Ассорти-41 Различные статьи последних лет




страница3/13
Дата12.07.2016
Размер2.92 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

III.

Опубликовано: Роднов М.И. Подворная карточка как источник по военной истории // Народы Южного Урала на страже Родины: материалы Всероссийской научно-практической конференции, посвящённой 200-летию Отечественной войны 1812 г., 400-летию победы Народного ополчения К. Минина и Д. Пожарского, 1150-летию Российской государственности / под общ. ред. В.В. Амелина / Мин-во образования Оренбургской области, Научно-исследовательский институт истории и этнографии Южного Урала ОГУ, Ассамблея народов Оренбургской области. Оренбург: Издательский центр ОГАУ, 2012. С. 83–87.


Роднов М.И.
Подворная карточка – как источник по военной истории
При изучении военной истории России практически совершенно неиспользуемым источником являются материалы сельскохозяйственных переписей, в большом количестве проводившихся как в дореволюционный период (земские и государственные), так и в годы советской власти. В лучшем случае упоминаются итоговые показатели переписей 1916 и 1917 гг., в которых есть данные о числе мобилизованных по уездам и губерниям. Например, по сведениям сельскохозяйственной переписи 1917 г. из Уфимской губернии было призвано в армию 323,2 тыс. чел., или 45% мужского (взрослого) населения1. Но интересные материалы содержатся не только в итоговых публикациях. Сама подворная карточка, составлявшаяся на каждую семью (домохозяйство) и со слов самого же крестьянина, содержит сведения о нахождении членов семьи на военной службе.

Ещё продолжались военные действия на окраинах страны, а летом 1920 г. была проведена всероссийская сельскохозяйственная перепись с целью определения состояния сельского хозяйства в победившей советской державе. В уфимском архиве сохранились подворные карточки этого обследования. Рассмотрим Бирский уезд Уфимской губернии. В Касёвской волости, что в Прикамье, лежит деревня Кадреково (марийцы, православные, в 1920 г. – 38 дворов и 192 чел., русские – 3 семьи, 13 чел.)1. При сплошном просмотре подворных карточек мною выбраны мужчины, у которых стоит отметка о нахождении в армии. В таблице 1 показаны результаты.


Таблица 1
Количество мобилизованного населения в деревне Кадреково в 1920 г.


Возраст (лет)

Всего мужчин

В том числе в армии

20

1

1

21

2

2

22

4

3

23

2

2

25

2

1

26

2

2

27

1

1

29

1

нет

30

3

2

32

3

3

33

5

3

34 и старше

33

6

Итого

59

26

Первая мобилизация прошла летом 1914 г., когда первые кадрековские мужики ушли ещё на мировую войну, более молодых призывали в красные и «белые» армии вплоть до 1920 г.. Обратим внимание, что в возрастах до 33-х лет практически все крестьяне ушли на фронт. Деревенскую молодёжь к лету 1920 г. «подмели подчистую». В карточках (это делалось не везде) по дер. Кадреково у всех стоят записи – сколько лет мужчина находится на службе. И у всех в возрастах до 33 лет включительно указано: 1 год, 2 года или 1,5 года, есть 8 месяцев. То есть молодых крестьян мобилизовали уже в годы Гражданской войны.

Лишь в самой старшей возрастной группе есть свидетельства призыва на «ампириалистическую»: 7 лет в плену (житель 45 лет), 5 лет в плену (34 года), 4 года в плену (36 лет), а также 2 года в армии (36 лет), 1 год (34 года), 5 месяцев (35 лет). За исключением военнопленных (и в глухой деревне знали про это), все участники Первой мировой уже вернулись домой и, как следует из таблицы 1, их почти не мобилизовывали ни красные, ни белые.

Изучение отдельных подворных карточек позволяет увидеть воздействие войны на жизнь крестьянского семейного хозяйства. Иногда домохозяином (главой дома) переписчики записывали женщину, у которой муж был в армии. Война привела к мощной феминизации сельской жизни. Часто под ружьё забирали всех годных к службе мужиков. Так, 15-летний Антон Иванович Иванов возглавлял семейство, где ещё была одна сестра (19 лет). Трое старших братьев подростка находились в армии: 36-летний уже 4 года числился в плену, 33-летний служил один год, а 22-летний – два года. У 61-летнего марийца Ивана Николаевича Николаева все три сына в 1920 г. оказались на военной службе. Причём двоих старших сынов призвали совсем недавно, в карточке у них даже стоит отметка, что они отрываются от земледелия «частью» / частично. Старший, 35 лет, служил всего 5 месяцев, средний (30 лет) – 8 месяцев. Зато младшенький (21 год) уже целый год «тянул лямку». Возможно, старших сыновей, скорее всего, бывших фронтовиков Первой мировой, призвали в какие-нибудь милиционные части.



А центром Касёвской волости было лежавшее на берегу Камы большое старинное село Николо-Берёзовка. За годы Гражданской войны здесь не раз менялась власть и крови было пролито много. Хотя состав населения этого крупного торгового селения существенно изменился (зажиточные слои ушли с белыми, были уничтожены и т. д.), Николо-Берёзовка оставалась административным центром всей округи с населением 1159 чел., преимущественно русские1. В таблице 2 показан уровень мобилизации в Николо-Берёзовке на лето 1920 г.
Таблица 2
Количество мобилизованного населения в Николо-Берёзовке в 1920 г.


Возраст (лет)

Всего мужчин

В том числе в армии

18

8

нет

19

5

4

20

6

4

21

4

2

22

5

2

23

4

2

24

5

4

25

3

нет

26

2

нет

27

3

1

28

5

2

29

5

нет

30

13

1

31

2

нет

32

5

нет

33

8

нет

34

155

3

Итого

238

25

В крупном селе, административной «столице» округи ситуация иная. В младших возрастах нет такого поголовного «бритья» в армию, вообще в Николо-Берёзовке максимальный срок пребывания в вооружённых силах – три года (один даже 20-летний). Среди четырёх призванных 19-летних трое надели форму совсем недавно – за три и два месяца до проведения переписи. Любопытно, но и среди самой старшей возрастной группы есть служившие по 2 месяца (38-летний житель) и 3 месяца (34 года) и лишь один 35-летний сельчанин был в армии уже 3 года.

Крупный населённый пункт, торгово-административный центр уфимского Прикамья, где находилось много всевозможных учреждений, контор, заведений, предприятий, открывал широкие возможности для… уклонения от призыва в армии. Среди мужского населения Николо-Берёзовки летом 1920 г. числились служащие, телеграфисты, лесники, приказчики, заведующие, агенты, фельдшеры, мельники, инструкторы, портные, учителя, бухгалтеры, счетоводы, разные ремесленники. В крупном селении всегда было где устроиться. Например, все трое сыновей 64-летнего Фёдора Тимофеевича Хохрякова служили приёмщиками ссыпного пункта (35, 27 и 24 лет). Иван Семёнович Хохряков (29 лет) был инструктором какого-то «райк[ома?]», а его 26-летний брат тоже подвизался в приёмщиках ссыпного пункта.

Отдельные карточки наводят на «нехорошие» мысли о злоупотреблениях. Так, 32-летний Иван Иванович Костылев служил комиссаром «райпр[одкома?]». И там же пристроился его 22-летний брат (делопроизводитель), а 11-летний младшой братишка служил рассыльным. Как и в деревне Кадреково карточки переписи 1920 г. по Николо-Берёзовке показывают резкую феминизацию общества: бабы-домохозяева, одинокие женщины.

Таким образом, привлечение подворных карточек переписей, проводившихся во время различных войн, позволяет получить разнообразную информацию. Новизна источника не допускает, однако, каких-либо категоричных выводов, хотя данные таблиц позволяют предположить, что в Гражданскую на всех фронтах воевала преимущественно молодёжь, а не опытные фронтовики Первой мировой. Необходимо при использовании данного источника делать поправку на ушедших с белыми (иногда отмечались в карточках), погибших и исключённых из списков мужского населения, кроме того летом 1920 г. уже началась демобилизация и, видимо, часть крестьян этих двух селений, у которых нет отметок о пребывании в армии, совсем недавно сняла шинель.

IV.

Опубликовано: Роднов М.И. Конкуренция регионов и «оскудение центра» России на рубеже XIX–XX вв. // Типология и особенности аграрного развития России и Восточной Европы X–XXI вв. XXXIII сессия симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. Тезисы докладов и сообщений. Брянск, 19–22 сентября 2012 г. / РАН, Отделение историко-филологических наук, Научный совет по проблемам аграрной истории Восточной Европы, Институт славяноведения РАН, Брянский гос. ун-т им. акад. И.Г. Петровского. М., 2012. С. 77–79.


М.И. Роднов
Конкуренция регионов и «оскудение центра» России

на рубеже XIX – XX вв.
В современной историографии постепенно утверждается региональное восприятие истории России как сложного переплетения различающихся территориальных социумов, имевших собственные «траектории» развития (или регресса). Это, безусловно, позитивное явление, так как знакомство с трудами ряда западных (и, увы, отечественных) историков приводит к выводу, что объектом их изучения является не Россия, а некая «Раша», весьма далёкая от реальности. С другой стороны, «замыкание» в локальных рамках нередко также искажает картину прошлого, исследователь переоценивает те факторы, которые наиболее сильно проявлялись в его регионе, забывая иные, «внешние» обстоятельства.

Это в полной мере относится к так называемой проблеме «оскудения» центральных губерний Европейской России, особенно остро воспринимавшейся в пореформенные десятилетия. По свидетельству И.Н. Слепнева в центрально-нечерноземных губерниях с 1860-х по 1887 гг. площадь пахотной земли сократилась на 22%, ярославские помещики переориентировались с зерновых на кормовые культуры и животноводство (Н.М. Александров). А причины «оскудения» и современники, и историки-аграрники XX – XXI вв. видят в социально-экономических условиях и ментальности народа («обломовщина» помещиков и «патриархальная косность» мужиков). То есть, если бы в Костромской или Владимирской губерниях убрать «пережитки феодализма», добавить крестьянам землицы, а барам – предприимчивости, то здесь возник бы наш Йоркшир.

Но по границам этих губерний протекала великая русская река Волга. И едва заканчивался ледоход, как сотни и тысячи коломенок, барок, гусян, подчалков поднимались вверх по течению, груженные зерном и мукой, крупой и овсом, дарами благодатных черноземных губерний Поволжья. Миллионы и миллионы пудов хлеба принимали пристани центрально-нечерноземных губерний. Нижний Новгород специализировался на перемоле высосортной пшеницы и поставках муки в Москву (Т.М. Китанина, Э.Г. Истомина), Рыбинск играл роль главного распределительного центра по снабжению продовольствием всего северо-запада России, обоих столиц и экспорту. Только из Уфимской губернии в 1894 г. в Рыбинск доставили по воде около 11 млн пуд. хлеба, а по сведениям В.П. Семенова-Тян-Шанского в 1910 г. Рыбинск принял 87 млн пуд. На местных рынках встречались (сталкивались) первосортный и дешевый хлеб юго-восточных губерний и худосочное местное зерно.

Например, в Кинешму, уездный город Костромской губернии с населением 4,4 тыс. чел. на 1894 г., для продовольствия которых требовалось приблизительно 80 тыс. пуд. хлеба, в том же 1894 г. только из Уфимской губернии доставили по Волге 166 тыс. пуд. зерновых. В мае 1908 г. из Уфы в Кинешму ушли две коломенки с 83 тыс. пуд. хлеба. Всего две сравнительно небольших речных баржи обеспечивали потребность в пропитании уездного центра на целый год. Хлеб сюда поступал не только для местного рынка, продовольствие отправлялось по железной дороге (с 1871 г.) в Москву, Иваново и окрестные промышленные селения. Местные производители (крестьяне-общинники и помещики) конкурировали с наплывом огромных масс товарного зерна, более качественного и недорогого. Именно конкуренция привозного хлеба разоряла помещиков и крестьян, заставляла их переключаться на животноводство, огородничество, толкала и в отход на фабрики. Противостоять наплыву таких огромных масс хлеба местные производители были просто не в состоянии. И, видимо, эта ситуация складывалась уже в первой половине XIX в., в дореформенный (допароходный) период, история транспортных перевозок в котором, правда, ещё слабо изучена.

Таким образом, одной из главных причин (по моему мнению, для центрально-нечерноземных и столичных губерний – самая главная, по сведениям земского статистика В.И. Орлова цена на хлеб в Московской губернии совершенно не зависела от местного, внутригубернского урожая) пресловутого «оскудения» центра была конкуренция юго-восточных регионов, поставлявших массы дешевого и качественного зерна, как наплыв американского хлеба убил английское зернопроизводство, а конкуренция русского зерна заставила датских фермеров переключиться на молочно-мясное животноводство.

С этим же связана и разное воздействие железных дорог. Если на востоке (к примеру, Самаро-Златоустовская) они приводили к настоящему «взрыву» экономической активности, то в центре страны бурного прогресса сельского хозяйства в окрестностях не наблюдалось. Железные дороги в нечерноземье создавали не только удобные коммуникации, рынки сбыта и пр., одновременно они становились воротами, «троянским конем» для проникновения на местные, достаточно замкнутые рынки конкурентов из других регионов, которые в конечном счете и убили зерновое производство в историческом центре России.



V.

Опубликовано: Роднов М.И. Оренбургский материал на страницах газеты Ивана Аксакова «День» // Сельское население России в условиях модернизации XIX–XXI веков: сб. статей VII Междунар. науч.-практ. конф. / науч. ред. Г.Е. Корнилов, В.А. Лабузов / Мин-во образования и науки РФ, Правительство Оренбургской области, Мин-во образования Оренбургской области, Институт истории и археологии УрО РАН. Оренбург: Изд-во ГБУ «Региональный центр развития образования Оренбургской области», 2012. С. 275–280.


М.И. Роднов
Оренбургский материал на страницах газеты Ивана Аксакова «День»
Выдающийся русский общественный деятель, один из лидеров славянофилов Иван Сергеевич Аксаков (1823–1886) связан с нашим краем не только местом рождения в селе Надеждино Белебеевского уезда Оренбургской губернии. Постоянный интерес к судьбам крестьянства России, нетерпимость к крепостничеству, боль за русскую общину были в центре публицистической деятельности И.С. Аксакова. Выйдя в отставку в 1852 г. (из-за публикации отрывков из поэмы о беглом крестьянине), он участвовал в разных издательских проектах, а в 1861 г. добился разрешения издавать еженедельную газету «День», которая сразу же привлекла внимание передовой общественности. Несмотря на давление цензуры, запретившей политический отдел, издатель и редактор И.С. Аксаков (с небольшим перерывом в 1862 г.), действительно сумел организовать оригинальное издание.

С первого номера, вышедшего в октябре 1861 г., в газете был открыт областной отдел, где помещались обширные материалы из провинции. Наряду с литературным отделом и новостями из славянского мира Европы, он стал одним из центральных в новом издании. В обстановке бурного общественного подъёма после Великой реформы 19 февраля, из провинции на страницы «Дня» буквально хлынул поток корреспонденции. Аксаковская газета принципиально отличалась от большинства столичных газет, в которых преобладали маленькие телеграфные заметочки о погоде и урожаях, а редакторы предпочитали провинциальную экзотику для развлечения столичной публики. Весьма немногие московские и петербургские издания размещали на своих страницах серьёзные, актуальные материалы из провинции, что не могло нравиться провинциальной общественности1.

Но поступление материала из разных губерний России было не одинаковым. Всю сумму случайностей (наличие пишущего корреспондента и пр.) можно свести, с моей точки зрения, к состоянию провинциального интеллигентского социума, там где наличествовало достаточно многочисленное и развитое сообщество образованных чиновников, педагогов, военных и т. д., оттуда и наблюдалось более массовое поступление корреспонденции. И не в числе отстающих был Оренбургский край.

Уже в номере десятом за 16 декабря 1861 г. большую статью, правда из Уфы, прислал М. Авдеев под заголовком «Из Оренбургской губернии» (продолжение 23 декабря). Мировой посредник Николай Циолковский из села Поляковка отправил статью «Из Оренбургского уезда» о проблемах реализации реформы 1861 г.2 Из Бирского уезда о том же пишет другой мировой посредник А. Песляк3. Удельный вес оренбургской корреспонденции повышал национальный фактор. Из урочища Джиланды-Куль Султан Мендали Пиралиев отправил серию писем «Из зауральской степи»4. В номере за 29 декабря 1862 г. редакция опубликовала статью «Из Оренбурга», подписанную «С. Р.», о проблемах развития города.

В пятом номере за следующий 1863 г. некий «Оренбургский старожил» опровергал сведения «С. Р.». Провинция, не имея возможности обсуждать свои животрепещущие проблемы в местных «ведомостях», начинала использовала столичную прессу для жалоб и воззваний. Но в целом в 1863 г. заметок с Южного Урала в «Дне» немного, доминирует информация с западных рубежей империи, там как раз поляки взбунтовались. Лишь в номере за 26 январе встречаем заметку «Б. К.» о конокрадстве башкир («Из Верхнеуральска»). Попадались и небольшие перепечатки из других газет. Очевидно, что постоянного корреспондента в Оренбургском крае у И.Аксакова не имелось.

В 1864 г. продолжалось засилье западно-польской тематики, пока не подавили бессмысленный и беспощадный польский бунт. В этом году с «Днём» стал сотрудничать проживавший в Зауралье краевед Руф Игнатьев. В первом полугодии за 1865 г. в аксаковской газете не появилось ни единой заметки из Оренбуржья, лишь в нескольких номерах выходили объёмные статьи «Наши среднеазиатские дела» (автор – «Заилецкий»). И вообще раздел «Областное обозрение» превратился в обзор провинциальной прессы. Теперь уже публиковались не статьи из провинции, а кто-то в Москве, из самой редакции просматривал приходившие в центр региональные издания, в основном официальные «ведомости», и делал своеобразный дайджест (краткое содержание чужих материалов). К концу 1865 г. «День» умирает, последние номера (50–52) публиковались даже без даты. На 1866 г. редактор И.С. Аксаков объявил, что «День» переходит в формат книжки, которую будут издавать не менее шести раз в год.

Гибель газеты «День», издававшейся всего лишь с 1861 по 1865 гг., с моей точки зрения, кроме иных причин, вызвана неделовым, некоммерческим подходом редактора И. Аксакова и его сотрудников. И деградация провинциальной корреспонденции ярко это иллюстрирует. За несколько лет славянофильская редакция так и смогла создать свою сеть корреспондентов, найти людей в глубинке. Она хваталась за любой материал и помещённая ниже статья из Оренбурга это подтверждает. Хотя в самом начале у «Дня» было значительное для того времени число подписчиков, но бесконечные и чрезвычайно подробные статьи о славянах Боснии и Герцеговины, длинные философические трактаты на газетных страницах, детальное живописание польского мятежа вплоть до событий в какой-нибудь маленькой волынской деревушке просто утомляет при чтении. Провинциальному подписчику хотелось кроме всего прочего и своего материала. Выбранную в начале стратегию освещения жизни российской (русской) глубинки редактор Иван Аксаков не сумел выдержать, он публиковал материалы интересные для него самого, а не для массового читателя, и последний отвернулся. Проект лопнул. И не будем все шишки валить на цензуру. «Дело надо делать, господа» – говорил герой романа И.А. Гончарова…

Как образец публиковавшегося в газете «День» оренбургского материала приводится нижеследующая статья.


«Оренбург. В 52 № газеты День в статье «из Оренбурга», подписанной буквами С. Р., заявлено: «Все старожилы нашего города, да и не одни старожилы, в большом теперь горе и волнении: охают, ахают и не знают как быть…» Причиною этому, по объяснению г. С. Р., следующие два обстоятельства: 1) «В 1861 году срыта часть стен Оренбургского крепостного вала, на пространстве между бастионами»; и 2) «Решено построить около города цитадель; а так как под выстрелами её оказалось городское кладбище, то сделано распоряжение: перенести кладбище на другое место, и снять со старого все памятники и кресты».

Горюя о срытии вала, г. С. Р. необходимость Оренбургских укреплений доказывает, между прочим, тем, «что они не лишними казались даже в весьма недалёкое время, что свидетельствуется заботами о починке их и приведении в совершенную исправность в 1855 и 1856 годах». Заявляя же о решении высшего правительства построить цитадель около города, г. С. Р. удивляется такому решению, когда «край покоен, никаких внутренних врагов в виде не имеется, а о заграничных и упоминать смешно». На это резкое противоречие во взгляде г. С. Р., как на погрешность против логики, указываем прежде всего, для того, чтобы затем уже говорить исключительно о самых фактах, заявляемых г. С. Р., на сколько они не верны, и в какой степени очевидна неблагонамеренность в их искажении.



О срытии куртин в верках1 Оренбургской крепости ходатайствовал в 1859 году бывший генерал-губернатор Катенин: во внимании к тесноте строений в самом городе, к необходимости улучшения сообщений его с предместьями, и к уничтожению духоты и болезней в крепости, окружённой валом, на что и последовало, в том же году, Высочайшее соизволение. – Оренбургские жители не были от этого в волнении, не охали и не ахали, а напротив оказали полное сочувствие к такой благотворной мере – пожертвованием на срытие куртин около 3000 р. с., чтобы за недостатком денежных средств, работы не замедлились. Бывший начальник Оренбургской губернии Барановский, с своей стороны, чрез министерство внутренних дел, ходатайствовал о дозволении срыть не только куртины, но и самый крепостной вал. И на это ходатайство последовало разрешение в Мае 1862 года, вместе с распоряжением об упразднении Оренбургской крепости. – Не признано нужным срывать только те три бастиона, которые не препятствуют распространению города. Безполезность крепости в Оренбурге признавалась ещё задолго прежде вышеупомянутых ходатайств Катенина и Барановского; что доказывается прекращением с 1850 года ассигновании сумм на поддержку крепостных верков. Следовательно, «о починке их и приведении в совершенную исправность» в 1855 и 1856 годах не могло быть никакой заботливости.

Эти официальные данные, с которыми не потрудился справиться г. С. Р., или умышленно их скрыл, нам, как Оренбургскому старожилу, остаётся дополнить следующими местными сведениями. Земляной вал бывшей Оренбургской крепости, о срытии которого сетует г. С. Р., насыпанный в 1740 годах, против покушений окружавших в то время Оренбург полудиких народов, теперь, конечно, уже не может иметь прежнего стратегического значения. Между тем, существование его, препятствуя распространению городских построек, стесняя сообщение города с его предместьями, и делая атмосферу в сильные здесь летние жары невыносимою, удушливою, вредною для здоровья, ставило самую жизнь в Оренбурге в положение исключительное, весьма не выгодное, и в особенности тягостное для приезжих служащих, дороговизною и даже недостатком удобных квартир. Внутри города свободных мест для новых построек не доставало; вне вала – ближе 150 сажен от гласиса2, строиться не дозволялось; в одном из городских предместий – казачьем форштате, жители других сословий строиться не имеют права. От этого, с постепенным увеличением народонаселения и с застройкою всех свободных мест ближе к крепости, застроивались в предместьях места самые неудобные для поселений: или потопляемые, во время разлива реки Урала, водою, или отдалённые от воды, и примыкающие к кладбищу. Для селившихся в отдалённых частях предместий, представлялись естественными затруднения в сообщении с городом. Самый вал, с четырьмя только для въезда в город тесными воротами, делал огромное препятствие для сообщений, и страшную опасность в пожарных случаях, как это и сбылось во время пожара 1860 года. Сгорела третья часть города единственно от недостатка воды, тогда как десятки бочек с водою толпились у ворот, ожидая очереди для въезда в город. Сгорела часть вынесенного из домов имущества, потому что не было возможности вывести его за город. Теперь же город, естественным образом, соединился с своими предместьями; на пустынных, прежде, промежуточных пространствах появились склады привозимых в город на продажу сельских продуктов, загромождавших до того времени тесные площади и улицы самого города. Что касается объяснения г. С. Р. о том, что разрушение Оренбургского вала имело неблагоприятное влияние в гигиеническом отношении, это сущий вздор, не заслуживающий возражения. Свободное течение воздуха, заменившее душную атмосферу, стеснявшуюся валом вокруг города, не могло не иметь благотворного влияния в гигиеническом отношении. Представляемое же г. С. Р., как доказательство противного, увеличение рецептов в аптеках, зависит от умножения населения и от развивающегося в народе сознания в необходимости прибегать к пособию медиков; чему надобно радоваться, а отнюдь не горевать. Но и тут, ссылаясь на рецепты, г. С. Р. умолчал о существенных обстоятельствах, именно: до 1861 г. была в Оренбурге только одна аптека, которая, при естественном желании устранить конкуренцию, в видах личных интересов, имела полную возможность скрывать в официальных отчётах число рецептов, в особенности пока не последовало, в том же году, распоряжения медицинского начальства, при всех отпусках лекарств, записывать в книгах отдельными номерами каждый рецепт и даже повторение рецепта. Не смотря на противодействие сторонников одной аптеки, в конце 1861 г. открыта в Оренбурге другая; а тогда уже не было надобности скрывать действительное число рецептов. Вот отчего и оказывается увеличение, но только по аптекарским книгам, числа номеров рецептов, а не от того, что срыты верки крепостного вала! Не число рецептов определяет гигиеническое состояние, а сравнительная смертность. Для этого берём статистические сведения об Оренбурге за пять лет.




в 1858 г.

1859

1860

1861

1862 г.

Жителей обоего пола

16838 д.

22657

23686

24078

26329

Умерло

1254

1270

1205

1179

1156

В том числе младенцев моложе одного года

563

557

445

445

421

По тем же статистическим сведениям оказывается, что смертность, в особенности младенцев, бывает преимущественно в Мае, Июне, Июле и Августе. Было бы кажется лишним пояснять эти цифры, в какой степени они состоят в противоречии с заявлением г. С. Р.

Переходим теперь к двум другим обстоятельствам, возбудившим в Оренбургских жителях, по заявлению г. С. Р., «волнение, оханье и аханье», именно: а) «решению построить цитадель», и б) «распоряжению о перенесении кладбища на другое место». Эти два обстоятельства г. С. Р. смешал, желая доказать, что распоряжение о перенесении кладбища было последствием решения построить цитадель. В действительности же оказывается, что об отводе для кладбища более отдалённого от города места ходатайствовал, ещё в начале 1860 г., бывший генерал губернатор Катенин, на что и последовало разрешение высшего начальства, предоставившего выбор такого места соображению начальства местного. Разрешение же построить указываемые г. С. Р. казённые здания, которые он именует цитаделью, последовало в Мае 1862 г. За сим очевидно, что смешанные г. С. Р. два вышепомянутые предмета не имеют никакого между собою соотношения. Смешать же их человеку мало-мальски грамотному и знакомому с местными обстоятельствами и условиями, и исказить самые факты, как исказил их г. С. Р., едва ли возможно, – разве только умышленно, по каким либо личностям?.. В доказательство, в какой степени г. С. Р. исказил заявляемые им факты, представляем по обоим вышеупомянутым предметам, точные сведения, позаимствованные нами из официальных источников.



Упразднив существующее в Оренбурге с давних времён, на теперешнем месте, городское кладбище, генерал Катенин, без сомнения, признал нужным потому, что внутри кладбищенской ограды нет уже почти свободных мест для новых могил, и редкая новая могила не совпадает с гробом прежде похороненным. При том же, жилые дома двух городских предместий приблизились с двух сторон к самой кладбищенской ограде, по бывшему во время существования крепости недостатку других мест, более удобных для построек, – что противно существующим законоположениям. Вследствие чего необходимо было позаботиться об отводе нового места для кладбища. – Отвод его и устройство, на основаниях указанных в уставе медицинской полиции, зависит от губернского правления и местной градской думы. Последняя, как нам в точности известно, получивши об этом указ губернского правления, озаботилась предварительно собрать официальные сведения об удобных для сего местах. С отводом места для кладбища нового, не будут уже хоронить покойников на старом. Вот всё, что касается кладбища старого. О переносе же его на другое место, и о том, чтобы снять все памятники и кресты, как пишет г. С. Р., нет ни одного слова ни в указе губернского правления, ни в переписке градской думы. Обращались мы за справкою по сему предмету в городскую полицию; но и там не оказалось ни от кого и ни какого требования, не только снять памятники и кресты, но и чего либо касательно старого кладбищах. Даже кладбищенская ограда остаётся не тронутою. Обращаясь к законоположениям о кладбищах, находим в уставе медицинской полиции (Св. Зак. Гражд. т. XIII кн. 2), что статьёю 930, тела преданные уже земле, запрещается, без особенного дозволения от министерства внутренних дел, вырывать для перевезения в другое место. На сем же основании, статьёю 931 запрещается, «в случае учреждения нового кладбища, без особого дозволения, вырывать находящиеся на старом гробы и мёртвые тела, для перенесения их на другие места. Запрещается также обращать прежнее кладбище под пашню, или другим каким бы то ни было образом истреблять оставшиеся на оном могилы. С чего же взял г. С. Р., что сделано распоряжение: снять со старого все памятники и кресты, когда и похожего на это нет ничего, да и не может быть ничего сделано, за силою выше прописанных узаконений? Удивляемся, как приняла редакция на страницы уважаемой обществом газеты подобный пуф, и как поверила, чтобы начальство, которому поручено управление обширным краем, могло допустить такие нелепые вещи!1

Перейдём теперь к другому предмету, заявленному г. С. Р., именно – к распоряжению о постройке цитадели. Ещё в 1860 г. генерал Катенин исходатайствовал разрешение начальства построить два казённые здания – одно для казарм со службами, и другое для провиантского магазина. При тесноте в самом городе существующих уже построек, казённых и частных, нет свободного места для постройки новых зданий. Пока не была упразднена крепость, нельзя было воздвигать их и на пространстве между городом и тремя его предместьями, как состоящем ближе 130 сажен от гласиса. По необходимости, постройки двух сказанных зданий предназначались в городских предместьях – не ближе двух вёрст от города. – Понятно, что такое вынужденное необходимостию предназначение должно было измениться с упразднением в 1862 году крепости, когда для казённых и частных построек сделались доступными пустые пространства между городом и его предместиями, а также места, освободившиеся от срытых верков. Понятно также, что при открывшемся удобстве, уже не было надобности разносить постройку казённых зданий по разным частям города. И действительно, для постройки прежде разрешённых зданий казарм и провиантского магазина, избрано весьма удобное место у самого города, рядом с давно уже существующим казённым же зданием, где помещаются артиллерийские мастерские. После пожара 1860 года, разрушившего казармы одного из Оренбургских батальонов, необходимость заставила, взамен их, строить ещё одно здание казарм, и место для постройки избрано там же, где предназначена постройка прежде разрешённых казарм и провиантского магазина. Таким образом Высочайше разрешённые новые постройки: двух казарм, служб к ним, и провиантского магазина, примкнувшись к существующему уже в районе бывшей крепости казённому зданию, составляют пятиугольник. При неправильности прежних построек в Оренбурге, благообразнее и удобнее во всех отношениях такого размещения новых зданий едва ли можно придумать. А что предположенные постройки не цитадель – лучшим и самым наглядным доказательством служит то, что новые казармы делаются без всякого приспособления зданий к обороне. Напрасно г. С. Р., дозволив себе искажать факты, «удивляется такому решению». – Решение весьма естественное – утвердить постройку провиантского магазина и казарм. Не воля строить казармы, когда едва ли в каком либо другом провинциальном городе представляется такая насущная в них потребность, как в Оренбурге. Этот город, Высочайшим повелением Императора Александра 1-го, освобождён от постоя. Между тем жители не редко обременяются постоем; и роптать на это не могут, потому что теснота существующих казарменных помещений грозит бóльшим неудобством – развитием болезней и смертности. Собственно в видах обезпечения Оренбургских жителей от постоя, выводят по две роты на зимние квартиры в деревни; но такая вынужденная мера представляет крайнее затруднение для нижних чинов, как остающихся в городе – усилением народа в карауле, так и для отправляемых на зимние квартиры в дальние деревни, потому что вокруг Оренбурга расположены только казачьи станицы, где постой не допускается; деревни же податных сословий отстоят за сотню вёрст; только весьма немногие, и притом самые небольшие посёлки, ближе ста вёрст.

Надеемся, что возстановляемые нами факты, умышленно или неумышленно искажённые г. С. Р., достаточно убедят: что Оренбургским жителям не придётся разставаться с прахом дорогих покойников; что памятники и кресты не снимутся, до кладбища никто и не коснётся, даже кладбищенская ограда останется не тронутою; и что поэтому нет причин: горевать им, волноваться, охать и ахать. С своей стороны можем прибавить, что в Оренбурге никто об этом и не думает; а напротив всё так спокойно, даже весело, как редко бывает где бы то ни было. А что является на сцену неблагонамеренность, искажающая факты, очевидно из личностей, – так это не новость.

За тем остаёмся уверенными, что редакция, заявившая в своих изданиях о статье г. С. Р., напечатанной в № 52 Дня, не упустит перепечатать и нашу статью.

Оренбургский старожил.

(День. 1863. 2 февраля)


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница