они были тесно связаны с внеэконо- мическими соображениями и находились под их влиянием; таковы были вопросы внутренней и внешней политики и — что столь же важно — большевистской идеологии. Особенно это справедливо по отношению к теоретически мыслящему Бухарину. Он не только выдвигал против левых политические, эти- ческие и экономические аргументы, но программа Бухарина была только частью его более широкой теории социальных изменений в Советском Союзе.

Официальные взгляды большевиков на пути развития общества, которые так хорошо служили им между 1917 и 1920 гг., к 1921 г. оказались непригодными. Резкий демонтаж системы „военного коммунизма”, введение нэпа с его „чрезвычайной запутанностью социально-экономических отношений”, „психоло- гическая депрессия” большевиков, связанная с провалом евро- пейской революции, смерть Ленина и зрелище борьбы его преем- ников, претендовавших на преданность различным вариантам ленинизма,— все это расстраивало или серьезно подрывало преж- ние убеждения [81] . „Крах наших иллюзий” был крахом лежа- щих в их основе излюбленных положений и старых теорий. В результате наступили разочарование и пессимизм. 06 этом сви- детельствовало множество признаков, иногда малозаметных, а подчас зловещих: рабочие негодовали по поводу пышных нарядов нэпманских жен; сельские коммунисты были дезориен- тированы более либеральной аграрной политикой; и, что более серьезно, среди приверженцев партии, особенно молодежи, нэп посеял „некоторую идейную деморализацию, некоторый идейный кризис” [82].

В некотором смысле последствия этого разочарования поло- жили конец наивной вере болыпевиков во всемогущество теории. Даже Бухарин любил в то время цитировать: „Теория, мой друг, сера, но зелено вечное дерево жизни” [83] . Тем не менее партийные лидеры остро чувствовали необходимость рекон- струкции и укрепления большевизма как идеологии, отличаю- щейся логической последовательностью и ясностью. Как предуп- реждал Бухарин в 1924 г., образованная общественность прояв- ляет „возросший спрос и... болыние запросы в области идеоло- гии”, и если партия на эти вопросы не ответит, то ответят другие [84] . Ответы были особенно важны в свете партийных дискус- сий, во время которых соперничающие фракции старались при- влечь на свою сторону широкие слои партии и рабочую массу. Как официальное руководство, так и оппозиция должны были высказываться по вопросам идеологии; и те и другие заверяли, что именно их программа проникнута духом последовательного „ортодоксального большевизма” (ленинизма) или, как хитро- умно выражался Бухарин, „исторического большевизма”. Ис- пользуя то, что они выступают под знаменем революционно- героических традиций, левые постоянно апеллировали к пред- шествующим ценностям и взглядам. Они не видели необходи- мости в крупных теоретических новшествах и предпочитали вместо этого клеймить болыпинство за „злонамеренное неверие в смелую экономическую инициативу” как за оппортунизм на практике и ревизионизм в теории [85] .

С другой стороны, „кризис идей” наложил на Бухарина осо- бую ответственность. Как официальный теоретик и главный защитник нэпа он был вдвойне ответствен за реконструкцию большевистской идеологии, по крайней мере в отношении круп- ных спорных вопросов. После 1923 г. он не принимал большого участия в интеллектуальных дискуссиях, не связанных прямо с партийными разногласиями, уделяя вместо этого все свое вни- мание разъяснению новой политики и своей теоретической про- граммы, пытаясь доказать их совместимость с „историческим большевизмом”. Здесь он снова столкнулся со специфической проблемой. В то время как левые имели возможность с успе- хом апеллировать к укоренившимся (хотя и опороченным) идеям, Бухарин был занят развенчанием многих из этих идей как иллюзий прошпого. Он, например, стал резко критиковать присущее большевикам в течение трех лет рвение в проведении экономической практики „военного коммунизма”, называя ее „карикатурой на социализм” [86] . Постоянное презрение Бухарина к идеям, почерпнутым из „старых книг”, означало, что он должен был выдвинуть новые; если верно, что партия коренным образом изменила свои коренные представления, то появилась надобность в новых теориях. И хотя Бухарин мог с успехом ссылаться на ленинские работы, особенно на реформистские идеи его последних статей, он вскоре признал, что нельзя ограничиваться перепевами того, что magister dixit [87] .

Отделываться афоризмами тоже было нельзя. В духе своего недавно обретенного прагматизма Бухарин теперь регулярно осуждал „истерическую” политику, превознося линию, которая была бы ,,не правой, не левой”, а „правильной”. Проблема заключалась в том, что подобные половинчатые высказывания или такие заявления, как: ,,...я двадцать тысяч раз повторял, что мы абсолютно не должны отходить от принципов нэпа” [88] , имели привкус консерватизма и вызывали подозрения, что политика болышшства была предательством революционных идеалов. Исполненные надежд прогнозы некоторых небольше- виков, что „ангел революции тихо отлетает от страны”, должны были быть опровергнуты, потому что и оппозиция держалась такого же мнения [89] . Сам Бухарин размышлял в 1922 г.: „История полна примерами того, как партии революции становились партиями порядка. Временами только настенные лозун- ги напоминают о революционной партии” [90] . Оппозиция называла это „термидорианской реакцией”.

Короче говоря, быпи необходимы не только новые, но опти- мистические теории. Бухарин понимал, что нэп породил песси- мизм отчасти потому, что эта политика не носила героического характера [91] . Поскольку смешанная экономика нэпа произ- водила отталкивающее впечатление, Бухарин становился уязвим для обвинения в том, что его идеи есть „идеализация нэпа”, что он не теоретик революционного соииализма, а „Пушкин нэпа”, как высказался один оппозиционер [92] .

Рожденная как отступление, новая политика только такой и представлялась. Было необходимо убедить членов партии, что в действительности нэп является движением к социализму, а не „сплошным отступлением”. Нужно было опровергнуть тех ,,ста- рых скептиков”, которые считают „признаком дурного тона говорить о нашем продвижении вперед” [93]. В 1923 г. по по- воду двадцать пятой годовщины партии Бухарин писал: ,,Мы пустились в такое плавание, какое не снилось даже Колумбу” [94] . Теперь Бухарин показывал, что плавание продолжается, что его реформизм, его „новая экономика” ведут к социализму.

До подробного рассмотрения того, как могло осуществляться социалистическое развитие, нужно было еще установить, было ли допустимо хотя бы стремление к социализму в изолирован- ной аграрной стране. Как мы видели, на этот вопрос явно отри- цательно отвечала ранняя марксистско-большевистская теория, главной идеей которой была международная пролетарская рево- люция, возникающая на почве противоречий зрелых индуст- риальных обществ. Левое крыло партии (не всегда последова- тельно и убедительно) защищало старую позицию, хотя его пред- ставители с осторожностью допускали, что процесс социалисти- ческого строительства в Советской России возможен. Левые, однако, решительно отклоняли утверждение, что этот процесс может быть завершен в изолированной, экономически отсталой стране. Они заявляли, что стоят на ортодоксальной, реалистиче- ской и непреклонно интернационалистической позиции [95] . Но логика событий после 1917 г. — национальный успех больше- виков в Октябре и в гражданской войне, распространившаяся во времена „военного коммунизма” готовность признать идею „прыжка в социализм” и начатая Лениным в 1922—1923 гг. обна- деживающая новая оценка нэпа привели к иным выводам [96] . Они нашли свое выражение в доктрине „социализма в одной стране”, взятой на вооружение сталинско-бухаринским большин- ством.

Выступая против „перманентных революционеров”, Сталин первый отчетливо выдвинул эту идею, но именно Бухарин развил ее в теорию и дал, таким образом, официальное обосно- вание „социализма в одной стране” в 20-х гг. [97] . Как мы видели, он приближался к такой концепции с ноября 1922 г.; она содержалась косвенным образом в его положении о „враста- нии в социализм”. Но только в апреле 1925 г., спустя три месяца после сталинского заявления, Бухарин сформулировал пробле- му публично и недвусмысленно [98] . Иногда ему приходилось опровергать утверждение, что его доктрина представляет собой ревизию прежних взглядов, но его опровержения были мало- убедительными потому, что с 1917 по 1921 г. он, подобно дру- гим, открыто разделял убеждение, что достижение социализма в одной только России невозможно [99] . Хотя логические дово- ды в пользу возможности „социализма в одной стране” могли быть обоснованы самим Октябрьским переворотом и узаконены авторитетом ленинских статей 1922—1923 гг., формальное выра- жение доктрины явилось, по существу, решительным поворотом в официальной большевистской концепции, что косвенным обра- зом признавал Бухарин, когда говорил, что „этот вопрос не так прост, как он представлялся раныне, когда над ним меныне думали” [100] .

Поразмыслив над этой проблемой, Бухарин выдвинул состоявшую теперь из двух частей формулу, отвечающую на вопрос, может ли быть построен социализм в Советской России при отсутствии европейской революции. Первая часть формулы ка- салась внутренних условий страны, ее ресурсов и классов. В этом отношении вывод Бухарина был недвусмысленно положи- тельным. Отвергая предположение, будто „мы ...погибнем из-за нашей технической отсталости”, он сформулировал свое знаме- нитое утверждение: ,Мы можем строить социализм даже на этой нищенской базе... мы будем плестись черепашьим шагом, но... все-таки мы социализм строим, и мы его построим” [101] . Такую позицию, доказывал он, занимал Ленин, говоря в своем „Завещании”, что есть ,,все необходимое и достаточное” для построения социализма. Если это верно, значит, „нигде нет тако- го момента, начиная с которого это строительство стало бы невозможным”. Но существовала одна потенциальная помеха, которая была учтена во второй части формулы Бухарина. Совет- ский Союз будет гарантирован от иностранной капиталистиче- ской интервенции и войны только тогда, когда революция при- обретет международный характер. Таким образом, с точки зре- ния гарантий от внешней угрозы, „ОКОНЧАТЕЛЬНАЯ практическая победа социализма в наиіей стране без помощи других стран и мировой революции невозможна” [102].

Эта формула явилась для Бухарина средством подтвердить свой интернационализм, когда он оптимистически отвечал на непосредственный вопрос: „Куда мы идем?” Проводя различие между вопросом о внутренних возможностях и вопросом внеш- ней угрозы, он фактически сосредоточил свое внимание на перспективах обновления экономики; и это был разумный подход к делу, ибо за риторикой о „строительстве социализма” скрывался кардинальный вопрос об индустриализации и модер- низации. Не нужно было особенно точно определять социализм для того, чтобы, как это делал Бухарин, утверждать, что мы „можем стоять на собственных ногах”, что „ежедневно, ежеме- сячно и ежегодно мы будем преодолевать эту технико-экономи- ческую отсталость” [103] . Другими словами, споры о построе- нии социализма в одной стране были спорами о возможности индустриализации без посторонней помощи либо от победонос- ного европейского пролетариата, либо, как это делается теперь, от богатой страны-покровителя.

Хотя Бухарин защищал свою формулу на протяжении всей дискуссии, ему, очевидно, нелегко было защищать ее из-за при- сущего ей некоторого привкуса национализма. Он, видимо, был убежден, что примирил „социализм в одной стране” со своей постоянной („не теоретической, а практической”) преданностью делу международной революции [104] ; но он также понимал, что обвинения левых в „национальной ограниченности” указывают на реальную и растущую опасность. Будучи лично свободным от националистических страстей, он не выступал от имени тех многих рядовых членов партии, которые видели в доктрине прежде всего перспективу будущего национального развития России. Сознавая это, Бухарин пытался сдерживать националистические тенденции тремя способами. Во-первых, он подчеркивал, что социализм наступит „как минимум” через несколько десятилетий. Во-вторых, он неоднократно повторял, что советский социализм будет „отсталый социализм”. И наконец, он резко критиковал взгляды, что дело, начатое Советами, „может быть названо национальной задачей”, и предостерегал против опасности, заложенной в его собственных идеях о строительстве социализма:

...если мы будем преувеличивать наши возможности... у нас тогда может возникнуть такая тенденция, что нам, мол, вообще „наплевать” на международную революцию; из такой тенденции может возникнуть своя особая идеология, своеобразный „национальный большевизм” или что-нибудь в этом духе. Отсюда несколько ступенек до ряда еще более вредоносных идей [105].

Независимо от того, что эта доктрина могла вызвать сомнения, она прокладывала путь для теоретического объяснения того, как нэповская Россия превратится в Россию социалистическую. Бухарин всегда настаивал на том, что дискуссии о социализме в одной стране были в действительности спорами о „характере нашей революции”, то есть о характере и возможно- стях классов, вовлеченных в революционную драму. Марксист- ский подход к делу означал, что теория Бухарина должна прежде всего подвергнуть классовый состав России глубокому анализу. Во время гражданской войны помещики и крупные капиталисты были ликвидированы как политическая сила, и официально счи- талось, что в нэповском обществе имеются три класса: пролета- риат, крестьянство и „новая буржуазия” [106] . Городское на- селение не представляло теоретической проблемы и не вызывало серьезных разногласий; все большевики соглашались, что про- мышленный пролетариат является прогрессивным классом, опорой в борьбе за социализм. Не было трудностей и в определе- нии городских реакционеров — ими были нэпманы, которые торговали и спекулировали, рассчитывая на получение „анти- социальной прибыли”, не выходя из официально допущенных рамок своей деятельности. Они наряду с аналогичными элемен- тами на селе — кулаками — составляли часть „новой буржуазии”. Единодушие в большевистских взглядах распространялось, однако, только на городское население.

Разногласия сосредоточились на вопросе расслоения внутри крестьянства и пригодности давней классификации, подразде- лявшей крестьянство на три группы: бедняков, середняков и кулаков. Эти группы в результате событий 1917—1920 гг. значи- тельно изменились, и различия между ними сгладились. Социаль- ные слои стали не только менее определенными (кулак, напри- мер, стал больше уничижительной, чем точной социальной кате- горией), но статистические данные об их численности были не- надежны, спорны и регулярно испытывали влияние политиче- ских манипуляций. По официальным подсчетам 1925 г., число бедняцких крестьянских хозяйств составляло 45% общего ко- личества, середняцких — 51 и кулацких — 4%. Все эти цифры подвергались сомнению и широко пересматривались в течение 20-х гг., особенно последняя. Согласно разным мнениям, про- дент кулаков колебался от нуля (некоторые доказывали, что ненавистный дореволюционный тип деревенского эксплуататора перестал существовать) до 14%. Так как в стране насчитывалось 20—25 млн. крестьянских дворов, даже маленькие колебания в компетентных подсчетах, которые определяли численность ку- лаков от 3 до 5% деревенского населения, приводили к важным последствиям в политике и экономике [107].

Левые обычно соглашались с более высокими оценками чис- ленности кулака и вели полемику на основе таких данных. Это было верно как в отношении немногочисленных экстремистов, которые пропагандировали экспроприацию кулака, так и в отно- шении основной массы оппозиционеров, которые были убежде- ны, что нэп вызвал новый процесс расслоения сельского населе- ния, тождественный тому, который происходил при капитализ- ме. Они предвидели возрастающую поляризацию, разделение крестьян на богатых и бедных, превращение кулака-эксплуата- тора в преобладающую силу в деревне и расширение капитали- стических отношений, ставящих под угрозу революционные за- воевания не только в деревне, но и в городе. Главным ядром не- однократно повторявшихся утверждений левых было то, что нэп, особенно на протяжении 1924—1925 гг., грозил реставрацией капитализма [108] .

Не все обвинения оппозиционеров были полностью отвергнуты Бухариным. Он соглашался, что после 1923—1924 гг. вновь началось расслоение в деревне. Но он доказывал, что национализация земли, создавая новую структуру, ограничивает процесс расслоения, а государственные „командные высоты” сдержива- ют этот процесс, гарантируя, что он не приобретет серьезных размеров [109] . Так же как и левые, хотя и с некоторыми оговорками, он соглашался в теории с решающей догмой, что бедные и безземельные крестьяне являются как бы сельским пролетариатом, естественной „подцержкой” партии в деревне, а кулак — „нашим врагом” [110] . Но его трактовка кулака и, что не менее важно, середняка, той прослойки, которую левые то и дело упускали из виду в своих анализах поляризации, гово- рила об очень разном понимании расслоения крестьянства и его последствий.

За понятием „кулак” скрывалась крупная проблема, вставшая перед Бухариным, пытавшимся приспособить сложившуюся большевистскую теорию к реформистской программе. Такие понятия из идеологического словаря большевиков, как, например, „диктатура пролетариата” и „классовая борьба”, были вы- зывающе воинственны. Большевистские лозунги рождались в преддверии и во время гражданской войны, и их было нелегко приспособить к политике, основанной на мире. Большая часть радикальной терминологии проистекала из первоначального марксизма или, точнее, французской революционной истории; часть этих понятий, как в случае с термином „кулак”, — из русской традиции. В течение недолгого проведения партией полити- ки классовой борьбы в деревне в 1918 г. Ленин провозглашал „беспощадную войну” против кулаков, рисуя их кровопийцами, вампирами, грабителями народа. В своем „Завещании” 1922—1923гг. он, однако, совсем уже не упоминал кулака, осознавая, по-видимому, что гражданская война привела к тому, что сель- ское население превратилось в обширную однородную массу обнищавших крестьян [111]. Тем не менее отталкивающее значение слова „кулак” сохранило силу, побуждая левых делать мрачные намеки, что Бухарин предпагает отступнический эконо- мический союз с „кровопийцами” и „грабителями” народа [112]
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   28


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница