Алексей василишин дорогие мои земляки



страница1/13
Дата25.07.2016
Размер2.08 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
АЛЕКСЕЙ ВАСИЛИШИН








ДОРОГИЕ МОИ ЗЕМЛЯКИ


МОСКВА

2003 год



КРАТКАЯ БИОГРАФИЯ АВТОРА



Василишин Алексей Викторович, родился в Усть-Вымском исправительно-трудовом лагере НКВД в 1945 году, 11 февраля, русский, женат. Мои родители были жертвами политических репрессий, имевших место в СССР в различные годы. Они были осуждены так называемыми “тройками” по знаменитой статье 58-10 прим, агитация против советской власти. Семь месяцев я находился вместе с Мамой в заключении.

С октября 1945 года жил в Саратовской области, в Екатериновском районе, в селе Колено.

В 1962 году закончил десять классов средней школы и работал трактористом в совхозе “Коленовский”. Хорошо понял, что такое работа в сельском хозяйстве.

В 1963 г. поступил на первый курс самолетостроительного факультета Харьковского авиационного института. В 1969 г. закончил авиационный институт и начал свою работу в Аэрофлоте, в аэропорту Рощино, Тюменского Управления Гражданской авиации, в качестве сменного инженера.

В 1973 г. после переучивания на Киевском авиационном заводе, получил допуск к полетам на самолете Ан-26 в составе экипажа, в качестве бортинженера.

В 1974 г.-получил допуск к полетам на вертолете Ми-4. В 1974 году закончил Тюменский Университет, факультет журналистики.

В 1976 г.-получил допуск к полетам на вертолете Ми-8.

В 1978 г.- получил допуск к полетам на самолете Ил-76т.

1981 г. воин-интернационалист (с мая 1981 г. по декабрь 1981 г. включительно, в республике Никарагуа, в составе экипажа вертолета Ми-8)

1984-1992 г.г.- Командир Тобольского авиапредприятия. Ветеран труда. 11 мая 1995 года Указом Президента России мне присвоено почетное звание Заслуженный работник транспорта Российской Федерации.

1992-1993 г.г. - Председатель Тобольского городского Совета народных депутатов. В 1993 году закончил Академию Народного Хозяйства при Правительстве России.

1993-1996 г.г. - Депутат Государственной Думы Российской Федерации V-созыва, член комитета по промышленности и транспорту.

1996-1997 г.г. - Представитель Губернатора Тюменской области в Федеральном Собрании Российской Федерации.

1997 г. - Госслужащий Управления делами Совета Федерации, Советник Российской Федерации I класса - или просто мужик с высокой квалификацией по настоящее время.

В 1998 г. - принят в члены союза писателей России.

В свободное время делаю иконы, имею на то благословение Святейшего Патриарха Московского и Всея Руси Алексия-II и Святейшего Патриарха Сербского Павла. Изготовил более 260 икон, которые разошлись по всему миру. Мои иконы есть в Канаде, в США, в Югославии, на Украине, в Грузии.

Жизненный путь 27 лет был связан с Коммунистической партией Советского Союза, о чем не сожалею. Работал всегда с интересом и разумной инициативой на переднем крае строительства коммунизма. В ходе “прихватизации” ничего не “прихватизировал” ни у людей, ни у государства, поэтому смотрю людям в глаза со спокойной совестью без страха и без сожаления. Пою и плачу, радуюсь жизни без всякого напряжения.

По жизни всем людям, с кем жил и работал, помогал безвозмездно, никого не оговорил, никого не предал, никого не отдал под суд, ни на кого не держу сердца. Отношусь к людям с почтением, спокойно. Если человек оступился, не осуждаю его, а ищу оправдание, почему он так поступил. Люблю жизнь и людей и не мыслю себя без них. Пишу, как о хороших людях, так и о плохих, потому что мир невозможен по-иному. Пусть будет Бог в помощь всем и каждому. Может быть, что не так, не судите строго, простите меня.

С любовью к вам Алексей Василишин


Юрию Александровичу Суханову - моему учителю и другу посвящаю

МАТЕРИНСКИЙ ПОКЛОН



Когда началась Великая Отечественная война, мне было уже полных 10 лет, и осенью я пошёл в 4-й класс. К началу войны многое для меня уже было определено. Отец мой, лётчик-истребитель погиб в боях на Халхин-Голе. Его я почти не видел и память мало, что сохранила о нём. Фотография его и сейчас у меня на самом почётном месте, а вот живым не помню его. Любил его, своего отца, и гордился им крепко и старался быть таким как он. Однако в памяти остались лишь отдельными эпизоды. В основном это были его отъезды и приезды. В те времена всё для меня было очень просто и естественно. Отец был военным. Не на всякой службе место было для семьи молодого офицера. Так что мы с матерью временно жили в Свердловске.

Я был совсем маленьким, когда отец уехал в Испанию. Из Испании вернулся и тоже дома долго не пробыл - вскоре убыл на Дальний Восток, а мы с матерью снова остались ждать его вызова. Вместо вызова пришла похоронка. Так мы и остались в Свердловске.

На могиле отца я никогда не был, не потому что не хотел, а потому что никто не знает, где упал подбитый японцами его истребитель. Выброситься с парашютом и попасть в плен, отец видимо не захотел или был убит в бою. Смерть отца вошла в мою жизнь через плачь, слезы и тоску моей матери, которая все-таки надеялась на его возвращение и сохранила верность ему до самой смерти.

Тяжелой была наша жизнь, еще и потому, что другие мои товарищи, другие семьи ждали отцов, мужей, братьев, сыновей с войны. А у меня насчёт этого уже не было никаких иллюзий. Отец и мать воспитывались в детском доме, родственников у нас не было.

Мать работала на заводе, получала паёк на себя и на меня. Специальности у неё не было никакой, и поэтому она работала обрубщицей в литейном цеху. Обрубала на металлических болванках выступы после литья.

Я уже учился в школе. Был честным и принципиальным, а как же ещё. Братва в школе меня за это уважала. Уважала ещё и за то, что был я сыном героически погибшего лётчика. Похоронку об отце знала наизусть почти вся школа. Во всём я хотел походить на отца. А он, по словам матери, был замечательным человеком.

В школе нас вовремя войны, тоже немного подпитывали, чтоб мы дистрофиками не стали. В обед давали подслащённый чай с маленькой булочкой или кусочком хлеба, или жиденький супец и кусочек хлеба. Все мы уже понимали, что это значит для нас и очень дорожили каждой перепадавшей крохой хлеба или булочкой.  Чтоб с хлебом и другими продуктами учителя и раздатчики не “химичили”, школьный комитет участвовал в распределении продуктов. В комитет выбирали самых смелых. Попал туда и я.

 Даже пострадал за свою слишком принципиальную позицию и несговорчивость с директрисой. Приворовывала она от нашего скудного пайка. Кто ещё был с нею за одно, не знаю. Но я ее несколько раз поймал на обсчёте. Ненависть со стороны директрисы и холодок со стороны учителей я почувствовал сразу.



Однако выгнать меня не могли. Я успевал по всем дисциплинам на отлично. Да и по поведению на уроках замечаний не было. Тем не менее, вокруг меня формировалось мнение, как о грубияне с хамскими наклонностями и многое другое говорилось. Кое-кто из учеников пересказывал о каких-то дерзостях, которые я творил якобы, чуть не на каждом уроке. Начали вызывать в школу мать, воспитывать меня через неё. Дома мать просматривала мои тетради. Наугад спрашивала материал из учебников и, получив правильные ответы, плакала.

-Юра, сынок, ну скажи, что мне делать. Ну почему ты такой ершистый, почему упрямый. Умоляю тебя, пойди повинись перед директрисой, попроси прощения. Я была у неё. Она сказала, что если ты попросишь прощения перед классом у неё, она всё забудет и простит тебя. Повинись, сынок, у меня нет больше сил, я так устаю на работе, а тут эти бесконечные вызовы. Я на работе падаю от усталости.

Если бы только кто знал, как больно было мне за материнские слёзы. Я не выдержал и дал матери обещание принести директрисе публичные извинения.

В классе было объявлено об этом. Но когда директриса пришла в класс торжествующая, я был готов наговорить ей действительно кучу дерзостей, но просить у неё прощения за несовершённый грех посчитал предательством памяти об отце.

Меня поставили перед классом. Я понял, что это было публичным надругательством надо мной.

Классу, притихшему, сказал, что в этой школе учиться не буду. Простите меня ребята, если что не так. Взял свои учебники и покинул класс и школу. Что делать я не знал. Ничего больше не придумал, как идти на фронт добровольцем. В военкомате офицер выслушал меня внимательно. Честно все ему рассказал про отца, про мать, про директрису. В армию он меня не определил. Просто сказал:

-Под носом ещё мокро, да и слезами ты мне бумаги служебные подмочил. Рано.

Офицер созвонился с какой-то школой, обсказал ситуацию и сразу решил вопрос с моей дальнейшей учёбой.

К моей радости, без задержки перевели меня в другую школу. Правда ходить пришлось раза в два дальше. Новая директриса видимо была знакома с прежней, потому что и на новом месте я ощущал некоторое время недобрые взгляды с ее стороны. Но в общественную работу до старших классов меня больше не вовлекали.

Шла война. Было очень холодно. Всегда хотелось есть. Буханка суррогатного хлеба, малёхонькая стоила на базаре 500 рублей. Жили мы на улице Щорса, тогда это была окраина Свердловска. Рядом стоял сосновый лес. Делать было нечего. Надо было как-то жить. Мы с матерью ночью тряслись от страха, но пилили сосны прямо с корня. Потом распиливали ствол на швырки и вместе с сучьями убирали во двор.

Раным рано я поднимался, колол пару швырков, увязывал дрова на санки и под скрип снега увозил их на рынок. На рынке дрова продавал за 200 рублей, иногда давали меньше, иногда больше.

На вырученные деньги я покупал почти полбуханки чёрного хлеба напополам с какими-то добавками. Пока горячий он был, такой от него дух исходил, что голова кружилась. Хлеб я прятал за пазуху и шёл домой. Но от хлеба пахло так, что не хватало сил удержаться от того, чтоб сначала не отщипнуть кусочек, а потом невозможно было остановиться, пока, половина не исчезала в желудке.

Что только не придумывал в своё оправдание. А мать всегда понимала меня и ни разу не накричала на меня, ни разу не наказала

Сколько, ей самой обессилившей, оголодавшей, надо было терпения чтоб не накричать на меня, не поколотить. Ведь хлеб этот был на сутки, а то и на двое, добавкой к получаемой пайке. Только теперь с высоты прожитых лет, когда своя голова стала седой, мне понятна большая мудрость ее материнского сердца.

В войну, в самые трудные годы этого лихолетья, нас обокрали. Обокрал земляк. Мать, после детдома, жила в деревне, а только потом вышла замуж.

Попросился этот знакомый из деревни к нам переночевать. Видно тоже был доходягой, одни скулы торчали. Вечером мы поделились с ним скудным ужином. Мать рано утром ушла на работу. Этот мужик дал мне несколько рублей и попросил сбегать в магазин купить 100 грамм конфет. Я с готовностью согласился, думая, что и мне хоть одна конфетка перепадёт. Вернувшись, не застал его дома. И даже обрадовался. Подумал, что он нам подарил эти сто грамм “подушечек” за ужин и ночлег. А вечером мать вернулась домой с работы и обнаружила, что все маломальские вещи пригодные для обмена на продукты исчезли из дома. Других людей в доме у нас не было. Мать села на скамейку посреди пустой комнаты и зарыдала в голос. Понял я свою оплошность.

Но и этот урок жестокости, преподанный мне в трудные военные годы не сделал меня хуже, не стал я ни чёрствым ни жестоким по отношению к чужому горю.

В войну было много разных диких по жестокости случаев. Нужда и голод доводили людей до крайности в их поступках. Такие люди ни с чем не считались лишь бы проглотить ложку супа или вырвать у более слабого кусок хлеба.

У нас в школе были случаи, когда, получив тарелку жидкого супа, хозяин оставлял её на мгновение без внимания. Этого было достаточно, чтобы кто-то из старших мгновенно отправил содержимое тарелки в свой  желудок. А потом плачь, не плачь, вновь не дадут. Сколько слёз пролили мои сверстники, пока не объединились и не стали сообща давать отпор наглецам.

Мы с дружком через уже знакомого офицера военкомата окончили курсы собаководов и получили по кутёнку, чтоб вырастить их и потом сдать в армию.

На собак выдавали кости на мясокомбинате, кровь и крупу. Это и было нашей первоначальной целью. Собаку я назвал Верный. Верный быстро подрастал. С ним можно было, и поиграть, он же был и помощником. Помогал возить дрова на рынок, был и мои защитником. Катал Верный меня на лыжах, на санках на поводке. Вообщем, мы привязались друг к другу.

Помню, как плакали мы с дружком, когда торжественно передавали собак в армию. Как горько плакал я сам, дав обещание, не искать встречи с собакой.

Однако, мы с Димкой тайно наблюдали за тем, куда увезли наших собак. И, как мы плакали, наблюдая за тем, как на полигоне собак тренировали бросаться под танк.

Я вырос по детски непримиримым к не справедливости. Стал, как и отец, военным лётчиком. Только встал на ноги, а жизнь в лице нашего Генсека КПСС приготовила новые испытания. Хрущев сократил армию на один миллион двести тысяч человек. Нас, молодежь, просто выбросили из армии. Мы потеряли все и никому оказались не нужными. С величайшим трудом удалось устроиться на летную работу в Тюменскую авиагруппу Уральского Управления Гражданской Авиации. Нам повезло, что в западной Сибири начались грандиозные изменения связанные с созданием Западно-Сибирского энергетического комплекса. Здесь требовалось очень много людей с авиационной специальностью, в том числе и летчики. Именно так я стал летчиком Гражданской авиации.

Но та тяжёлая жизнь, которую мы с матерью прожили в военные годы, навсегда осталась в памяти. Всю жизнь с матерью мы были дружны. Не стеснялся просить у нее совета и тогда, когда мои сыновья стали взрослыми. Они в жизни не испытывали тех трудностей, которые мы пережили с их бабушкой.

Пришло время. Мать умерла. Я тяжело перенёс её уход из жизни. Несмотря на занятость по работе, одолевала тоска. Каждую неделю ездил к ней на кладбище. Разговаривал с ней как с живой. Но жизнь взяла своё. Прошло время, утихла боль утраты, окружили люди, заботы, дела. Прошло более двух лет.

И, верите, нет, в жизни я ещё раз испытал тепло материнской заботы.

Вот как это было.

Мой товарищ, который знал мою мать, участвовал в её похоронах, бывал раньше у меня дома, уехал в загранкомандировку - в Афганистан.

И вот однажды, получил от него письмо. Текст, которого привожу дословно:

Дорогой Юрий Александрович, здравствуй! Экипаж наш жив и здоров. Продолжаю выполнять полёты на вертолёте Ми-8 по оказанию помощи населению. Жара. Горы. Ветер в горах так часто меняет своё направление, что трудно уследить за ним.



Ты понимаешь, как трудно взлететь на предельно загруженном вертолёте, и чем это грозит, если не знаешь, откуда дует ветер и, где находятся “духи”. Мыслишка в мозгу ворочается, вдруг двигатель “чхнёт” или шальной “стингер” влетит в сопло двигателя.. Сесть ведь нельзя и негде. Но не об этом хочу рассказать, не в жилетку поплакаться. Здесь, вдали от нашей Родины, от тебя, видел сон. Видел сегодня ночью. Сегодня снова сложные полёты, поэтому пишу ранним утром, просто не имею права откладывать.

Приснилась мне наша тихая, ясная, солнечная раскрашенная всеми цветами Тюменская осень. Вечер. Я подъезжаю к твоему дому на своём “Москвиче” и иду к тебе. На пути, у подъезда на лавке сидит твоя мать Анастасия Ивановна. Я в душе прямо ахнул. Ведь она умерла. Мы на своих плечах выносили гроб из дома. А она смотрит на меня, улыбается и смеётся одновременно. Поманила меня пальцем и говорит:

-Ты чего ж это, Саша, норовишь мимо меня пройти. Я ведь знаю, куда ты идёшь. Ты к Юре идёшь. А его, милок, нет дома. Вот так-то.

Прямо не знаю, что творилось со мной. Говорю:

-Здравствуйте Анастасия Ивановна, здравствуйте бабушки к остальным. Сам же смотрю на неё во все глаза.

-Здравствуй, Саша. Я вот сама вишь сижу его поджидаю. Он вот-вот должен прийти. Я уж и наготовила всего. Он, небось, придёт опять голодный домой.

Разговариваем мы с ней, присесть рядом страшно. Веришь - нет? Просто жуть меня берет!

-Ну ладно, Анастасия Ивановна, я пожалуй пойду, мне на вылет.

-А что, Юру ждать не станешь?

-Спешу очень. А она говорит.

-Ну, поговори ещё со мной, я тебя так давно не видела, тебе, что времени жалко?

-Времени не жалко Анастасия Ивановна, но ведь на вылет.

-Но всё равно хоть малость.

Поговорили мы ещё немного. Она вообщем-то говорила, а я только слушал. О тебе она говорила хорошее что-то, как рос ты тяжело, каким заботливым был. Беспокоилась о тебе, о здоровье твоём. Сожалела, что без пригляду материнского ты остался.  А мне что-то прямо не по себе стало.

-Тётя Настя, поехал я, спешить мне надо.

-Ну, если на вылет, то бежи. Всё вы с Юркой спешите куда-то. Когда уж остановитесь.

Сажусь я в машину, а она меня вновь пальцем поманила и, улыбаясь так внятно, внятно говорит:

-Ты вот что милок, увидишь мово Юрку, передай ему от меня привет и материнский поклон.

А я думаю:

Она же сказала, что всего наготовила и ждёт его с минуты на минуту, а через меня привет и поклон передаёт. Странно. Видно не надеется, что он вернётся скоро.

Тут я и проснулся. Гляжу на часы - ровно полночь. Так устал за день, а до утра не смог заснуть. Вспоминал нашу жизнь, наши дела. Еле дождался рассвета.

Так что передаю тебе привет и материнский поклон от матери твоей Анастасии Ивановны. Воля её для меня закон.

Александр.

Кабул.1983 год

Прочитал я это письмо, и не стыжусь сказать об этом, даже заплакал. Как думают  о нас наши матери, как помнят нас, своих сыновей. Даже из небытия весточку получил от Мамы, от дорогого моему сердцу человека. Вот так бывает.


Тобольску, его замечательным людям, окружавшим меня, низкий им поклон и вечная любовь и русским и татарам



Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница