Александр Владленович Шубин Социализм. «Золотой век» теории


У истоков двух социализмов



страница4/55
Дата14.08.2016
Размер9.69 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   55

У истоков двух социализмов

Очевидная причина появления социалистической идеологии – кризисный характер перехода от традиционного общества к индустриальному. Капитализм осуществлял этот переход хаотически, процесс сопровождался разорением миллионов людей, всплеском массовой нищеты, разрывом между роскошью элиты и страшными страданиями большинства трудящихся. Разоблачение язв капитализма занимает в трудах социалистов больше места, чем обоснование и описание их конструктивного идеала. Это и понятно. Мир капитализма казался настолько абсурдным и антигуманным, что его уничтожение само собой должно было привести к новому счастливому общественному устройству. В начале XXI в. очевидна наивность этой логики «от противного». Встает вопрос, насколько социалистическая идея остается актуальна сегодня, когда многие язвы капитализма потеряли былую остроту. Но они не исчезли, что особенно хорошо заметно, если не ограничивать анализ рамками Северной Америки и Западной Европы. Не будем также забывать, что современный капитализм уже во многом пропитан социализмом. И попытка неолибералов преодолеть социалистическое наследие современного общества может вскрыть застарелые язвы.

Еще в 40-е гг. XIX века социалисты разных направлений быстро находили общий язык на почве критики капитализма.

Маркс учился у Прудона (хотя потом отрицал это), а Бакунин – у Маркса. Но уже в 70-е гг. стало ясно, что социалисты зовут общество в разных направлениях. Суммируя эти разногласия, Бенджамин Таккер писал в конце XIX века: «Говоря в настоящей статье о двух путях обновления общественной жизни, нужно указать, что, хотя оба они сходятся в своем общем требовании свободного труда, – в то же время они резко расходятся в основных принципах будущей социальной жизни и в способах достижения намеченных целей; они расходятся друг с другом точно также, как и со своим общим врагом, – ныне существующим обществом. Их исходные точки зрения совершенно различны… Авторитет и свобода – это два принципа, противоположные по существу; имена же соответствующих им социальных течений: государственный социализм и анархизм. Тот, кто близко не знаком с целями и задачами обоих направлений, не сможет и понять основные идеалы современного социализма… Существуют два социализма… Один хочет добиться счастья для всех, другой хочет каждому доставить возможность быть по-своему счастливым»15. Так резко и афористично Таккер развел два основных направления социализма – авторитарное (государственное, централистическое, бюрократическое) и антиавторитарное (демократическое, освободительное, самоуправленческое, общинное, либертарное, федеративное). Обилие обозначений второго направления не случайно – оно более разнообразно. В приведенном списке терминов есть и некоторые несовпадения акцентов, впрочем, взаимосвязанных. Демократия предполагает народовластие, которое в реальности может существовать, только опираясь на развитую систему самоуправления. Но позитивное содержание этого течения социализма лежит глубже – в приоритете свободы над управлением. Поэтому корень «свобода» («воля», «либерта») в понимании этого течения социализма наиболее важен, и мы будем именовать его также освободительным социализмом.

Таккер настаивает на противостоянии двух направлений, отождествляя второе только с анархизмом – наиболее последовательной составляющей освободительного социализма. Но граница между двумя течениями не столь резка, и, как мы увидим в реальности потоки перемешивались.

* * *

Идеологи социализма видели два пути преодоления разделения общества на трудящихся и эксплуататоров. Можно сделать всех пролетариев наемными рабочими на службе у "всех", а точнее – «законного» представителя "всех" – государства или иного организационного центра. В этом случае необходима централизация управления, передача всех сфер жизни под контроль мудрого и справедливого руководства. А можно наоборот – стремиться к тому, чтобы сделать всех хозяевами, соединить в одном лице работника и предпринимателя, сделать пролетария распорядителем его средств производства, и тогда путь лежит через децентрализацию общественной жизни, вытеснение управления (в том числе государственного) самоуправлением.

Признаки этого противоречия в социализме видны уже в ранних учениях XVI-XVII вв. – в частности, в трудах Томазо Кампанеллы (1568-1639) и Джерарда Уинстенли (1609 – после 1652), а также его современника Уильема Уолвина. Первый предложил концепцию тоталитарного (управляемого тотально, полностью, во всех общественных проявлениях жизни) общества. Английские социалисты, напротив, считали, что путь к всеобщему братству людей лежит через самоорганизацию малых общностей – общин, и предлагали отдать власть самоуправляющимся городам и приходам, отказавшись от централизованного государства.

* * *

Кампанелла приобрел большую известность сначала как католический полемист, затем как заговорщик и мученик, и, наконец, на закате дней, как астролог. Но именно его коммунистический проект не дал Кампанелле затеряться среди тысяч общественных деятелей Европы эпохи Контрреформации.

Кампанелла, как и Мор, стремится к рациональной организации. Во главе его «Города Солнца» стоит Метафизик. «Ничто не совершается без его (Метафизика) ведома… Распределение всего находится в руках должностных лиц,… должностные лица тщательно следят за тем, чтобы никто не получал больше, чем ему следует, никому, однако, не отказывая в необходимом…»16 Формально действует демократия, но высшие начальники кооптируются – «Городе Солнца» действует теократия. Даже на низовом уровне о демократии тоже не приходится говорить, так как «все по отдельности подсудны старшему начальнику своего мастерства»17.

Типичная тоталитарно-бюрократическая организация. Сейчас, когда подобные модели уже были опробованы на практике, можно предъявить Кампанелле целый фолиант возражений. Бюрократическая каста не будет служить народу, она будет подавлять и сам народ, и составляющих его индивидуумов. Рабство станет невыносимым. Кампанелла словно специально дает материал для страшных антиутопий: «начальники определяют, кто способен и кто вял к совокуплению, и какие мужчины и женщины более подходят друг другу; а затем, лишь после тщательного омовения, они допускаются к половым отношениям каждую третью ночь»18. Подобные предложения были реализованы только в коммунистической Кампучии. Естественно, начальники и там пользовались привилегиями.

Остается только понять, почему утопия Кампанеллы пользовалась определенной популярностью в век Просвещения, оказала влияние на более поздние течения мысли. «Жизнь сытая, гигиеническая, наполненная трудом, перемежающаяся физическим и умственным наслаждением, без забот о завтрашнем дне и без всяких тревог, – такая жизнь делает жителей Государства Солнца сильными и здоровыми»19. Если Ваша участь – жить в нищете, то, может статься, Вы поневоле станете мечтать о теплой правильно организованной казарме, где вас обеспечат «всем необходимым», то есть трехразовым питанием и прочной теплой одеждой. Даже особью противоположного пола «после тщательного омовения». В эпоху перехода от традиционного общества к индустриальному нищета и социальная неразбериха достигает таких масштабов, что последователи Кампанеллы (конечно, более практические и гибкие) приобретают большое влияние. Но, как показывает опыт ХХ века, человек развитого индустриального общества уже не может долго жить в казарме.

Утопии Мора и Кампанеллы – вневременной идеал. Джерард Уинстенли был практическим политиком, пытавшимся воплотить в жизнь свою программу, основные положения которой были изложены в работе «Закон свободы». Он выступает за создание в общинах (а не в одной общегосударственной общине) совместных складов, куда направляется все произведенное, и откуда каждый получает все необходимое. Но жители этих общин должны жить не одним хозяйством, как у коммунистов Мора и Кампанеллы, а самостоятельными семьями. Твердой автократической системы не существует. В приходах проходят выборы руководителей – судей. Судебная функция – основная задача власти. Важно, чтобы все действовали по закону. Законы принимает парламент20.

Радикальный современник Д. Уинстенли У. Уолвин идет еще дальше. Он выступает за обобществление имуществ (как Мор и Кампанелла) и полную ликвидацию правительств (это – впервые): «Если возникнет какое-нибудь несогласие, возьмите сапожника или любого другого ремесленника с репутацией честного и справедливого человека, предоставьте ему выслушать и решить спор, а затем дайте ему вернуться к его работе»21. По сути Уинстенли выступает за то же самое, но в более умеренном, приближенном к условиям Англии варианте. Он требует ежегодного переизбрания всех чиновников, разделения властей между различными должностями. Наряду с прямыми выборами парламента в модели Уинстенли действует система делегирования, когда сенат графства формируется из нижестоящих выборных миротворцев. Чиновник, прежде чем принять решение о принуждении, должен провести процедуру увещевания нарушителей закона.

Если Мор и Кампанелла выступают за чистый коммунизм, когда все имущество принадлежит обществу (то есть, либо никому, либо начальникам), то Уинстенли – социалист, не коммунист. Он полагает, что общество ответственно за благосостояние личности и семьи, но не должно их поглощать.

Уинстенли спорит со сторонниками полного коммунизма: «Некоторые люди, слыша о всеобщей свободе, полагают, что должна быть общность всех плодов земли, независимо от того, будут ли они работать или нет, и поэтому они рассчитывают жить в праздности за счет труда других людей»22.

Уинстенли считает, что все должны трудиться, и за этим будут следить надзиратели. В этом отношении более демократичный Уинстенли все же недалеко ушел от Кампанеллы. Но принуждение к труду хоть и снимает проблему полного паразитизма, но не проблему качества труда. Можно паразитировать, имитируя работу из-под палки. Современных исследователей возмущает также контроль общинников друг за другом, надзиратели, предусмотренные в программе Уинстенли. Но слово «надзиратель», от которого веет тюремной камерой, можно заменить и другим, что-то вроде «шериф». В общинах Уинстенли есть люди, которые следят за порядком и соблюдением норм морали. Нельзя забывать, что это время, когда пуританская мораль была преобладающей в «демократическом лагере».

Общинники должны работать вместе (таким образом приглядывая, чтобы никто не отлынивал), все отдавать на склад и получать со склада. Внутренняя торговля, которая ведет к закабалению одних людей другими, запрещена. Никто не останется голодным, если община поработала хорошо. Именно в этом Уинстенли видит залог свободы: «Истинная свобода царит там, где каждый человек получает питание и обеспечение, которые заключаются в пользовании землей»23.

Это высказывание показывает, что свобода является приоритетом для социалиста Уинстенли. Но ведь он выступает за очевидные ограничения свободы личности. Прежде всего это – принуждение к труду. Но в аграрном обществе (а Уинстенли, как и Кампанелла, мог рассуждать только о нем) праздность одних могла обеспечиваться только дополнительным трудом других. Значит, свобода последних подавлялась бы отлынивающими. Чем более равномерно был распределен труд, тем более равномерно распространенной (истинной) будет и свобода.

На другое важное ограничение свободы обращает внимание Т.А. Павлова – проповедник не имеет права толковать закон. «Никакого свободомыслия Уинстенли не допускает…», – считает исследователь24. Но тут же выясняется, что Уинстенли выступает за диспуты общинников на научные темы. Следовательно, запрет толкования закона направлен не против дискуссий вообще, а против произвола проповедников, их вмешательства в дела судей. Закон должен быть как можно более очевидным, а если его толкование необходимо, то это – прерогатива судей.

«В его утопии царит диктатура закона; тоталитарен сам порядок, раз навсегда установленный и незыблемый», – считает Т.А. Павлова25. Этот вывод представляется не вполне справедливым. Диктатура закона – это уже не тоталитаризм, даже если закон суров и деспотичен. В таком обществе нет места произволу и всевластной правящей олигархии, которые присущи тоталитарным системам. Порядок, предлагаемый Уинстенли, авторитарен. Но авторитарно любое аграрное общество, в том числе и формально либеральное. В случае победы сторонников Уинстенли установилось бы общество, которое оказалось бы менее «незыблемым», чем даже республика «лорда-протектора» Оливера Кромвеля. Ведь власть предлагалось передать общинам, в которых живут разные люди с разными представлениями и интересами. Общинный плюрализм – не менее действенный фактор перемен, чем государственная воля.

Свою позицию Уинстенли аргументирует постоянными ссылками на Священное писание. Он проводит прямые параллели между своей программой и Древнеизраильской республикой. Социализм зарождался как учение религиозных людей. Но в то же время с самого начала он формировался как наука об оптимальном устройстве будущего общества, а не как вероучение. Поэтому его построения основаны на более или менее последовательных логических заключениях, а не на вере.

* * *

Социально-политические идеи Уинстенли век спустя были развиты его соотечественником Уильямом Годвином (1756-1836). Годвин соперничает в веках с Прудоном как претендент на титул «отца анархизма». Английский мыслитель преуспел в критике государственности и выдвинул принципиальные требования к альтернативному государственности социально-политическому устройству. Но сам термин «анархия» Годвин употреблял в отрицательном смысле – как «хаос». Прудон решился публично объявить себя сторонником анархии. Но, как мы увидим, место Прудона в истории социалистических идей значительно крупнее – он вышел за рамки чистой утопии, моделирования будущего, не привязанного к современной социальной почве, и утвердил идеалы самоуправления людей и сообществ на фундаменте анализа развивающегося индустриального общества. Годвин стал современником бурного индустриального развития в Англии, но так и остался еще сыном Просвещения, когда рациональные выводы производятся из абстрактных вечных истин, освещающих пути, коим подлежит следовать просвещенным гражданам.

Просвещение заложило в идеологию социализма понимание связи социальных преобразований с уровнем культуры и знаний. Годвин писал: «Безусловное царство разума – вот начало, призванное заменить право»26. Образованные и воспитанные люди не нуждаются в писанном праве, так как и без этого зла ведут себя достойно в отношении друг друга. Симпатии Годвина – на стороне просвещенного меньшинства, но именно в силу своей разумности оно не может навязывать свои взгляды силой.

Годвин критикует и абсолютизм, и парламентаризм, при котором меньшинство вынуждено подчиняться большинству, содействовать проведению в жизнь решений, которые считает неверными, вместо того, чтобы «действовать, подчиняясь исключительно требованиям собственного разума»27. Обожествление Разума предполагает свободу разумного человека от принуждения, а это, в свою очередь, подразумевает неразумность власти, навязывающей свои решения не убеждением, а принуждением, даже если это принуждение исходит от большинства. Власть для Годвина – неизбежное зло, которое необходимо свести к минимуму по мере роста культурного уровня людей. В этом отношении социалистический проект опирается на процесс просвещения.



* * *

Годвин четко разводит интересы общества и государства: «Надо хорошенько отличать государство от общества»28. И в его время, и в наше проводники авторитаризма часто подменяют одно другим, чтобы убедить общество доверить свои интересы государственной бюрократии.

Годвин понимает, что в крупных государствах народу труднее контролировать бюрократическую верхушку: «Все бедствия, присущие государству, становятся более тяжелыми, если оно обширно, и более сносными по мере того, как его территория суживается»29. Это мнение пережило века и стало, например, одним из мифов национальных движений в период распада СССР. Получившиеся на развалинах СССР государства в большинстве своем далеки от идеалов демократии. Однако со времен Спарты было известно, что и в микроскопическом государстве может существовать не меньшая деспотия, чем в империи. Все зависит от устройства общества. В дальнейшем социалисты, в том числе анархисты, выступали за создание обширных федераций вплоть до мирового союза, что не исключало широкую автономию общин.

Между двумя крайностями – деспотизмом и безвластием, Годвин выбирает второе: «Анархизм (здесь следует читать «анархия» – А.Ш.) – ужасное зло, деспотизм же – еще худшее»30. Но это – выбор между двумя крайностями, а не одобрение анархизма.

Отмежевавшись от анархизма таким двусмысленным образом, Годвин породил среди исследователей социальной мысли дискуссию о том, является ли он анархистом. Разумеется, самоидетификация Годвина в этом споре не так важна – принципиально не то, кто придумал слово, а кто выдвинул конструктивную программу анархизма. Труды Годвина не относятся к источникам идей Прудона, но был ли Годвин предшественником «отца анархизма»?

Эльбахер относит учение Годвина к анархизму31. А. Чудинов оспаривает это мнение, ссылаясь на определения анархизма Г. Адлера («общественный строй с мыслимо широкой автономией индивидуумов и возможно полным отсутствием всякого правительственного принуждения»), П. Эльцбахера («философско-правовое отрицание государства») и Э. Ценкера («абсолютное неограниченное самоуправление индивида и соответственно отсутствие какой-либо внешней власти»)32. Все три определения неудачны, так как либо слишком размыты, либо, как в случае с Ценкером, прямо противоречат конструктивным предложениям таких классиков анархизма, как Прудон, Бакунин и Кропоткин. Ссылки Г. Адлера на «мыслимо широкую» автономию и «возможно полное» отсутствие ближе к анархистским текстам, но под это определение попадает и часть либеральных и коммунистических идей. А под определение П. Эльцбахера попадает также и марксизм, который стремится к отмиранию государственности, то есть также в принципе его «отрицает».

Чтобы дать определение анархизма, необходимо рассмотреть тексты признанных основоположников учения. Однако даже беглое сравнение учений Прудона и Бакунина позволяет выделить несколько основных социальных идей, характеризующих учение анархизма.

Анархизм – сложное социальное учение, которое отличает не требование немедленной ликвидации всякой власти (если это было бы так, то анархистами не были бы ни Прудон, ни Бакунин, ни Кропоткин), а стремление к максимально возможной свободе людей за счет сведения центральной власти к минимуму. Государство действительно воспринимается анархистами как зло, но это не значит, что в анархисты предлагают немедленно обходиться без власти. Ведь необходима координация как на уровне производства, так и для решения общих задач народов. Анархисты предлагают принципиальные решения этих проблем – самоуправление (как правило – общинное и коллективное) и федерализм – выстраивание власти не сверху, а снизу, по принципу союза общин и их объединений. Права общенациональных и наднациональных структур сводятся к необходимому минимуму (подробнее об этом мы будем говорить в следующих главах). И только позднее власть, по мнению «отцов анархизма», будет полностью вытеснена.

Идеал Годвина откровенно анархичен: «с какой радостью должен каждый просвещенный друг человечества ожидать наступления того прекрасного времени, когда исчезнет политическая власть, эта жестокая машина, являющаяся неиссякаемым источником людских пороков…»33.

Но Годвин считал, что в современных условиях конфедеративное государство необходимо для выполнения ряда минимальных функций – возмещение ущерба по суду, поиск преступников, разрешение споров между общинами, оборона. Обобщая, Годвин писал: «Власть имеет лишь два законных предназначения: пресекать несправедливость по отношению к отдельным личностям внутри общины и обеспечивать совместную защиту против внешнего вторжения»34. Таким образом, Годвин ставит проблему защиты личности не только от государственного деспотизма, но и от общины.

При этом Годвин считает, что «определенная степень власти и принуждения»35 будет необходима лишь первоначально после победы его учения. Однако в связи с упоминанием Годвином такой временной власти А.В. Чудинов выносит свое заключение: «Одним словом, государство в переходный период сохранялось, а следовательно, никакого анархического идеала там не было»36. Этот вывод не может быть принят по ряду причин. Во-первых, речь у Годвина идет о власти в местном самоуправлении и конфедерации, а не о централизованном государстве, которое категорически отрицают анархисты. Во-вторых, Годвин говорит здесь о переходном обществе, а не о своем идеале (который оценивает А.В. Чудинов). Идеал – одно, переходное общество, путь к идеалу – другое.

Идея переходного общества, в котором сохраняется власть (хотя и ослабленная и продолжающая ослабевать) будет присутствовать во многих анархистских программах наряду с анархистским идеалом. От государственного социализма, который в перспективе также видит отмирание государства, идеи анархистов отличаются четким отрицанием даже временного усиления государства как орудия построения нового общества. Анархисты выступают за федеративные и конфедеративные системы, в которых власть и собственность (владение) концентрируется в автономных общинах, а не в революционном правительстве.

В этом отношении Годвин вполне укладывается в рамки анархистского учения. Но главное – он и в других отношениях близок к анархистской социальной модели. Как и Уинстенли, Годвин считает, что люди должны жить общинами. Общинников объединяет общее имущество, что исключает бедность одних и роскошество других. Общинники должны поровну распределять между собой работы и доходы.

Но этого недостаточно, чтобы считать Годвина «отцом анархизма». Как мы видели, и до него высказывались идеи, близкие анархистским. «Отцом» современного анархизма является Прудон. Он описал целостную систему самоуправления и федерализма, которая по мере своего развития должна привести к анархии. И, что в смысле «отцовства» даже важнее – Прудон положил начало непрерывной традиции анархического учения. Если трактовать анархизм как политическую позицию, то Годвин занимал эту нишу в Великобритании XVIII века, как Уинстенли – XVII века. Годвин предвосхитил многие предложения современного анархизма. Но анархисты XIX-XXI вв. являются последователями или последователями последователей Прудона, а не Годвина. Как и большинство социалистов, утопии которых были порождены Просвещением, Годвин разработал систему, но не смог породить долгоживущей традиции.

* * *

Промежуточным звеном между Мором и Уинстенли с одной стороны, и Годвином и Оуэном – с другой, оказались еще два англичанина. Роберт Уоллес в сочинении «Размышления о человеческой природе и провидении» (1761) рисовал картину строя коммунистических общин. Уоллесу уже не присуще характерное для старых утопистов представление о новом обществе как вневременном идеале. Он ищет практических путей перехода от нынешнего общества к коммунистическому как через создание поселений в малонаселенных странах (по этому пути позднее пойдут Оуэн, последователи Фурье и религиозных сект), либо путем революции. В то же время Уоллес с грустью видит угрозу гибели коммунизма из-за перенаселения.

Джон Беллерс (1654-1725), английский меценат и квакер, опубликовал в 1695 г. «Проект устройства промышленных колоний для всех полезных ремесел и сельского хозяйства, каковые колонии доставили бы богатым хорошую прибыль, бедным достаточное содержание, а молодежи хорошее воспитание, что путем увеличения народонаселения и его благосостояния принесет пользу правительству». Названия книг XVII века нередко напоминают оглавление.

Беллерс предвосхитил идеи как Оуэна, предлагая организацию общин-колледжей на коммунистических основах, так и Фурье, пытаясь привлечь инвесторов долей от прибыли. Но в целом проект Беллерса – типичное явление старого утопизма – с подробной детализацией и рационалистическим деспотизмом распорядка.

Французские утописты XVIII в., соединившие утопию с логикой Просвещения, мало что добавили к конструктивной программе социализма. Желчный диссидент Жан Мелье выдвинул лозунг «Люди всех стран – соединяйтесь», ставший калькой для известного лозунга о пролетариях. Моралист Морелли также в самой общей форме предвосхитил идеи Л. Блана, Ш. Фурье и Р. Оуэна (впрочем, во многом повторив Д. Уинстенли). Преуспевающий поклонник Ликурга Габриэло-Бонно де Мабли выдвинул ряд предложений по переходным мерам от реальности к утопии (запрет спекуляции, ограничение права наследования), отчасти предвосхитив практику якобинцев и теорию Сен-Симона. Но в остальном утописты вплоть до Великой французской революции недалеко ушли от Мора, Кампанеллы и Уинстенли как в методологии, так и в конкретных идеях.

Утопия на пороге практики



Великая французская революция, обнажив социальные конфликты, поставила социализм в повестку дня. Но она «надорвалась», так и не перейдя к этой повестке. Эта революция мыслила в либеральной парадигме Просвещения. Ее лидеры говорили о равенстве, понимая под ним гражданское равенство, политическое равноправие. Но развитие событий толкало революционеров к пониманию связи политико-правовых и социальных проблем.

Ситуация беспрецедентного социального кризиса, энергия которого продвигала общество все дальше от традиционных устоев, превращала последний бунт XVIII века в первую революцию эпохи модернизации XIX-XX веков. Интеллектуальная логика Просвещения делала этот процесс перехода необратимым. Столкнувшись с бедствиями, социальные низы (и нищие рабочие, и безработные нищие, и бедствующие ремесленники, и мелкие предприниматели – воспринимавшие себя не как разные классы, а как единое сообщество санкюлотов) стали требовать нового типа преобразований. Предвестием этого стало требование твердых цен, выдвинутое еще бунтарями 1775 г. Как это устроить? Вернуться к абсолютизму (впрочем, как раз и виновному в нежелании бороться с экономическим кризисом)? В 1792 г. такой путь казался уже невозможным, Просвещение приучило даже широкие и малообразованные массы конструировать только новое, правильное общество, как совершенную машину. Не только политика, но и экономика должна как-то правильно управляться. Старое абсолютное государство уходило в прошлое, но голодные массы требовали государственной защиты, усиления государства в новой форме и на новом поприще. Уже при рождении либеральной «свободы» становилась очевидна ее неустойчивость, провиделось будущее бюрократическое регулирование экономики во имя устойчивости рынка и социальной защиты. «За идеями регулируемой экономики скрывалось отчаяние изголодавшегося люда городов Франции»37, – пишет историк Е.М. Кожокин. Отсюда следует и обратная логическая цепь – когда будет достигнута сытость мещанских слоев, они станут равнодушны к регулированию экономики, и социальное государство ослабнет. Новое индустриальное общество так и будет колебаться в ХХ веке между двумя неустойчивыми моделями: «свободным» (только не от корпораций) рынком и социальным государством.

В огне Великой революции, несмотря на все ее разрушения и поражения, наступала принципиально новая эпоха. Отныне голод будет вести не к бунту, а к революции с требованием нового социального устройства – не до-либерального, а пост-либерального. Сама либеральная мысль влекла умы к этому выводу. То, что раньше было умственной конструкцией утопистов, отныне стало естественным выводом «просвещенных» масс из освоенных ими либеральных постулатов: «Не говорится ли в четвертом параграфе «Декларации прав человека»: «Свобода допускает совершение любых деяний, кроме тех, что наносят ущерб другому человеку»… А теперь мы вас спрашиваем, законодатели, наши представители, разве не причиняется зло теми, кто скупает продукты для того, чтобы потом перепродать их как можно дороже?»38 – вопрошали лидеры секции Гренобль, просто применяя принцип свободы к своему бедственному существованию. Свобода и равноправие должны предназначаться не только для элиты.

Задача была сформулирована французскими революционерами. Но убедительный ответ пришлось искать еще долго, пока не зажили раны от первого разрушительного опыта. Левые якобинцы направляли ненависть санкюлотов на богатство, но не предлагали, чем заменить отношения, воспроизводящие нищету.

Из депутатов Конвента наиболее радикальное нападение на капиталистические порядки позволил себе Жан Никола Бийо-Варенн. Он требовал права на труд и на достойное обеспечение для всех людей. Однако средства достижения этой задачи остаются у него архаичными, известными со времен Древнего Рима: радикальная аграрная реформа, ограничивающая размеры наделов, а также реформа наследования, ограничивающая размеры наследуемого имущества. Каждый человек «будет призван к участию в разделе имуществ, на которые он, в качестве члена общественного коллектива, также имеет неоспоримое право владения»39. За счет общего государственного фонда, составленного из излишков наследств, человек получает ссуду, необходимую, чтобы завести собственное дело. Никакого социализма здесь еще нет – лишь поддержка мелкой собственности, ремесленников и крестьян, консервация их в том состоянии, где их застало капиталистическое разорение. Идея постоянного раздела и передела крупных состояний вступала в очевидное противоречие с наступавшей индустриальной эпохой. Но она сохранится как знамя сопротивления обездоленных масс, стремящихся вернуться в первоначальное состояние. Мы еще встретим ее и в виде вспомогательных рекомендаций по решению «рабочего вопроса», и в качестве примитивной карикатуры на более сложные идеи прудонистов, народников и даже марксистов (вспомним булгаковское «взять все, да и поделить»). Идея раздела и передела собственности остается водоразделом до-социалистических и социалистических идей. Для того, чтобы создать новое, пост-капиталистическое общество, нужно нечто большее, чем просто отнять имущество у крупного собственника и отдать ее мелкому.

Якобинцы остались примером решительной практики, лишенной убедительной теории. Они не имели ни времени, ни идейной подготовки для того, чтобы выдвинуть конструктивную программу достижения социального «равенства» (равноправия). Не имея понятия о причинах неравенства, якобинцы, подчиняясь требованиям возбужденных масс, пошли по пути купирования следствий – ввели ценовой максимум и принялись бороться со спекуляцией. Результатом стало лишь обострение дефицита – торговцы не желали рисковать головой и торговать с «обезумевшим» Парижем. Но «безумие» было естественным следствием логики вещей.

Переход к новому обществу, основанному на принципах политического равенства, порождает не только блага, но и бедствия – социальное неравенство и нищету, маргинальные массы неустроенных полупролетариев и безработных. Зато роскошь становится еще более кричащей и от того еще более провоцирующей низы на разрушительный бунт. Социальные потрясения затрудняют снабжение, и рынок реагирует повышением цен. Ограничьте цены – и вы получите дефицит, который вызовет взвинчивание теневых цен.

К этому историческому уроку социалисты будут возвращаться каждый раз, как только революция предоставит им шанс на победу. Рефлекторная политика якобинцев затем будет повторяться в двух ипостасях: запретительные меры радикалов (вплоть до коммунистов ХХ века) и аккуратные, часто паллиативные перераспределительные меры социал-либералов. В Робеспьере позднее будут видеть первого «большевика» (как мы увидим, не вполне справедливо). Не будем забывать, что он был и одним из первых социал-либералов. Робеспьер был поставлен историей лицом к лицу с социальной проблемой, но не решился ради ее решения жертвовать священным правом частной собственности.

Важнейшие социальные находки Великой французской революции принадлежат не ее либеральным вождям, а бедствующим, отчаявшимся и потому отчаянным массам. Еще одно, практически инстинктивное решение социальных проблем – дать работу разорившимся ремесленникам и безработным рабочим. 23 ноября 1793 г. Коммуна решила: «Все нетрудоспособные граждане, старики, сироты, неимущие должны быть размещены, накормлены и одеты за счет богатых по месту их жительства…Трудоспособным гражданам должна быть предоставлена работа и предметы, необходимые для ремесла или промысла» за счет налога на богатых40. Это был абрис будущей политики социального государства ХХ века (его тень мы увидим и в отдельных шагах правящих элит Великобритании, Франции и Германии XIX века, и в огне новых революций 1848 г. и 1871 г.). Но пока это – лишь чрезвычайные меры. Не случайно общественная работа, предоставленная секциями, была связана с войной – пошив униформы. Своего рода революционный ВПК как решение социальной проблемы. Однако отдельные низовые активисты уже видели в этих мерах долгосрочные преимущества: «горстка богатых подрядчиков не будет более присваивать все доходы от огромных поставок: эти доходы будут распределяться между всеми нашими торговцами, нашими рабочими, между всеми нами»41, – утверждала секция Тюильри. Государство должно защитить тружеников и мелких торговцев от спекулянтов. Спекулянт – классовый враг французских революционеров. Осталось сделать еще один логический шаг, перейдя от спекулянтов к буржуазии, от посредничества к собственности.

Двигателем социальной волны революции, генератором ее аморфных социальных идей и, возможно, важнейшей практической находкой, были квартальные секции Парижа и политические клубы, низовая самоорганизация масс, прототипы советов ХХ века. Это были еще первые, плохо организованные попытки делегированной (федеративной) демократии, больше напоминавшие охлократию, чем демократию вообще. Но лиха беда начало. Власть «неизвестных», то есть не профессиональных политиков, а простых людей, выдвинувшихся в собственном квартале или на предприятии, будет возвращаться позднее и в Парижской коммуне, и в советах 1905 г. и 1917 г.

Революция соединила еще не забытую до конца низовую организацию традиционного общества и радикальное стремление к преобразованиям, характерное для модерна. Самоорганизация радикальных масс отрицала их недавнюю маргинальность, восстанавливала социализацию, разрушенную капитализмом. Но клубы не могли пока существовать долго – на смену традиционному обществу шло индустриальное общество, которому не нужна была творческая самоорганизация, да еще и вдохновленная радикальными идеями.

* * *

В итоге Великой французской революции победили нувориши. Воздвигнутый ими режим Директории противостоял и монархистам, и якобинцам. Здесь, на излете Великой французской революции, ее мысль наконец дошла до социалистического вывода о необходимости ликвидации частной собственности. Прежде сторонники коммунистических утопий участвовали в событиях революции как одиночки, на вторых ролях. Теперь настало время для их объединения в первую организацию, имевшую некоторое политическое влияние.

В 1795 г. из лево-якобинских кругов выделилась группа сторонников равенства, лидером которой был Гракх (Франсуа) Бабеф (1760-1797). Взгляды Бабефа развивались под влиянием Руссо, Мабли и Морелли. Бабеф соединил авторитарный радикализм якобинцев с идеями утопического социализма о ликвидации частной собственности и передаче всего имущества государству. После роспуска Директорией оппозиционного клуба Пантеон, где группировались левые якобинцы, сторонники Бабефа решили перейти к подпольной работе по подготовке нового переворота и сформировали тайную Директорию общественного спасения.

В самых истоках политического движения коммунистов, которое по сути основали бабувисты, его ждало размежевание на два течения. Либертарный проект выдвинул член тайной Директории Сильвен Марешаль. Подготовленный им манифест общества гласил: «Пусть исчезнут, наконец, возмутительные различия между богатыми и бедными, большими и малыми, господами и слугами, правящими и управляемыми…»42 Для большинства членов организации это было слишком, и такой анархистский манифест не был утвержден. Несмотря на ослабление влияния Марешаля в Директории, влияние его идей сохранялось. Программа тайного общества, изложенная Буонарроти, предполагает развитую систему демократии, включая широкие полномочия местных собраний во взаимоотношениях с центром. Эта система предвосхищает политический федерализм марксизма и отчасти ослабляет влияние бюрократической касты, которая полностью господствует в проекте Кампанеллы.

«Равные» осознавали опасность возникновения такой касты: «Если в государстве создастся класс, который один только будет сведущ в принципах социального искусства, в законах и управлении, то этот класс скоро найдет в своем умственном превосходстве и особенно в неосведомленности своих соотечественников секрет того, как создать для себя отличия и привилегии»43. Однако компетентное участие народа в управлении возможно лишь по мере его просвещения. Эта связь просветительского и коммунистического проектов перейдет от бабувизма к Бланки. Параллельно эта же идея будет самостоятельно выдвинута прудонизмом, марксизмом и народничеством.

Бабувисты не были намерены ждать, пока просвещение народа продвинется достаточно далеко для полноценной демократии, они считали, что их режим способен дать трудящимся возможности для полноценного интеллектуального развития. Поэтому революционный переворот стоял у Бабефа впереди предпосылок нового общества. Спад революционной волны был еще не очевиден, и новый, еще более радикальный переворот казался вполне возможным. Тайная директория заручилась поддержкой и в Парижских кварталах, и среди военных. Но в 1796 г. заговор был раскрыт и разгромлен. Бабеф был казнен, большинство выживших участников «заговора равных» отошли от политики.

Тем не менее, «заговор равных» не остался просто одним из эпизодов Великой французской революции. Благодаря пропаганде Филиппо Микеле Буонарроти (1761-1837), участника «заговора равных», его пример и опыт был воспринят тайными республиканскими обществами Франции 20-х гг. Буонаротти стремился показать свою организацию как логический венец Великой революции. В ее основе он видел логику равенства: «То, что произошло во Франции вслед за созданием республики, является, на мой взгляд, бурным проявлением постоянно существующего раздора между сторонниками богатства и различий с одной стороны, и друзьями равенства или многочисленным классом равенства – с другой»44. Равенство, переходящее из правовой плоскости в социальную, станет теперь ключевой ценностью социалистов. В середине XIX века социалисты стали проводить различие между равенством и уравниловкой, понимая под равенством социальное равноправие.

Якобинцы как «друзья равенства», также стоят на стороне трудящихся в модели Буонарроти. Но они непоследовательны. Последовательный революционер и выразитель интересов трудящихся классов должен выступать за ликвидацию частной собственности и равный доступ к материальным и духовным благам.

Таким образом, Буонаротти соединил утопию с преемственностью революционной традиции, исходящей от Великой Французской революции. Социалисты оказались благодаря этому авангардом революционного движения в целом, наиболее последовательными выразителями революционного принципа равенства (равноправия).

* * *

Республиканское движение, развивавшееся в период реакции 20-х гг., стало благодатной почвой для распространения такой идеи. Его радикальное крыло породило движение заговорщиков, планировавших коммунистический переворот. Лидерами этого течения в 30-е гг. стали Арман Барбес (1809-1870) и Огюст Бланки.

Абстрактно-коммунистические взгляды Барбеса были выражены им на суде 1848 г.: «Абсолютное право капитала над человеком – ваш закон, столь же абсолютное право каждого человека на имущество всего общества – таков закон, исповедуемый мною»45. Здесь еще столь же мало понимания конструктивной модели социализма, как и у левых якобинцев.

Тайные республиканские общества, в которых социализм и коммунизм вызревали в качестве неясного идеала и критического отношения к буржуазным отношениям, дали кадры для сен-симонизма, но сохранили течение, поставившее практику выше конструктивной программы, и известного, как бланкизм.

Если утописты знали, что они хотят достигнуть, но не знали – как, то у Огюста Бланки была прямо обратная проблема.

Огюст Бланки (1805-1881) почти ничего не добавил к конструктивной теории социализма, не вникал в ее нюансы, но зато принялся реализовывать ее на практике. Следуя духу якобинцев, Бланки надеялся привести все население к новому обществу силой. Для этого нужен был инструмент – партия профессиональный революционеров. Это был естественный вывод из якобинской практики. Якобинцы проиграли, потому что опирались на слишком рыхлую организацию, в которой боролись разнородные силы. Организация революционеров должна быть сплоченной и монолитной.

Бланки полагает, что организация революционеров будет служить рабочим. Он не догадывался, что сообщество профессиональных революционеров может стать ядром новой правящей элиты со своими собственными интересами.

В тени идеи партии прячется вопрос: ради чего эта партия должна прийти к власти? Эта проблема как никогда остро проявится в истории большевизма и компартий.

Бланки мог появиться только на определенном этапе развития западноевропейской цивилизации. Великая французская революция соединила идеи рациональной организации общества (пока – политических структур) с государственным насилием. Бланки продолжал дело Бабефа, сохраняя дух французской революции сразу в двух отношениях.

Во-первых, Бланки считает, что новое общество может быть создано революционным авторитарным государством – диктатурой Парижа как наиболее развитой части страны: «Никакой свободы для врагов… В тот день, когда будет вынут кляп изо рта рабочих, его вставят в рот капиталистов. Один год парижской диктатуры в 1848 г. избавил бы от гнета на четверть века Францию и историю. Если потребовалось бы даже 10 лет – не надо колебаться»46.

Во-вторых, Бланки был поборником Просвещения. Он верил в то, что эксплуатация является продуктом низкого уровня образования. Бланки считал, что «если бы все французы имели образование академиков, никто не позволил бы себя эксплуатировать»47. Эта мысль имеет и обратную сторону, которая прочно вошла в арсенал социалистической идеологии: для создания социализма необходимы культурные предпосылки, относительно высокий уровень культуры трудящихся (мы увидим, что и Прудон согласен с этой идеей). В ХХ в. эту мысль проигнорировали большевики, но и Ленин после неудачного опыта «военного коммунизма» вернулся к мысли Бланки – сначала необходимо убрать препятствия социально-культурного развития трудящихся масс, а затем, когда уровень культуры благодаря революционному государству повысится, можно будет построить новое общество.

Идеи Бланки во многом предвосхищают взгляды Ленина периода НЭПа: «Коммунизм, олицетворяющий революцию,… не должен навязывать себя сразу… Нападение на принцип собственности было бы бесполезно, сколь и опасно. Коммунизм нельзя ввести через декреты, он может прийти только на основе добровольно принятых решений самой страны; а эти решения могут создаться только на основе широкого распространения просвещения»48. Просто «Последние письма и статьи» В.И. Ленина. Бланки считает, что предстоит объединение крестьян в ассоциации, но только на добровольной основе. В главном Бланки еще умереннее идеологов НЭПа. После революции не следует сразу национализировать предприятия, а лишь собрать совещания работников и предпринимателей по вопросу о создании ассоциаций, о судьбе крупных предприятий и инфраструктуры.

Крайняя умеренность программы реформ сочетается у Бланки с готовностью немедленно заняться ниспровержением власти – не дожидаясь вызревания предпосылок нового строя. Нельзя узнать, готово ли общество к перевороты. Надо пытаться поднимать на восстание «отверженных», и в случае успеха создать диктатуру коммунистов, опирающихся на столичных бедняков и несущей просвещение и справедливость стране и миру. Если правительство окажется в руках коммунистов, поддержанных массами работников столицы (неважно, каково соотношение сил в стране) – значит почва для преобразований созрела. Этим путем вслед за Бланки пойдут и Ленин, и его последователи вплоть до Мао Цзэдуна и Че Гевары (правда, уже без оглядки на настроения в столице). История жизни Бланки – это повесть о заговорах, мятежах и тюрьмах. Попытка – провал – новая попытка. Бланки не хватало понимания связи своих идеалов и возможностей времени. Он был последним утопистом эпохи Просвещения и основателем революционного течения, которое соединило якобинизм и идею коммунизма (социализма).



* * *

Последними и, возможно, наиболее сильными авторами утопизма, оторванного от социальной практики, были Сен-Симон и Фурье. Они конструировали новый мир, опираясь лишь на недостатки существующего и на свои представления о гуманности.

Оторванность старых утопистов от практики вовсе не означает, что они были во всем наивны. Анри де Сен-Симон (1760-1825) является непризнанным пророком, во многом предвосхитившим марксизм. Он продолжил традицию Кампанеллы, пришел во многом к близким выводам, но впервые увязал идеи, близкие социализму, с господствующей тенденцией времени – индустриализмом. Увидев, что экономический порядок, основанный на частной собственности, препятствует эффективному хозяйствованию, вызывает хаос и нищету. Сен-Симон считает, что эксплуатация человека человеком должна быть заменена совместной эксплуатацией людьми природы. Он ищет пути государственного регулирования, предвосхищая контуры того общества, которое в ХХ веке будет именоваться «государственно-монополистическим капитализмом» и социальным государством. Сен-Симон считает, что будущее – за классом производителей («индустриалов»), в который он объединяет всех, кто что-то производит или управляет производством. Таким образом в одну общность объединяются и рабочие, и крестьяне, и менеджеры (технократия и часть бюрократии). Управленцев Сен-Симон не считает эксплуататорами, так как их функции в обществе полезны.

«Основателем технократического социализма является Сен-Симон; марксизм всецело воспринимает его технократическую тенденцию. Она обоснована Сен-Симоном в его «Catechisme des Industriels»… В 1817 г. он провозглашает лозунг: «Все через индустрию, все для нее!»… Социализм возможен только через индустриализацию, через умение управлять орудиями производства. Руководить и управлять обществом могут и должны только те, которые владеют техникой в широком смысле, т. е. организацией всеобъемлющего индустриально-бюрократического аппарата, – разъяснял Б. Вышеславцев суть концепции Сен-Симона, предсказавшей век технократии. – Эту основную идею технократии Маркс всецело воспринимает у Сен-Симона. Он также все надежды возлагает на научно-технический прогресс и из него объясняет все будущие судьбы человечества. Сказать, что все зависит от «орудий производства» и от того, кто ими управляет – значит признать технократическую идеологию»49. Но этого недостаточно, чтобы объявить Маркса чистым сен-симонистом. Вера в технократический прогресс характерна для большинства мыслителей ХХ в. самых разных направлений, в том числе и либеральных. И при «социализме», и при «капитализме» в ХХ в. был выполнен завет Сен-Симона о том, что «власть должна принадлежать руководителям индустрии»50, что политическая власть должна быть подчинена экономической. Маркс, а за ним и Ленин восприняли важнейшее ядро концепции Сен-Симона, но это была далеко не единственная составляющая их учения. Причем другие составляющие, как мы увидим, скроют от теоретиков марксизма факт, очевидный уже для Сен-Симона: в индустриальном обществе к власти приходят технократы, а не формальные собственники, будь ими буржуа или пролетарии. И только потом, говоря словами Сен-Симона, «управление вещами в будущем заменит управление людьми». «Эти самые слова, это обещание социализма за ним постоянно повторял марксизм»51, – комментирует Б. Вышеславцев. Обещание так и не было выполнено.

Сен-Симон при всей своей непрактичности был чрезвычайно созвучен времени, наступившему через полвека после его смерти. Он одним из первых высказал мысль, позже чрезвычайно популярную в среде социалистов: задача преобразований – оптимизация экономических решений52. Она может покончить с хаотической растратой людской энергии и, следовательно, нищетой. Не верилось, что само хаотическое движение капиталов определяет наиболее оптимальное из возможных решений. Напротив, оно очевидно демонстрирует «растрату социальной энергии», как выразится позднее А. Богданов53. Гармонизация этой энергии, создание условий для неконфликтной жизни людей стала важнейшей задачей социалистической мысли.

Но как гармонизовать разнообразные социальные интересы индустриального общества? Сен-Симон и предшествовавшие ему утописты были детьми мировоззренческого настроя Возрождения и Просвещения. Все подвластно Разуму.



* * *

Сен-Симон предвосхитил Маркса в еще одном важном отношении – он создал социологическую школу, которая попыталась построить целостную идеологию, призванную дать ответы на новые явления современности. Сен-симонизм начал переход от старого утопизма эпохи просвещения к политическому движению.

Изложение идеологии сен-симонизма предпринял Сент-Аман Базар (1791-1832). Перед изданием текстов его лекций 1828 г. они были обсуждены другими участниками школы Сен-Симона. Школа, предпринимавшая также попытки политической агитации (то есть партийной деятельности) стала новым словом в истории социализма, которое открывало путь к превращению его в постоянный фактор общественной жизни с преемственностью идей и методологии. Школа заметно продвинула идеи Сен-Симона к социализму, разработала ряд идей, которые затем вошли в арсенал марксизма.

Сен-симонизм уже воспринимал свои взгляды не как вневременные ценности, а как венец исторического процесса (здесь заметно влияние гегельянства). Идея смены стадий общественного развития поставлена у сен-симонистов более рационально, чем у Фурье, который видел в ней аналогию развития от юности к дряхлости (этот взгляд получил второе рождения у сторонников цивилизационных теорий ХХ в.). У сен-симонистов движущая сила истории – смена систем мировоззрения. Маркс предложит другую силу, но идея смены стадий общественного развития надежно войдет в арсенал социализма. Ведь социалистическое общество – это следующая стадия развития после существующего общества. «Философия истории сен-симонистов – первая заслуживающая серьезного внимания попытка исторического обоснования неизбежности социализма»54, – констатировал В.П. Волгин.

И это – не единственное открытие сен-симонистов, которое затем звучало в иных устах без ссылки на источник. «Господа, рабы; патриции, плебеи; сеньоры, крепостные; земельные собственники, арендаторы; празднолюбцы, труженики – такова прогрессивная история человечества до наших дней»55. Маркс и Энгельс заменили финальную пару на «буржуа и пролетарии», и включили эту концепцию в «Манифест коммунистической партии». А сен-симонистский принцип «каждому по его способности, каждой способности – по ее делам»56 будет написан на знаменах «реального социализма» СССР.

История у сен-симонистов – противоборство принципов ассоциации и антагонизма (и здесь мы можем обнаружить мост от гегельянства к марксизму). Органическая эпоха, основанная на силах ассоциации, сменяется критической, и наоборот. Поэтому часть черт будущего общества уместно искать в прошлой органической эпохе, завершившейся по мнению Базара в XV в. Ныне антагонизм находится в зените, впереди – продвижение к ассоциации и иерархии.

Частная собственность очевидно противоречит экономической эффективности. Почему управлять усложняющимся хозяйством должны не наиболее компетентные люди, а сынки предыдущего хозяина? Вывод, на который решается Базар – отмена права наследования. Не семья, а «государство, превращенное в ассоциацию трудящихся»57, должно наследовать богатства. Это позволит оставить в обществе только полезный класс «индустриалов». Вся промышленность должна быть организована строго централизованно и планомерно – по образцу военной. Противоядие от паразитизма частных собственников Сен-Симон и его последователи ищут также в прошлом – в цехах и теократической иерархии (также воспроизводя в новых условиях идеи Кампанеллы). Но модель сен-симонистов – это не просто возрождение феодализма, а синтез наследия прошлой органической системы с передовыми тенденциями.

Центральным регулирующим органом будет государственный банк, который через сеть отделений распределит средства производства между регионами, точнее – начальниками разных уровней, каждому даст нормы производства, которые нужно неуклонно соблюдать – в том числе, что логично, нельзя и перевыполнять, ибо это приводит к «нагромождению» продукции в одном месте и «нехватке» ресурсов в другом58. Вспомним стремление к «перевыполнению планов» в СССР – что же за план, если его нарушение приветствуется?

В рамках плана начальники производства распоряжаются им на правах аренды (по образцу ленного права). Все люди получают своему месту в иерархии зарплату и пенсию, и не имеют других доходов. При этом доход работников должен зависеть от прибыльности предприятия. Но в остальном сен-симонизм – это соединение казарменного социализма с индустриализмом, развитие идей Кампанеллы к предвидению тоталитарных режимов ХХ века. Сен-симонисты стремятся организовать «армию мирных тружеников»59 и воспевают эту грядущую реальность в духе истинного начальстволюбия: «В промышленном обществе такого типа мы видим везде начальника и подчиненных, патронов и клиентов, мастеров и учеников; везде – законную власть, ибо начальник – лицо самое способное; везде – добровольное повиновение, ибо начальник пользуется любовью; повсюду порядок: ни один рабочий не оставлен без руководства и без поддержки в этой обширной мастерской, у всех инструменты, с которыми они умеют обращаться, у всех работа, которую они любят…»60

Такой дух мог быть популярен в среде критиков хаоса французского общества, но тот же дух можно было встретить в бюрократических коридоров царской России – безо всякого социализма. Не случайно, русские социалисты первоначально пойдут совсем иным путем, нежели продолжатели Кампанеллы и Сен-Симона. Но цель – дать людям работу, которую они любят, достаток и избавление от борьбы всех против всех – остается в любой социалистической концепции. Потому что организованное общество может быть построено не только на принципах казармы.

По мнению Сен-Симона и его последователей, среди которых в данном случае и Маркс, государство (управленческий центр) во главе с разумными людьми, научно обосновывающими свои решения, справится с задачей рационализации жизни общества лучше, чем рынок. Но для этого нужно, чтобы все общественные слои находились под полным контролем управляющего центра61. Так на пути от Кампанеллы до Сен-Симона сформировался один полюс социалистической мысли – идея захвата всей собственности государством ради создания хозяйства, оптимально действующего под руководством научно-управленческой элиты. Этот полюс можно назвать государственным социализмом.

* * *

Иной подход к проблеме предложил Шарль Фурье (1772-1837). Не подчинять человека рациональному плану научных мужей, а подчинять жизнь желаниям и стремлениям людей. Просвещение освобождало материальные потребности человека от религиозных ограничений, но «пряников всегда не хватает на всех». По мнению Фурье, все люди должны жить на уровне среднего буржуазного достатка62.

Как этого достичь? Фурье не был бы человеком начала XIX в., если бы не видел выход в рационализации жизни. Но каждый видит путь к эффективности по-разному. В условиях капитализма в глаза бросается засилье посредников. Сам Фурье был поражен этим эффектом в ресторане, где вынужден был купить яблоко за 10 су, в то время как несколькими днями прежде покупал яблоки в Нормандии по су за шесть яблок. Свое яблоко Фурье сравнивал с яблоком Ньютона, ибо тоже сделал открытие мирового значения – посредники должны быть устранены. Не полностью, конечно, потому что кто-то должен доставлять яблоки из Нормандии к нашему столу. Но самопроизвольное «размножение» посредников и их господство над потоками продукта должно быть преодолено: «Излишек посредников повсюду невероятный, и число их во всех отраслях торговли обычно вчетверо превышает необходимое количество»63. Комментируя эту мысль, фурьерист Ш. Жид отметил уже в конце века, что количество торговцев и иных посредников (ими ведь могут быть и чиновники) выросло многократно.

Как же справиться с посредниками? Регулировать их число государственными решениями? Но тогда вырастет число чиновников, цена продукта будет так же велика, да только продукт будет доставляться к месту потребления хуже, худшего качества и по дороге сгниет – ведь чиновник не отвечает за результат.

Путь только один – отказаться от услуг посредника, организовать жизнь так, что потребитель сам сможет контролировать движение продукта от производителя до места потребления. Это – основная идея потребительской кооперации. Ассоциация (объединение) будет заботиться о том, чтобы ее члены получали все, что им надобно. Сама ассоциация будет решать, кто из ее членов и как будет заготавливать все необходимое. Но не станут ли организаторы ассоциации новыми посредниками, не «размножатся» ли?

Как приблизить потребителя к производителю, снизив издержки доставки продукта от одного к другому. Самый простой путь – натуральное хозяйство. Производить как можно больше продуктов в своем хозяйстве и докупать только самое необходимое со стороны. По этому пути пошли Фурье и Оуэн. В эпоху, когда стояла задача преодолеть голод и нищету, такой путь был вполне оправдан. У Фурье он дополнялся утопическими надеждами на торжество науки и выращивание экзотических фруктов в северном климате. И в этом чувствовалась слабость натурального хозяйства. Средневековье минуло, человечество уже отведало соблазнительные плоды марокканских апельсинов и бразильского кофе. Средние слои (а социалисты хотят обеспечить средний достаток всем) уже не могут отказаться от этих благ. А в наше время, когда мировой рынок вынес на прилавки мирриады различных товаров, без которых трудно представить себе жизнь (или мечты о лучшей жизни), отказ от заморской продукции и вовсе непредставим. А нам, советским или бывшим советским людям, памятно время, когда заморский плод был сладок, ибо запретен. Он и сейчас для многих не по карману, но лежит перед глазами. Нет, нет, да и купишь что-нибудь эдакое. Тяжело современному человеку свыкнуться с натуральным хозяйством.

Но тревожит неустойчивость глобального рынка. Сбой в его работе где-то на Тихом океане может в одно мгновение нарушить соотношение цен и доходов в нашей стране, и надежда на покупку не то что зарубежного телевизора, но и утюга станет вдруг несбыточной. Нет ничего болезненнее обманутых ожиданий. Анонимный рынок прячет за яркими упаковками некачественный товар. Это беспокоит не только потребителей, но и производителей, если они готовы отвечать за качество. Они пытаются приблизиться к потребителю собственными сетями сбыта, гарантийными мастерскими. Но потребитель распылен, неорганизован. А ведь в нынешнюю эпоху глобальных информационных технологий у него появились новые возможности сократить расстояние до производителя продукции – провести собственное исследование предложения. Для этого нужно минимальное количество специалистов, оплата труда которых вполне по плечу ассоциации потребителей. Но господство индивидуализма в современной экономике распыляет потребителя, превращает его в изолированный атом, один на один вступающий в контакт с могущественными структурами бизнеса и власти. В этом отношении наше время открывает новые возможности перед потребительской кооперацией, которая берет начало от яблока Фурье и экспериментов его английских современников.

И сегодня мир не решил проблему Фурье – глобальный рынок приводит к огромному удорожанию товаров, проходящих через руки десятков посредников. Нельзя ли создать хозяйство, где хотя бы часть необходимого производилась бы «для себя», чтобы сэкономить средства на «экзотический» товар и защититься от резких колебаний конъюнктуры и финансовых кризисов? С каким удовольствием современный житель России выкладывает на стол огурчики с собственного огорода. Но один человек не может произвести для себя и морковку, и медок, и одежду, и заняться обучением детей, хотя за всем этим не нужно ехать за три моря. Чтобы все это делалось «для себя», желающим иметь как можно больше благ «со своего огорода», нужно объединиться в производственно-территориальную ассоциацию.

Фурье считал, что силы людей гораздо удобнее гармонизировать не в масштабах целого мира или страны, а скромнее – в небольшой общине-фалангстере. С дотошностью механика Фурье рассчитывает, как должен быть устроен фалангстер – от его размеров до соотношения разных социальных сил: труда, творчества и капитала64. Все три эти составляющие экономического процесса должны иметь свою долю в доходе фалангстера. Капитал не должен иметь преимуществ над другими, как в современном обществе, но и отказаться от его привлечения вовсе Фурье считает неразумным. Важное место мыслитель отводит творчеству – созданию нового, инновации, изобретательству. Он отличает эту деятельность от воспроизводящего труда и предлагает вознаграждать ее особо.

Рационализаторские мечты Фурье распространяются очень далеко – он рисует картины автоматизации домашнего хозяйства и распада в связи с этим семьи (исчезнет домашняя каторга хозяйки, и пары будет связывать только свободная любовь). Здесь и провидение жизни в киббуцах, и кризиса семьи в индустриальном обществе, и недооценка тепла семейного очага, который предназначен не только для того, чтобы варить на нем бульон.

Но главное, чем руководствуется Фурье – создание удобной, комфортной для всех жизни, гармонизация интересов различных социальных слоев: «Секрет примирения интересов лежит в создании товарищества. Три класса, сблизившись на почве общих интересов, забудут питавшую их взаимную ненависть, тем более, что в силу привлекательности труда исчезнет навсегда утомление народа, и богатые перестанут презирать низшие классы, вместе с которыми они станут выполнять обязанности, ставшие приятными»65. В этой картине – много несбыточного. Всегда найдутся неприятные обязанности и почва для конфликтов – не социальная, так психологическая. Но не будем смешивать утопию с ошибкой. Технический прогресс действительно смягчил антагонизм социальных классов. Да и ассоциации, в которых люди пытаются строить островки нового общества в океане старого – тоже примета ХХ в. Идеи Фурье отчасти реализовались в этой практике.

Таким образом, на пути от Уинстенли до Фурье сформировался полюс социалистической мысли, который можно назвать коммунитарным социализмом.

Фурье не успел перейти к практическому воплощению своих замыслов. Потратив жизнь на дотошное описание оптимальной общины, он «морально устарел». Жизнь опередила его, проигнорировав многие предупреждения. В некоторых случаях это дорого стоило социализму. Так, Фурье предупредил будущих практиков о необходимости примирения различных социальных интересов, а не сокрушения одних социальных слоев другими. Но был и другой путь – преодоления социальных противоречий вообще. По этому пути пошел Оуэн.

Система координат социалистических идей

Наследие первых социалистов позволяет нам начертить систему координат, которая поможет упорядочить пространство идей социализма.

Одни социалисты выступают за полную централизацию и подчинение всех сторон жизни руководящему центру, другие – за передачу власти и собственности самоуправляющимся общинам, составляющим общество. Одни полагают необходимым обобществить все имущество, другие считают полный коммунизм излишним. Умеренный марксист М. Туган-Барановский, в отличие от Б. Тэккера, именно это последнее различие положил в основу своей классификации социализма: “Основным делением социализма является деление его на социализм в узком смысле слова и коммунизм. При социализме в узком смысле каждому члену общества обеспечивается определенный доход при полной свободе расходования этого дохода. Предметы потребления покупаются отдельными лицами также, как и при существующей системе хозяйства, за счет дохода данного лица, но предметы потребления продаются не в частных лавках и магазинах (каковых не существует), а в общественных складах, ибо средства производства при системе социализма принадлежат не отдельным частным лицам, а всей общественной группе, которая при помощи коллективного труда и производит соответствующие продукты.

Таким образом, при этой системе средства производства не находятся в частной собственности отдельных лиц, но принадлежат всей общественной группе, которая и распоряжается ими по своему усмотрению”66. Если под общественной группой понимать местную общину, то эта картина близка программе Уинстенли. Если речь идет об общегосударственном масштабе, то это картина не просто социализма, а централизованного, государственного социализма, близкого Туган-Барановскому. При таком общественном устройстве, которое по сути является смягченным вариантом модели «Города Солнца», существует “свобода выбора предметов потребления” людьми, но цены назначаются обществом (государством)67. Именно такая система была реализована в СССР, исчерпала свой ресурс и ушла в лету. Изучение этой формы общества – дело историков ХХ века68. Этот строй в будущем может возродиться лишь в некоторых станах, осуществляющих догоняющее развитие. Но, учитывая громкое крушение государственного социализма, скорее всего сторонники ускоренной модернизации предпочтут другое знамя.

Тем не менее, следующее замечание классификатора социалистических теорий Туган-Барановского относится не только к государственному социализму: “Социализм в узком смысле слова является, таким образом, системой денежного хозяйства (хотя в ином смысле, чем современное товарное хозяйство). Напротив, коммунизм есть система натурального хозяйства”69. Главное различие между социализмом и коммунизмом классификатор видит в применении денег. Этот вопрос красной нитью проходит через историю социалистической идеи, и даже такие лидеры государственного социализма, как Ленин, Мао Цзэдун и Че Гевара, на практике применявшие денежные механизмы, считали отмену денег условием возникновения социализма и тем более коммунизма в их понимании. Они считали, что социализм возможен лишь тогда, когда рыночные отношения вытеснены братскими отношениями между людьми, деньги побеждены моралью.

Туган-Барановский, допустивший существование денег при социализме, лишь предвосхитил эволюцию социалистической мысли, которую осуществят Н. Бухарин и И. Сталин, провозгласившие социализмом систему государственного хозяйства, где сохранены товарно-денежные отношения. Но при этом они не перестали считать себя марксистами-ленинцами. И правильно, хотя по Туган-Барановскому получается, что различие между «денежным» социализмом и коммунизмом – основное. Все же вопрос о деньгах, о различии между коммунизмом и социализмом – не самое важное в марксизме, как и в любой социалистической теории. Дело в том, что Маркс и его последователи видели в социализме лишь первую стадию коммунизма. Они были сторонниками и государственного социализма, и коммунизма одновременно. Государственный социализм ушел в прошлое, но сбрасывать со счетов футурологическую концепцию марксистского коммунизма пока рано. Ее сторонники считают, что потерпели лишь временное поражение70. К тому же, как мы увидим, коммунистическая концепция коммунизма во многом близка идеям анархо-коммунизма, который вообще не несет ответственности за то, что коммунисты-государственники потерпели поражение на своей дороге к коммунизму. Таким образом, коммунизм как концепция морального безденежного общества останется в поле нашего зрения. Также как и то обстоятельство, что существуют концепции социализма (в том числе рыночного), которые не предусматривают обязательный переход к коммунизму.

Социалисты, включая коммунистов, расходятся прежде всего в том, кто должен руководить экономикой, распоряжаться средствами производства. Это разногласие гораздо более существенное, чем противоречие между коммунистами и социалистами-некоммунистами. Здесь речь идет не о скорости движения к идеалу социального равноправия и братских отношений между людьми. Здесь ставится вопрос о том, кто придет на смену нынешним (для начала ХХ века и его конца) хозяевам жизни – государственная машина (или иной квазигосударственный центр) либо сообщество общин, самоуправляющихся объединений людей, осуществляющих производство и управление одновременно. Это – основная ось социалистической теории. «Перпендикулярная» ей ось определяет степень радикализма учения, скорости, с которой идеологи считают необходимым двигаться к идеалу.

Государственный социализм предстает как фаза централизованного коммунизма. И социал-демократический социализм начала века, и коммунизм Коминтерна будут противостоять общинному социализму (более или менее радикальному), потому что последний защищает самоуправляющиеся ячейки общества (общины) от господства общества «в целом» – то есть фактически – от его руководящего центра, правящей элиты, которая объявляется представителем общества как в государственно-коммунистической, так и в либеральной теории.

В актуальной политике, в острой тактической борьбе фундаментальные противоречия авторитарного и общинного социализмов часто оттесняются на второй план конфликтами между более и менее умеренными представителями обоих течений.

Например, Георгий Плеханов, как и другие умеренные марксисты, резко критиковал Владимира Ленина. Он считал, что движение от существующего общества к социализму должно быть постепенным, а Ленин поражал современников призывом к немедленной социалистической революции. В 1917 г. Ленина поддержали радикальные анархо-коммунисты и народники (левые эсеры), а союзниками меньшевиков стали умеренные народники (эсеры), чей общественный идеал основывался на общинном социализме. Меньшевики обвиняли Ленина в том, что он занял «трон Бакунина»71, в то время как он последовательно реализовывал предложения антипода Бакунина Маркса. При этом у большевиков и меньшевиков, как у марксистов, был практически неразличимый общественный идеал, одна модель социализма и коммунизма. Они находятся на одной линии оси «моделей социализма». Но они же антиподы на оси «умеренность – радикализм». Их разделила практика социалистического движения.







Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   55


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница