Александр Щербаков свет всю ночь




страница9/13
Дата11.07.2016
Размер2.03 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

ЖАРЕНОЕ СЕМЯ

Хотя все лакомые для меня грядки были сосредоточены у ворот, вокруг колодца, но я все же больше любил другой, дальний конец огорода. Во-первых, там, на задах, росла глухая, полудикая малина и всегда можно было поживиться десятком-другим душистых ягод; во-вторых, сразу за огородом располагался конный двор с загонами, соломенными крышами, конюшнями

и бригадной конторкой, или попросту – конюховкой. Стоило перемахнуть старый бревенчатый забор, и ты…

Впрочем, не совсем так. Прежде чем перемахнуть его, нужно было, глядя в щелку, внимательно изучить, что происходит во дворе. Если он был полон лошадей, а среди них, то и дело прижимая уши и оскаливаясь, прохаживалась поджарая каурая Маточка-задира или угрюмо стоял в стороне лягучий дылда Рыжка, то лучше было не спешить. Лучше было влезть на забор и, как по школьному буму, пройти по нему, балансируя руками, до самой конюшни, а там – через темный чердачный сеновал потихоньку, чтобы не слышал конюх Гриша Теплых, пробраться к конюховке.

Конечно, и в конюшне интересно. В особенности, когда она пуста. В полусумрачных стойлах за тяжелыми дверьми среди колод и кормушек с объедьями можно, играя в прятки, захорониться так надежно, что ни один голельщик тебя не сыщет. А если спрячешься на чердаке, где-нибудь в куче старого сена, то ненароком можешь наткнуться на куриное гнездо, полное яиц – совершенно ничейных. Сюда, в конюшню, приходят нестись непутевые курицы со всех соседних дворов, поди найди, чьи это яйца. А раз они ничейные, ты можешь с осторожной торопливостью сложить их в свою кепку или просто в подол рубахи и унести. Но, конечно же, не домой, а на зависть приятелям в лавку, где на них дадут тебе коричневых подушечек, самых дешевых, но самых лучших на свете конфет, так вкусно пахнущих черемухой. Однако в конюшне играть небезопасно. Застанет конюх – схлопочешь перетягой по энному месту. Хорошо, если рядом окажется Ванька Теплых, конюхов сын, тогда ничего, дядя Гриша посмотрит на это сквозь пальцы, в худшем случае – пригрозит не слишком сердито, а если без Ваньки – хана.

В конюховке – другое дело. Сюда можно приходить без боязни. Здесь все равно что клуб. Всегда народ сидит по лавкам, а то и прямо на полу на кукурках. Один вернулся из поездки, занес сбрую да присел покурить, другой лишь собирается запрягать, пришел за сбруей, да тоже замешкал, увлекся интересной беседой, пригревшись возле печки. Ты можешь тоже послушать, о чем толкуют мужики. А коли охота есть, можешь колесо покрутить – дед Смертин в конюховке ступицы точит. Поработаешь усердно нынче да завтра, дед в долгу не останется – к концу дня подмигнет тебе весело: «Давай-ка, орел, ложки поточим». И на твоих глазах впрямь ложку смастерит в одночасье и тут же вручит тебе торжественно: «Хлебай пополней да расти поскорей!»

Ничего, что в конюховке дым коромыслом, ничего, что пропахла она насквозь дегтем и лошадиным потом, что завалена стружкой и хомутами, бывают у нее свои праздники, свои красные дни…

Утренник был холодным. Я надел старые валенки на босу ногу и сквозь тонкую подошву чувствовал пятками каждую кочку. С Любкой Рябихиной, соседской девчонкой, мы бежали узким Юшковым переулком в пятую бригаду. В глазах рябило от солнца, бьющего сквозь решетку похилившегося тына.

В бригадных воротах я так и замер на месте от удивления. Вдоль двора выстроился невиданный конный поезд, яркий, как венок. В гривах лошадей, на дугах и оглоблях развевались алые и голубые ленты, на рыдванах, фургонах, на плугах и коротких конных культиваторах (а ведь были конные культиваторы!) покачивались, как маки, алые флажки. Под дугами позвякивали колокольчики. А прямо надо мной, на длинной соковине, заготовленной столярами для граблевища, колыхался прибитый к балясине огромный пунцовый флаг. Под карнизом бригадной избы-конюховки рдел яркий лозунг с белыми аршинными буквами. В зеркальных отвалах плугов, откинутых набок, играли зайчики.

Ребятишки и старики, одетые налегке, в холщовые рубахи, шабуры без подкладок, девки и женщины, в небрежно повязанных цветастых полушалках, стояли в кругу, оживленно и громко разговаривая. Вдруг раздалась команда:

– По коням!

Все бросились по местам. К головной упряжке подбежал Янка Лялькин, курносый, костлявый, как пужало, коротконогий парнишка. Он взял вожжи, обмотнул их вокруг кулаков. Каурая кобылица Маточка, запряженная в культиватор, выгнула свою атласную шею и заклацала удилами.

– Брысь, таракан, затопчу!

И лишь когда пришел в движение весь разукрашенный поезд, а поджарая Маточка, ринувшись в ворота, обдала меня влажным дыханием, я сообразил, что полусмешной-полусердитый окрик Янкин был обращен ко мне, и живо отскочил в сторону.

Зацокали копыта, загрохотали телеги, залязгало железо. Шумной гурьбой провожали ребятишки конный поезд через Малахову гору, за самую поскотину – на Бызову пашню. И мы с Любкой Рябихиной, веснушчатой, как сорочье яичко, взявшись за руки, тоже бежали в разноголосой толпе.

Солнце уже пригревало. Сбоку косогора, по обрыву, с обнаженных ветвистых корневищ падали капли. По глинистому дну яра журчал ручей, водопадами, словно по ступенькам, спускаясь в лощину. Таяла в логах коренная вода.

На пашне упряжки распределились по своим загонкам и, празднично нарядные, начали свою будничную работу: пахать, боронить. Растянувшись до кромки горизонта, рассеявшись по всей полосе, они мелькали на черном полотне поля, как огоньки в ночи. А небо дрожало от заливистых жаворонков – невидимых глазу звонких колокольчиков.

Это был первый, первый Первомай, который я помню. Шла весна 1945 года…

Конный двор был еще тем привлекателен, что вплотную к нему примыкала маслобойня – самая занимательная мастерская во всем колхозе, самое притягательное для ребятни производство.

Верно, к маслобойне можно было пройти и не с конюшенного двора, а с Юшкова переулка, прямой дорогой, и при этом не приходилось оглядываться на нервную Маточку или злобного Рыжку, прыгать через прясла пригонов и взбираться на высокий заплот, но все же это было уже совсем не то. Ибо человек, в особенности – маленький человек, пацан, зашедший к маслобойне, так сказать, с парада, мог рассчитывать не на многое. Конечно, он получал возможность вдоволь позевать на громыхающий привод – огромное зубчатое колесо, надетое сверху на столб наподобие круговой качели, имел удовольствие перекинуться двумя-тремя словами с погонщиком лошади, которая уныло тащила по кругу дышло привода, мог приблизиться к окошечку маслобойни и поглазеть всласть на замасленные, цвета старой кости, пляшущие песты, на длинную жаркую печь, на черный от смолы столб с винтовым нарезом, продетый сквозь толстущее, как баобаб, бревно давильни, а также вожделенно ощутить густой, вкусный и сытный запах конопляного масла и жареного семени. Но все это было не более чем обозрение, экскурсия с познавательной целью. Ну, мог он, разумеется, и пробормотать робко, обращаясь к мастеру Мане Тришихе, просьбу, ставшую

в нашем селе двусмысленным присловьем:

– Теть Маня, дай выбою!

И если Тришиха была в духе, что с нею случалось не так уж часто, ему удавалось получить из небрежной руки жалкий кусочек жесткого, как подошва, жмыху-выбою или щепотку конопляной муки из-под деревянных пестов-толкушек. Однако – не более того.

И совсем иной разговор, если ты, преодолев заплот со стороны конюшни, подкрадывался к заднему оконцу маслобойки. Здесь тебе улыбалась надежда вступить в переговоры не с самой Маней Тришихой, а с ее помощником – сыном Пашкой , по прозвищу Жмых, или даже с его младшим братом, таким же, как ты, пацаном Васькой, который вечно пропадал в маслобойне. Васька, правда, любил покуражиться. И это понятно. Еще бы! Мать заведует такой вкусной штуковиной. У Васьки от приятелей отбою не было. Его даже и звали-то не Васька, а ласково – Васёк, что вообще не было заведено в нашем селе.

Но, верно, звали так только в глаза, а за глаза этот ласкательный суффикс не употребляли. Больше того – за глаза о Ваське рассказывали всякие некрасивые истории. Например, что будто бы Ваську по утрам, когда он почует нуждишку, мать сопровождает в подсолнухи с куском мыла в руке, и что все же Васька, несмотря на ее помощь, столь трудно освобождается от съеденного накануне толченого да томленого в печи конопляного семени, известного вяжущими свойствами, что ревет благим матом на весь огород. Но, может, все это были злорадные выдумки, на которые так скора человеческая зависть.

Насколько помню я, с Васькой все же можно было договориться. И не только на постный выбой или толченое семя, но и на самое вкусное, что водилось в маслобойном производстве, – на горсть той горячей, густой, маслянистой, черным глянцем поблескивающей массы, которую в жаровнях вынимают из печи перед тем, как положить под пресс давильни. Тут главное было улучить момент, вернее – редкостное сочетание трех моментов, чтоб, первое, мастер с подмастерьем занимались жаровнями, потеряв бдительность; второе, чтобы Васька без их присмотра получил свободу действий, и, третье, чтобы ты сам зашел с задней, полусекретной стороны и тебя никто, кроме Васьки, не видел и не слышал. Нелегко было выждать, поймать этот миг, но зато терпение вознаграждалось сторицей. Ибо сказано: на все есть свое время и случай.

Иногда внимал мольбам нашего брата и Пашка Жмых. Во всяком случае, мне он раза два или три насыпал в протянутую в окошко руку горячих семечек. Думаю, не последней причиной его снисходительности ко мне было то, что он учился когда-то с моей сестрой в одном классе, даже сидел с нею за одной партой… Впрочем, это ничуть не помешало Пашке потом сыграть со мной злую шутку.

Одним прекрасным летним днем я шел по Юшкову проулку мимо маслобойни. Шел просто так, без всякой цели. Однако и не без тайной надежды на какой-нибудь счастливый случай. Ведь и теперь еще вроде ждешь чего-то, какой-то радостной вести, интересной встречи, а в детстве – и подавно. Тем более – идя по Юшкову проулку, да еще мимо маслобойни! Ведь мог же счастливый случай улыбнуться мне и, так сказать, с парада, а не только с задворков, в полутемное окошко, выходящее к конюшне?

Маслобойня не работала. Привод молчал. Лошадь, привязанная у забора, хрумкала накошенную траву, мирно позвякивали барашки на узде. Через открытую настежь дверь маслобойни видно было, как вдоль помещения под огромным бревном давильни расхаживает Пашка, заложив руки за спину и задумчиво насвистывая. Видимо, в маслобойне случилась какая-нибудь поломка, работа стала, и Пашка мучился от вынужденного безделья. Момент, казалось, был самый удачный. Грешно было упускать его. Я тотчас подбежал к оконцу (сунуться в дверь мне помешало здравомыслие: ведь это могло быть воспринято как проявление наглости) и, внутренне подбодрив себя, дескать, испыток не убыток, в лоб не ударят, громким шепотом, в котором явно преобладали нотки почтительности, попросил:

– Паш, дай семя?

Пашка остановился, прервал переливчатый свист на самом затейливом колене, секунду помедлил, будто к чему-то прислушиваясь, потом сказал отечески ласково:

– А, это ты, дружище? Чего тебе?

– Семя…

– Ах, се-е-емя. Какого, сырого или жареного?



– Жареного, – выдохнул я горячо.

– Жареного так жареного.

Пашка шагнул в сторону, в полумрак, выйдя из поля моего зрения, погремел в углу чем-то жестяным и спросил:

– Во что тебе?

– Да вот в пригоршни! – воскликнул я радостно и с готовностью протянул руки в узкое оконце, забитое крест-накрест железными прутьями.

И в ту минуту, когда я уже предощущал, припав к оконцу грудью, горячую, тяжелую, душистую струю конопляного семени, текущую в мои простертые ладони, меня вдруг хлестанула по лицу другая струя – холодная, как лед, и жесткая, как плеть. Я от неожиданности вскрикнул, выдернул из оконца руки, оцарапав их о прутья, и только когда вскочил на ноги, сообразил, что Пашка Жмых окатил меня с головы до пояса колодезной водой. И тотчас я услышал его торжествующий, словно бесовский, хохот, раздававшийся в пустой маслобойне, как в бочке. Я молча утер лицо подолом мокрой рубашонки и, тихо всхлипывая, пошел вдоль унылого тына домой.

Больше я никогда не ходил к маслобойне и не просил унизительно робким голосом ни жмыху, ни муки, ни семени, ни даже той жирной, искристой черной массы, от которой Васька Тришин так мучился по утрам в подсолнухах.

КУРЧАВАЯ БЕРЕЗКА

Вернемся, однако, в отцовский двор.

Любимым моим уголком во всей нашей усадьбе был небольшой садик, расположенный сбоку дома. Или, лучше сказать, позади него, потому что этим боком дом упирался в подножие отлогого бугорчика, с которого начиналась уже другая ободворица. Вот в этом-то промежутке между нашим домом и тыном соседнего огорода и рос сад, по-сибирски неброский и скромный. Немного в нем было садовых деревьев и ягодников. Собственно, из ягод росла одна-разъединственная «виктория» на одной-разъединственной грядке. Как я теперь понимаю, это была даже не земляника садовая сорта «виктория», а скорее клубника, но всю подобную ягоду, растущую негусто в наших деревенских садах, называли ничтоже сумняшеся одним словом – «виктория». В лесу, в поле, на косогоре или залежонке росли земляна (земляника) и глубяна (клубника), а в саду – «виктория», отличная от диких сестер более крупной, но зато менее вкусной водянистой ягодой.

Видя ныне хлопоты людей, увлеченных дачным огородничеством, я знаю, насколько сложен уход за садовой земляникой или клубникой: проредить, взрыхлить, удобрить, обработать ядами против вредителей, подрезать усы и тэдэ и тэпэ до бесконечности. Наша же «виктория» росла, как травушка во поле, и все ухаживание за ней состояло в прополке да еще в сборе урожая, если это можно назвать ухаживанием. И все же в иные годы урожай бывал нескудный, и мы с сестрой паслись на ягодной грядке, и мать еще умудрялась сварить на зиму кринку-другую замечательного варенья, тонко пахнущего ранним летом.

Рядом с «викторией» кустился ревень-корень с тяжелыми, розовато-зелеными черенками жирных листьев. Из этих черенков, накрошенных лапшой, получался превосходный компот, который мы пили вместо кваса, а отец и с лечебной целью – от желудка.

Далее топорщились молодые кустики дички и ранеток, плоды их бывали столь кислыми и даже горькими, что им вполне подходило общее название, данное каким-то записным остряком всем подобного рода фруктам – «косорыловка». Но зато в самой глубине садика росли два старых куста совершенно удивительных ранеток, которые мы звали «звездочками», потому что на поверхности продолговатого плода рельефно выделялись пять долек и, если его надкусить, особенно со стороны черенка, то на скусе очень четко проступала звездочка, и ее пятиуголие еще подчеркивали какие-то красноватые ниточки, пронизывающие мякоть.

Я не помню, когда были посажены эти деревья. При мне они уже были настолько большими, что верхние ветви их возвышались над крышей нашего крестового дома, а при обильном урожае, отягощенные плодами, даже ложились на нее.

Именно отсюда, с крыши, я начинал постепенно обирать ранетки еще задолго до осени, потому что на макушке, щедро пригреваемые солнцем, они поспевали гораздо быстрее, чем на нижних ветвях. К тому же понятие «поспевали» – довольно растяжимое. Первые пробы начинались с поры подрумяненных бочков у отдельных ранеток. Продолжались, когда уже плоды становились лаково-красными, но были еще довольно жестки, так что, пожевав их и проглотив сок, кашицу лучше было сплюнуть, потому что она пока туговато шла в горло. Потом начиналась золотая пора сплошного поспевания ранеток, их можно было рвать почти не глядя и запихивать в карман целыми гроздьями.

На улице в это время между ребятишками шел бойкий обмен ранетками: каждый старался перепробовать все, что выросло, вызрело в сельских садах. Но поскольку вкус ранеток из того или иного сада и даже с того или иного дерева уже примерно был известен заранее, то обмен шел не просто штука на штуку, а, так сказать, с поправкой на качество. Скажем, за одну мою «звездочку» я мог взять два «шарика» Ванька Настасьина, три желтых «бочечки» Петьки Сафонова, четыре «шайбочки» Кольки Горохова, а «косорыловок», которых у всех было полно, мне и горсть предлагали, да я еще раздумывал, менять или не менять.

Особенно обмен расцветал в первые сентябрьские дни, когда на большой перемене, едва заслышав звонок, мы вскакивали из-за парт и под фальцет учителя, дающего последние тщетные наставления, гурьбой вырывались из класса и наперегонки неслись домой – за ранетками.

Кто жил поближе, мог, конечно, идти и прогулочным шагом, мне нужно было нажимать да нажимать, но многим приходилось еще труднее – тем, чьи дома стояли в конце деревни, в так называемом Саратовском краю, однако и они не пропускали ни единой большой перемены в сентябре: бегали и по солнцу, и по дождю. Домой налегке держать приличную скорость не так уж утомительно, а вот обратный путь доставался немалым потом. И силенки уже на исходе, и рот забит ранеткой – дышать тяжело, и оттопыренные карманы штанов болтаются туда-сюда, как переметные сумы, а тут еще нагоняет тебя один да другой и настойчиво предлагает немедленную мену, на ходу демонстрируя и «шарики», и «шайбочки», и «бочечки», и непременные «косорыловки».

Наступал день, когда мать расстилала под большими ранетками половики, клеенки и, поднимаясь по лестнице, состригала «звездочки» клацающими овечьими ножницами. После уроков я тоже присоединялся к ней. Для меня она специально оставляла вершинные ветки, самые недоступные, но и самые рясные, а также те, что лежали на крыше дома, тоже довольно обильные, однако уже заметно поредевшие, благодаря особому вниманию, которое я оказывал им в течение лета.

Сады давно обстрижены, а набеги на них в считанные минуты больших перемен продолжаются. Как тщательно ни обирай, на макушке всегда останется десятка три-четыре ранеток, равных по вкусу которым не бывает на свете. Прибежать домой, успеть сбить несколько штук «вершинных» да еще на бегу схватить горсть из тех, что хранятся в ящиках на бане, и до звонка вернуться в школу – считалось особым шиком и даже некоей доблестью.

Со старых деревьев мы собирали обычно восемь-десять ведер ранеток, а однажды настригли все двадцать. В ту осень они были так рясны, что некоторые сучья не выдержали тяжести урожая и, несмотря на подпорки, поставленные отцом, надломились, вопреки мнению о том, что яблоня-де не чувствует бремени своих плодов. Нагребая с половиков ведро за ведром, мы с матерью не могли нарадоваться такому обилию «звездочек».

– Семнадцатое, восемнадцатое! – вскрикивал я восторженно, наполняя очередное ведро с верхом.

– Не припомню такого, – качала головой мать и счастливо улыбалась.

Однако, когда вечером мы сообщили отцу столь радостную весть, он нахмурился и вмиг охладил наше ликование, сказав:

– Значит, они скоро погибнут. Деревья всегда перед смертью плодоносят вдвойне. Надо подумать, что посадить на их месте.

Это можно было бы принять за глупое поверье, если бы я не знал, что

отец когда-то заканчивал агротехнические курсы, потом работал садоводом и понимал в этом деле толк. На следующее лето и вправду на старых деревьях с большим запозданием распустились какие-то маленькие, недоразвитые листочки, и редкие пятиугольные ранетки, слишком рано покрасневшие, тоже были необычно мелки, хотя и вкусны по-прежнему. А еще через год деревья вообще не дали ни листьев, ни плодов. И отец спилил их на дрова. Сгорели и погасли мои любимые «звездочки»…

Вместо них отец посадил осенью полукультурки, разлато стелящиеся по земле, но они приживались трудно, неохотно, и настоящего урожая мы от них не дождались. Зато в последние годы выше крыши вымахали тополя, посаженные в садике ближе к крылечку, и теперь, наверное, уже обогнали бы дом, если бы, когда умерла мать, не срубил их отец под корень, так как своим постоянным шумом, похожим на вкрадчивый шепот, они пугали его по ночам.

Был у нас палисад и под окнами дома – самый большой на улице. Впрочем, он и теперь еще есть. Но когда, бывая в Таскине, я вижу эти высоченные дички и черемухи, они мне кажутся совершенно чужими, незнакомыми. А ведь одну из черемух, ту, что ближе к воротам, я посадил когда-то своими руками. Я даже помню, где выкопал её – в устье Останина лога, недалеко от Курчавой березки.

Однажды сосед Ванька Анфисин, по прозвищу Копеечка, парень работящий, молчаливый и бескорыстный (а это обидное прозвище досталось ему за безобидные детские капризы: когда-то ребенком-несмышленышем Ванька имел обыкновение канючить слезно: «Ма-ам, дай копеечку»), пригласил меня в лес за саженцами.

– Пойдем, выкопаем по черемушке да посадим под окнами. Красиво будет и ягода – под рукой.

Я согласился. Это было кстати, отец недавно загородил штакетником огромный, почти до придорожного кювета, палисадник, и в нем пустовала по углам земля. Мы смазали дегтем колеса тележки, чтобы легче была на ходу, –путь предстоял неблизкий, – взяли лопату и двинули вдоль села по направлению к Курчавой березке. Нас ничуть не смутило то, что на дворе уже вовсю хозяйничал май, что лес уже почти распустился, а черемухи по солнцепекам даже набрали цвет.

– Где-нибудь в водяном колке есть еще и голые, – рассудил Ванька, и, поскольку он был старше меня, его рассуждение показалось мне непререкаемо мудрым.

Выйдя за село, мы не утерпели, чтобы не присесть на плюшевой полянке в мелком березняке – до того хорошо было вокруг этим далеким утром: тепло, солнечно, зелено…

Весну майскую недаром сравнивают с человеческой юностью, которая (особенно в воспоминаниях) всегда представляется нам светлой, безоблачной, радостной.

Весна майская, пожалуй, лучшая пора года. Атласная голубизна неба, свежее дыхание оттаявшей земли, первые цветы с полупрозрачными, как детское ухо, лепестками, глянцевитые косыночки едва распустившихся листьев на деревьях.

Это время, когда еще вовсю поют скворцы, не обремененные семейными заботами, беспечно трезвонят, не умолкая, жаворонки, однако уже наполнился оживший лес и другими, летними птицами.

Но самое прекрасное весеннее зрелище – распускающийся, как бы подернутый желтовато-зеленой дымкой лес. У нас в Минусинской котловине листья на деревьях в эту пору много крупнее, чем в центральных районах края, под Красноярском, майская весна к нам приходит раньше и как-то решительнее, веселее. По логам и колкам всюду цветет белым-бела черемуха, заполняя ложбины терпковатым запахом. И если еще случаются свежие утренники, то знающие люди говорят, что это уже не страшно, это просто «на черемуху». И, кажется, вправду есть таинственная, неизъяснимая связь между прохладными белоснежными султанами черемухового цвета и запоздалыми майскими инеями.

Следом после бледных подснежников и лиловых прострелов в лесу в эту пору расцветают пахучие стародубки, проклевываются желтые венчики подернутой пушком мать-и-мачехи, пробиваются на крепких ножках петушки, называемые также в народе ключами весны. Они и впрямь походят на связку золотистых ключиков, и, когда берешь их в руки, невольно ждешь тонкого, хрупкого звона.

Лес ожил. Запестрел цветами. Загомонил птицами. Кукушки еще никто не слышал. Нынче она почему-то не торопится. Если верить примете, это доброе молчание. Закукует кукушка на распустившийся лес – быть урожаю.

Много интересных примет связано у людей с лесом. И это не случайно. Если оглянуться назад, вся жизнь человека была связана с лесом. Поэтому тяга к нему, сегодняшние паломничества по выходным дням за черту города – вполне естественны и объяснимы даже с такой точки зрения. Это своеобразная ностальгия, тоска по жилищу, по «дому» предков, пращуров.

Мы привыкли говорить о покорении природы, неумело вторгаемся в её сложную жизнь и часто при этом напоминаем капризного ребенка, кусающего грудь родной матери. Бывает, что она наказывает нас, и – поделом. Но есть самое безошибочное и самое благородное вторжение в жизнь природы, не только не наказуемое, но и поощряемое её самою – это разведение лесов и садов.

И сажают деревья чаще всего весной, майской весной. В лучшую пору года.
Исследовав Останин лог до самых его вершин, мы так и не смогли выбрать подходящих кустиков черемухи. И не потому, что их не было, а как раз, напротив, потому, что встречалось слишком много – глаза разбегались. Тогда мы развернулись, впряглись в тележку вдвоем и двинули назад, к первым намеченным деревцам – невысоким, коренастым, ветвистым, с полуразвернувшимися галстучками листьев.

– Ничего, приживутся, черемуха приживчива, – сказал на это немногословный Ванька и взял в руки лопату.

Потом я убедился, что он был совершенно прав.

Выкопав кустики вместе с порядочными комьями земли, прочно «сживуленной» корешками травы, мы поставили их на тележку стоймя, точно они были посажены в земляных горшках, и повезли осторожно домой. Решили сразу выйти на большак – без дороги по полю катить тяжело и тряско, да и до тракта, если прямиком, – рукой подать.

– Держи на Курчавую! – скомандовал мне Ванька.

Я шел коренником в оглоблях, а он занимал более ответственное место сзади тележки, подталкивал ее на бугорках и колдобинах, посматривал за деревцами, давал мне ценные указания. Солнце уже поднялось высоко и хорошо пригревало, несмотря на свежий ветерок, усилившийся к полудню. Весь солнцепек косогора был усыпан фиолетовыми и желтыми лютиками-прострелами, которые в наших местах чаще зовут сон-травой. Мы сделали небольшой привал и стали собирать цветы. Ванька, слывший знатоком трав, как и его мать Анфиса, рассказал мне, что это лучшее лекарство от бессонницы, а также от ревматических болей в суставах и что дома у них всегда хранятся пучки сушеной сон-травы вместе с цветами. Я отнесся к его сообщению с недоверием, ибо знал, что многие в селе смотрели на сон-траву просто как на первые весенние цветы и выставляли их на подоконниках

огромными букетами в горшках и крынках.

Следующий привал мы сделали у Курчавой березки. И не потому, что слишком устали от долгого перехода, а потому, что никто из таскинцев не проходил мимо нее без того, чтобы не приблизиться к ней, не полюбоваться ею, не посидеть под её шатром. Я и теперь помню это наше сидение спинами к березе и наш неторопливый душевный разговор.


Спустя годы как-то летом, в июле, привез я в деревню своего городского приятеля. Мне давно хотелось показать ему наши своеобразные края, где уже кончается лесостепь, но еще не началась тайга. В рассказах я не жалел красок, и друг мой засобирался в Таскино еще в январе.

…Мы вышли из автобуса на спуске с Градунцовой горы. Дорогу с обеих сторон обступал плотный березовый лес. В траве вдоль обочин пестрели бесчисленные цветы: лилово-красный иван-чай, ярко-синие метелки живокости, розово-сизые розетки пустырника, белые зонтики борщевика и волчьего пикана. Воздух был влажен, гулок и до густоты напоен запахом разнотравья.

В одних рубахах с закатанными рукавами, мы шли по колее, не успевшей просохнуть после недавнего дождя, и я все более входил в роль экскурсовода.

– Вот это – Градунцово озеро. Оно теперь, правда, высохло, но весной бывает довольно живописным, – говорил я, кивая на заросшую рогозником округлую низину.

– Угу, – отвечал мой друг, рассеянно скользя взглядом по безводному болотцу.

– А это – Святой косогор, – не без торжественности говорил я, показывая на отлогий склон справа от дороги.

– Угу, – отвечал он, мельком взглянув на выгоревший до сероватой желтизны бугор и, шагнув в сторону, срывал цветущий у обочины пучок полевой герани.

– А это – Останин лог, – останавливался я на минуту и взволнованно всматривался в лесную лощину, рассеченную трехколейной дорогой, прежде торной, накатанной телегами, теперь «замуравевшей». А товарищ мой снова откликался на мои восторги неизменным «угу» и лениво жевал стебелек переспелой кислицы.

Конечно, откуда ему было знать, что узенькое болотце действительно было Градунцовым озером, любимым пристанищем уток, за выводками которых мы пристально следили с самой ранней весны, с поры гнездовья? Здесь, в вершине Градунцова озера, мы резали когда-то жухлую осеннюю осоку, чтобы набивать ею тугие «перины». Это были чудесные перины. Они уютно и загадочно шуршали и тонко пахли скошенным лугом.

Откуда ему было знать, что на Святом косогоре, золотом от дружно цветущего донника, я когда-то дневал, сторожа капканы, натыканные по сусличьим норам? Сусликов здесь водилось столько, что маленьких мы лавливали руками, нагоняя их не хуже охотничьей собаки. А потом на этом косогоре мы жали пшеницу. Я «дергал веревочку» – работал копнильщиком на «Коммунаре» у комбайнера Прокопия Жданова, горячего, но удивительно добродушного, беззлобного человека. Если при высоких хлебах, упарившись, я зашивался с соломой, дядя Прокопий, давая свисток, сбавлял обороты и выкрикивал всегда один и тот же лозунг дня: «Шурка! Страна ждет хлеб!». Причем, совершенно серьезно.

Откуда было знать моему товарищу, безнадежному и неисправимому горожанину, что в Останином логу я пас овец, искал по березникам белянки, рвал в колках черемуху? Не ведал он и того, что в Останином логу селились целые колонии дроздов. Аккуратно слепленные корзинки гнезд висели не только в пазухах березовых сучьев, но и стояли совершенно открытыми чуть ли не на каждом пне, почти до половины наполненные серовато-зелеными яйцами.

Наконец, я преподнес ему главный сюрприз – Курчавую березу, уникальное в наших местах произведение природы.

Курчавая береза стояла у развилки дорог, ровно в трех километрах от села, и служила ориентиром, своеобразным верстовым знаком. Но не в этом заключалась ее главная достопримечательность. Береза недаром называлась Курчавой. Её шарообразная крона была так густа, что давала совершенно плотную тень, без просветов. Округлые мелкие листья росли сплошь, как мох, покрывая сучья и корявый бородавчатый ствол до самого комля. Похоже было, что дерево покрыто не листьями, а облеплено роем зеленых мотыльков. Сходство усиливалось при тягучем ветерке, когда эти мотыльки все вразнобой шевелили зелеными крыльями, создавая ровный, приглушенный шорох, какой бывает у большой муравьиной кочки.

Я слышал, что есть на свете сто двадцать видов березы. Читал, что пятьдесят растет на земле России. Однако, листая определители, я не нашел в них нашей, курчавой. Видимо, она пятьдесят первая, а может, и сто двадцать первая: не каменная, не железная, не плакучая, не Медведева, не Эрмана, не даурская, не алтайская, а наша, особенная – таскинская, курчавая.

Недаром всем гостям её у нас показывали как редкость, чудо. Даже, говорят старожилы, что будто приезжал к ней один ученый из столицы, и что теперь в каком-то музее или институте якобы хранится макет и фотография нашей Курчавой березки.

Куда девалось равнодушие моего приятеля!

– Вот это да-а! – с неподдельным восхищением воскликнул он, присвистнув. – Ничего подобного я еще не встречал. Кудрява, как голова негра.

…В последний раз я видел Курчавую в самом жалком состоянии. От круглой короны уникальной березы остались два неправильных полушария.

Говорят, какой-то шофер (хочется верить, не наш, не таскинский, чужой, залетный) забуксовал по осени в трех километрах от села, занес над Курчавой топор, и ветки, облепленные шуршащими мотыльками, полетели в грязь под колеса машины.

Выбрался из грязи. Помогла Курчавая…

«ГОВОРИТ МОСКВА»

Однажды, сентябрьским днем, на уроке русского, накануне большой перемены, когда мы уже, напрягая слух, выжидали звонка, чтобы с первой его трелью сорваться и полететь домой за «шайбочками», «звездочками» и «косорыловками», вдруг послышался далекий приглушенный рокот. Мальчишки стали переглядываться вопрошающе, потому что рокот все нарастал и явно не принадлежал ни трактору, ни единственной полуторке, составлявшей автомобильный парк колхоза, ни «Уралзисам», курсировавшим между Минусинском и Каратузом через наше село. Толька Платонов, сын механика, чуткий на моторный гуд, поднял палец вверх и громко прошептал:

– Аэроплан.

Тогда еще в ходу было это слово.

А рокот усиливался так стремительно, что, казалось, самолет не пролетал над школой, а падал на нее с высоты. Задребезжали рамы. Мы кинулись к окнам, забыв об учительнице, повскакивали на подоконники, и в этот миг огромное зеленое тулово самолета пронеслось над самой крышей и скользнуло в сторону Демидовой горы, к поскотине. Напрасно голосистая «русачка» Анна Ивановна пыталась перекричать обрушившийся с неба шум, напрасно старалась вразумить нас. Не дожидаясь звонка, мы ринулись к двери, протопали испуганным стадом по коридору и понеслись вдоль улицы за самолетом. Его двойные крылья, растопыренные колеса и повиливающий хвост маячили уже над самой поскотиной.

– Садится! – заорал с каким-то паническим восторгом огненно-рыжий Тимка Грач, летевший впереди всех, и погрозил кулаком куда-то в небо.

Мы и сами видели, что самолет приближается к линии окоема, готовый вот-вот коснуться земли, но не верили, что он может сесть за поскотиной на Бызовой пашне. Во-первых, в наших местах вообще никогда не садились самолеты. Во-вторых, нас уже не однажды обманывала эта видимость приземления самолета, когда он приближается к горизонту. Сколько раз, мелькая босыми пятками, чесали мы вот так же вослед самолету, который, казалось, все снижался и снижался, почти касаясь колесами Татарской горы, сколько раз при этом раздавалось ликующее «Садится!», но когда мы, ободрав ноги, достигали вершины, за которую он «задевал» колесами, то всякий раз нас ожидало разочарование: поле за горою было пустынно, а сомолет уже скрылся из виду или же висел стрекозой над следующей – Кочергинской горой и тоже вроде бы снижался над нею, готовый вот-вот приземлиться.

Однако теперь было все иначе. Ни один самолет не пролетал еще так низко над нашей деревней и не опускался так резко сразу за поскотиной, не достигнув черты горизонта. Похоже было, на этот раз он и вправду сядет где-то за околичными воротами.

Когда, тяжело сопя, мы поднялись на Демидову гору, то не поверили своим глазам. Двукрылый зеленый самолет, тяжело переваливаясь, катил по стерне, и было видно, как рывками крутится огромная вертушка пропеллера. Наконец, повернувшись хвостом к поскотине, он остановился, заревел сердито мотором, затрясся всем корпусом и потом стал успокаиваться, затихать, и вот пропеллер, дернувшись в обратную сторону, совсем замер.

Это был обыкновенный ПО-2, «кукурузник», самый маленький среди своих крылатых собратьев, но нам, ребятишкам из глухого таежного села, впервые увидевшим самолет вблизи, он показался невероятно огромным. Даже трудно было представить, что эта приподнятая на колесах зеленая рыбина, толстая и тяжелая, как бревно давильни в колхозной маслобойке, вообще может держаться ни на чем – на воздухе, в пустоте. Позднее мне приходилось подниматься на борт многих гигантских лайнеров – ИЛов и Ту, – но ни один их них уже не потрясал меня своими размерами так, как тот первый «кукурузник» с двумя упругими крыльями и черно-синими лопастями пропеллера, широкими, как плужные отвалы.

Из кабины выпрыгнули на жнивье двое в кожаных куртках и длинноухих, комолых «летчиских» шапках. Огненноголовый Тимка был уже возле них, что-то громко кричал и махал нам руками. Вскоре мы разобрали его слова, но не могли взять в толк, что они значат:

– Симку Пряжникову! Дуйте за Симкой! – горланил Грач.

«Зачем Симку? Причем здесь Симка?» – в недоумении топтались мы перед воротами поскотины, не решаясь шагнуть к самолету. Симка была пояркой (так называли когда-то телятниц), невзрачной бабенкой, которую оставил мужик, вернувшийся с фронта, за то, что она якобы не соблюдала себя. А скорее всего просто за то, что она была некрасива, костлява и длиннолица, как лошадь. Серафима жила бедно, одиноко, с сынишкой Кузькой, по прозвищу Серафимыч, таким же худющим и некрасивым, как она сама. Кузька, который бежал за нами в орде младшеклассников, изменился в лице, когда услышал, что зовут его мать.

– Серафимыч, где мать? Слышишь, требуют? – окружили Кузьку ребятишки.

А Кузька только бледнел все сильнее и молча пятился в сторону, точно его собирались колотить за провинность.

– Ты что, оглох? Я те покажу Кузькину мать! – сострил долговязый Володька Закутилин, взяв Кузьку за шиворот.

– Она до-ома, – пропищал Кузька, хлопая глазами, как затравленный заяц.

– Так чего ты ждешь?

Мне стало жаль Кузьку. Я вызвался сопровождать его до дому. Кузька был моим соседом и приятелем. Они с матерью иногда приходили к нам в баню мыться, потому что своей не имели. Серафима помогала нам осенью убираться с картошкой, а когда моя мать стала все чаще прибаливать, приходила вечерами подоить корову.

Кузькин дом оказался на замке. Мы покрутились в ограде, заглянули в стайку, в огород и, не найдя Серафимы, снова бросились на Бызову пашню. Там уже собралось народу видимо-невидимо. Около самолета стояла возбужденная Серафима с метлой в руках и отгоняла всех, кто пытался приблизиться к машине. Шаль у нее сползла на шею, волосы растрепались, вообще вид она имела воинственный.

Толпа шумела, наступала. Русский глазам не верит – дай пощупаю. Особенно знакомство с самолетом «вприглядку» не устраивало дотошных ребятишек. Уж коли в кои-то веки опустился самолет на нашу землю, то они хотели извлечь из этого события как можно больше. Стоило Серафиме метнуться к мотору, где ребятишки норовили подержаться за пропеллер, как те, кто стоял сзади самолета, начинали ощупывать хвост со звездочками на нем, и Серафиме снова приходилось бросаться с метлою к хвостовой части.

– Не махай шибко, а то взлетишь, как ведьма, на своей метле, – сказал Демид Берестов, почесывая бороду, и все грохнули хохотать.

– Чо ржете? Ведь не телега, ираплан, нарушите чего – и отлетал! – взбеленилась Симка.

Демид постучал длинным удилищем по фюзеляжу (он шел за карасями на Спирино озеро) и сказал:

– Ниче с ём не сделается. Его, небось, на фронте из зениток лупили, и то выдержал. Наш брат, фронтовичок, вишь – звезды нарисованы?

Деланная сердитость мигом сошла с Симкиного лица.

– Да я чо, дядя Демид? Мне не жалко, хоть оближите вы его, но братка ж меня попросил последить, чтоб шибко не лезли.

Оказалось, что это прилетел Симкин двоюродный брат.

В прошлом фронтовой летчик, он работал теперь «на гражданке» в Абакане, в авиаподразделении. Летел куда-то в тайгу, на амыльские прииски,

должно быть, за золотом. Вспомнил дорогой, что в Таскине сестра живет, решил сесть, повидаться. И сел.

Симка шла как раз в свой телятник с новой метлой – и тут самолет над крышами. Она со страху в чей-то чужой двор заскочила – да под навес. А потом глядит – самолет-то вроде садится за поскотиной. И народ уж бежит туда, как на пожар. Подхватилась и Симка. Прибегает, слышит – её зовут. Растерялась Симка: что за притча? Кому она вдруг понадобилась?

«Думаю, Илья чего натворил, да за мной едут», – рассказывала позднее Симка. Илья – это муж, который её оставил.

А потом видит: снял летчик свои длинные до локтей перчатки, сбросил вислоухую комолую шапку и идет к ней, раскрыв объятия:

– Здорово были, сестрица? Не узнаёшь?

Узнала Симка брата, обрадовалась, бросилась ему на шею, заголосила, как полагается. Народ аж замер, наблюдая такую сцену. Это к Симке-то, заброшенной, безродной, бесприютной, у которой ни кола ни двора, на аэроплане по небу брат прибыл! Вот уж действительно – Бог гостя послал! И Симка как оторвалась от груди брата, с гордостью посмотрела на всех: знайте, мол, наших, и на Симкину улицу пришел праздник. Поговорили они с братом, окруженные толпой, и возьми да попроси он напиться.

– Эх, кваску бы хорошего! – вздохнул брат.

Симка промолчала: квасу в её домишке не водилось. И тогда выступила вперед Агафья Гурина, она рядом, под самой Демидовой горой, жила.

– Пойдемьте, ребяты, ко мне. У меня х-хароший квас есть.

Агафья не врала. Квас у нее действительно был лучший по деревне. Это все знали. Для крепости она муки боярышной добавляла в квасники, и такой горлодер получался, что выпьешь – и минуту не дышишь, дух захватывает. Лучше всякого пива. Обидно, конечно, было Симке, что к чужим людям брата угощаться зовут, но перед Агафьиным квасом сдалась.

– Сходи, братишка, напейся таскинского кваску, это получше будет вашего городского, – нашлась она.

И вот летчики ушли пить, а Серафиме было поручено сторожить самолет. Мы с Кузькой подошли к самому крылу, и Кузька на правах хозяина положения разрешил мне потрогать его. Крыло было темно-зеленым, жестким и холодным. От него веяло ветрами дальних странствий. Над какими землями, городами, странами не проплывало оно! И, может, даже вражеская пуля не раз прошивала его твердь, но выстояло крыло, не надломилось, удержало на лету эту темно-зеленую бочку, в которой умещаются целых два человека да еще важный груз в хвостовом отделении.

Вскоре вернулись летчики. Симкин брат, широконосый, скуластый, с играющими желваками, обнял на прощанье Симку, похлопал Кузьку по спине, потом взобрался в кабину, а его товарищ встал у пропеллера и дал рукой знак, чтобы все отошли подальше от самолета. Симкин брат свесился из кабины, еще раз пожал руку Симке, подбежавшей к самолету, помахал всем нам и строгим командирским голосом дал команду к запуску:

– От винта!

Его товарищ стал проворачивать пропеллер за лопасти, потом вдруг рванул его, крикнув:

– Внимание, контакт!

– Есть контакт! – бодро ответил Симкин брат.

Пропеллер сначала рывками, а потом все ровнее и быстрее стал вращаться, нагнетая ветер. Летчик, заводивший самолет, тоже вскочил на крыло и затем сел в кабину позади Симкиного брата. Мотор взревел, самолет задрожал, щетина стерни под напором воздушного потока пригнулась к земле. Кузька забежал было сзади самолета, но его так рвануло ветром, что он едва удержался на ногах, а дядя погрозил ему пальцем в черном кожаном напалке.

Симка схватила Кузьку и влепила затрещину. Но Кузька реветь перед народом не стал, только почесал загривок и, вымученно улыбаясь, шагнул в толпу.

Самолет между тем тронул с места, пошел, побежал по стерне, набирая скорость, потом как-то по-воробьиному подпрыгнул и оторвался от земли. Поднявшись в воздух, он сделал еще круг над поскотиной, над толпой людей, показывая крупные буквы СССР и звездочки на крыльях. Летчики, ставшие маленькими, как куклы, помахали из кабины, и самолет, покачивая крыльями, пошел к горизонту.

Самолет уже скрылся, и гул мотора растаял в воздухе, а мы, ребятня, все еще торчали на Бызовой пашне, глядя вслед небесным гостям. На душе было грустно оттого, что этот новый, яркий, манящий, огромный мир, полный чудес, посетил нас так ненадолго и надо было возвращаться от праздника к будничной действительности, к тихой деревне с пустынными улицами, которую оживляли только свиньи, греющиеся на последнем солнышке, да куры, разгребающие назьмы, к нудным урокам русского и арифметики.

Молча и нехотя тащились мы к школе, растянувшись на полдеревни. Лишь Кузьма был оживлен против обыкновения, торопливо рассказывал, что дядя хотел было прокатить его на самолете, но потом посмотрел на часы, вынув их из карманчика кожаной куртки, и пожалел, что опаздывает. Кузька так расхрабрился, что даже заявил, что, когда он вырастет, то тоже будет летчиком, но никто не слушал его.

А напрасно. Кузька и в самом деле стал летчиком. Правда, я ни разу не видел его с тех пор, как они с матерью продали свою избушку и уехали куда-то на Север – не то в Дудинку, не то в Норильск. В те годы многие таскинцы уезжали на Север. Не знаю, кто первым показал туда путь, но так уж повелось, что если решались покинуть село, то летели непременно на Север, где на первых порах можно было найти пристанище у сородичей или просто у земляков, тоже питающих друг к другу что-то вроде родственных чувств.

Но первый самолет, увиденный мною, был не первой весточкой из большого мира. Прежде чем встретить его посланца, мы сначала услышали далекий голос этого мира.

Когда мы учились классе в пятом, а, может, в шестом, учитель географии Михаил Петрович вдруг попросил однажды на уроке, чтобы подняли руку те, кто слышал радио. К его удивлению, взметнулось всего четыре руки. Конечно, радио говорило уже в райцентре — Каратузе, в ближнем городе Минусинске, но далеко не все таскинские ребятишки бывали там. Многие не выезжали даже за грань наших колхозных угодий.

– Не густо, – покачал головой Михаил Петрович. – А поднимите руку, кто хочет услышать радио?

Теперь вырос над партами целый лес рук.

– Что ж, похвально. Попробуем смастерить радиоприемник сами. Начнем работу завтра, в шесть вечера. Желающих жду в учительской.

Сподручней было бы, конечно, преподавателю физики заинтересоваться «детским техническим творчеством», но физику у нас вела женщина, семейная, хозяйственная, весьма далекая от всякого творчества. А Михаил Петрович был человеком интеллигентным, к тому же бывалым, умелым, сведущим не только в географии. Словом, он был мужчиной.

И вот началось наше «изобретение велосипеда». На первое занятие привалило ребятни полным-полно, со всех «старших» классов – от пятого до седьмого. Притащились даже девчонки. Но когда Михаил Петрович стал пространно говорить о таких скучных вещах, как изоляторы, детекторы, конденсаторы переменной емкости, лица некоторых радиолюбителей приняли сонное выражение. А после того, как он дал первое задание склеить каркас катушки из плотной бумаги размером десять на двенадцать сантиметров и намотать на него длиннющую медную проволоку виточек к виточку, многие энтузиасты стали с надеждой посматривать на дверь.

На следующее занятие явились лишь самые стойкие семеро ребят. Все с готовыми катушками. Михаил Петрович стал придирчиво проверять наши изделия. Моя катушка была забракована первой. Правда, Михаил Петрович похвалил качество бумаги. И точно, она была достаточно жесткой, чтобы служить надежным каркасом. Я стащил у матери выкройку, сделанную из добротного плаката тридцатых годов, на котором была изображена жнейка в конной упряжке и улыбающийся жнец с толстущим снопом в руках. Но у меня не было клея, и выкройку эту я склеил в трубку с помощью вареной картошки. А когда она высохла, кое-где под слоями бумаги обозначились шишки, как после укуса овода.

Но самолюбию моему особенно страдать не пришлось. Следующие пять катушек тоже были отвергнуты с первого взгляда, и только когда Михаил Петрович молча поднял над нашими головами цилиндр, склеенный Гришкой Филимоновым, мы без объяснений поняли, чего ждал от нас учитель. Гришкин каркас был, как по циркулю, круглым, жестким и атласно гладким, даже поблескивал желтоватым лаком. Он был прямо как фабричный, и по нему ровными виточками бежала медная проволока, играя оранжевыми зайчиками.

Зато на следующем занятии Михаил Петрович одобрил мое шасси – деревянную дощечку, на которой монтируется детекторный приемник. Еще бы! Над той доской я крутился целый день в отцовской столярке. Вымерял её рейками, рулетками, линейками, угольниками, циркулями и рейсмусами, пилил станковыми и лучковыми пилками, строгал рубанками и фуговал фуганками такой величины, что под ними этой дощечки вообще не было видно. Но зато шасси получилось на славу – ровное, гладкое, с затейливой текстурой. Даже мать, увидев мои старания, спросила:

– Уж не мне ли кухонную доску ладишь?

Работа наша двигалась довольно споро. Верно, недоставало многих деталей, но, как известно, голь на выдумки хитра. Вместо фарфоровых орешковых изоляторов и роликов для внутренней проводки пошли «стаканчики» с телеграфных столбов. Пусть они были великоваты – не беда. На шесты для антенны я предложил соковье, заготовленное отцом для косовищ и граблевищ. Чтобы заземлить антенну, мы вырыли под окном учительской яму в полтора метра глубиной и закопали в нее старое бездонное ведро. Наушники взяли из танкистского шлема у механизатора Ивана Трифонова, который был на войне танкистом. Кое-какие детали – конденсаторы, тумблеры, магнитный сердечник, провода, клеммы – нашли в высоких шкафах учительской, служившей одновременно и физ– и химкабинетом, точнее складом всевозможных наглядных пособий – от электрофорной машины и макета паровоза до пробирок и склянок с химикатами.

Самое трудное – детектор – Михаил Петрович взял на себя. Никаких там диодов, конечно, в таскинских магазинах не было и быть не могло, и Михаилу Петровичу пришлось, как алхимику, десятки раз сплавлять свинец с серой в самых различных пропорциях, чтобы, наконец, получить сплав, обладающий детекторными свойствами, то есть способностью выделять из принятого сигнала напряжение звуковой частоты, которое «возрождает» в наушниках передачу радиостанции.

И вот пришел день, когда все было готово к приему длинных волн. Над коньком школьной крыши, на двухметровой высоте, золотился струною провод Г-образной антенны, в яме, на полутораметровой глубине, покоилось старое ведро заземления, проводки по «стаканчикам» бежали к окну учительской и через отверстие проникали в нее, чтобы соединиться с приемником, собранным на шасси моей работы.

С некоторой торжественностью, подобающей моменту, Михаил Петрович надел наушники и, заметно волнуясь, стал медленно поворачивать конденсатор переменной емкости. Мы напряженно следили, как то сжимаются, то разжимаются его пластины, точно пальцы, взятые в замок. Вот тонкая бровь Михаила Петровича стала подниматься вверх, сухое, бледноватое лицо как бы посветлело, освещенное улыбкой, он вскинул руку, будто призывая нас к молчанию, хотя мы и без того молчали, как рыбы, прищурился и выдохнул:

– Есть!


Мы невольно потянулись к нему, ошеломленные. Он не спеша снял наушники и один подал Гришке Филимонову, другой – мне. Я тотчас приник к телефонному колесику так, что заломило придавленное ухо, и вдруг уловил, как сквозь слабое потрескивание прорвался далекий, словно откуда-то из-под земли идущий голос: «Говорит Москва!»

– Говорит Москва! – завизжал я от восторга и стал крутить свободной рукой, как мельница.

Гришка показал мне кулак, а Ванька Теплых, схватив за руку, вырвал наушник и оттер меня плечом от приемника.

– Не ври! – закричал он сердито и, приложив наушник, стал как бы ввинчивать его ладонью в свое туговатое ухо, да, видимо, звук был слишком слаб для него.

Но Гришка тоже расслышал, наконец, голос Москвы и тоже восторженно завыл, замотал головой и стал приплясывать перед столом, точно ему щекотали под мышками. Наушники пошли по кругу. Поднялся невообразимый шум. Диктор рассказывал о великих стройках коммунизма, о полезащитных лесополосах, о шагающих экскаваторах… Ребятишки переговаривали каждое его слово, кричали, спорили, когда какую-нибудь фразу трудно было расслышать, и обзывали друг другу тетерями.

А Михаил Петрович отошел в сторону, к толстой круглой печи, обитой черной жестью, и закурил папиросу, хотя прежде не позволял себе этого в присутствии детей. Он ничего не говорил, он только смотрел на нас и

улыбался.

Странно, но это весьма редкое, как я теперь понимаю, совпадение, что первые слова, услышанные мною, были именно слова «говорит Москва», открывающие передачу, – совпадение это скоро повторилось. Осенью я с матерью поехал в Каратуз на базар, продавать картошку. В путь мы отправились еще затемно. И когда довольно ранним утром, при косо бьющем солнце, въезжали в райцентр, вдруг из радиоколокола, висящего на высоком столбе, на тихие улицы упали четкие слова, произнесенные густым мужским голосом:

– Говорит Москва!

С той минуты я еще тверже уверился в том, что для начала, когда бы ни включили радио, всегда должно прозвучать: «Говорит Москва!». А потом уже польются другие слова или песни, или музыка. В моем представлении радиоволны не растекались в эфире с головокружительной скоростью, а как бы витали, кружили в воздухе в форме готовых радиопередач. И стоит их поймать на проводок антенны, как на удочку, волны эти пойдут в таком порядке, что радиопередача будет проиграна с самого начала, то есть со слов «говорит Москва».

Однако эта моя «научная гипотеза» о поведении радиоволн вскоре была отвергнута жизнью. В нашу деревню провели радио. И когда в один прекрасный день первой заиграла «тарелка» у кузнеца Фоки Мамаева, то я был очень удивлен и обескуражен тем, что радиопередача на этот раз началась не только не со слов «говорит Москва», но и вообще не со слов, а с весело, игриво журчащей, точно Тимина речка у истоков, музыки. Потом была объявлена песня «Я на горку шла», и вдруг из «тарелки» так звонко, так лихо запела Русланова, уже знакомая нам по патефонным пластинкам, что стенки «тарелки» задребезжали, а возле дома Фоки стал собираться народ. Еще далеко не ко всем были подведены провода, далеко не у всех куплены репродукторы, и люди с интересом слушали впервые свое деревенское радио. Я тоже стоял в толпе, но меня интересовали не столько песни, сколько загадочный характер радиоволн, изменивших сегодня самим себе и начавших передачу не с начала, а с середины.

Наконец, музыка и песни смолкли. А после небольшого перерыва в тарелке что-то щелкнуло, и женский голос спокойно сказал:

– Говорит Красноярск!

Еще этого не хватало! Теперь я уже не понимал абсолютно ничего: кто говорит, когда говорит, почему говорит… И, наверное, не удивился бы, если услышал: «Говорит Таскино!»…

А ведь я и впрямь вскоре услышал это.

Радио быстро вошло в повседневную жизнь нашего села, перестало быть диковиной. Через каких-нибудь два-три года таскинцы так привыкли к нему, что ничуть не удивились, когда председатель колхоза Геннадий Семенович Головин, выдвинутый на этот пост из учителей, вдруг стал утрами и вечерами обращаться к народу через местное радиовещание. А в воскресные дни он, будучи неплохим музыкантом, даже «закатывал» целые концерты для передовых колхозников.

Но это свойское отношение к радио отнюдь не вредило его авторитету. Люди по-прежнему доверительно и уважительно относились к радиоголосам и прежде всего, конечно, к дикторскому голосу, знакомому, привычному, ставшему как бы другом семьи. Помнится, мать по утрам частенько вступала в разговор с диктором. Стоило ему сказать: «Доброе утро, товарищи!» – как мать насмешливо восклицала:

– Эт, проснулся, голубчик! «Доброе утро» ему. Уже коров давно прогнали, народ на покос уехал, а он – «доброе утро». По-городскому спишь, милок. Наш народ раненько просыпается…

А когда я потом, работая корреспондентом Красноярского радио, приезжал домой, то наш деревенский грамотей и философ Максим Носков, встречая меня, непременно спрашивал с почтительностью, но и не без намерения блеснуть своей осведомленностью:

– С Колесниковым работаешь? – он имел в виду популярного тогда диктора краевого радиовещания. – Так, так… Слушаем, слушаем… Скажи ему от меня, пусть передаст музыкальный привет нашим труженикам полей и ферм.



1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница