Александр Щербаков свет всю ночь




страница8/13
Дата11.07.2016
Размер2.03 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

Если же чурка была особенно толстой, я поднимал ее одним концом на плечо и, придерживая ладонями, ждал Клима. Он подбегал с другого конца, и мы несли чешуйчато-корявый у основания сутунок вдвоем, шли, не сговариваясь, в ногу и в кузов забрасывали с непостижимой согласованностью, будто всю жизнь только тем и занимались, что грузили вместе дрова.

Кажется, никогда ни до, ни после того мне не случалось испытывать такой свободы, бодрости, такой «мышечной радости», такого физического ощущения счастья жизни, силы и молодого здоровья, как в то сырое августовское утро.

Уже взошло за косогором и стало пригревать солнце, когда мы возвращались домой. Туманы рассеивались. Листва на деревьях сверкала росой. Колосья стояли недвижно, выжидательно. В густых черемуховых колках трещали дрозды.

Разгружать дома дрова было проще простого. Мы раскрыли борта грузовика и скатили березовые звонкие чурки под навес к хлеву, рядом с рогатой козлиной и тем самым чурбаном, поставленным на попа, на котором рубили осенних петухов.

Мать к нашему приезду приготовила завтрак на славу – хозяйка умеет угостить старательного работника. На столе грудились в эмалированной чашке малосольные огурчики, пахнущие чесноком и укропом; белел обильно залитый сметаной салат из свежих огурцов, помидоров и лука; поблескивали на плоской тарелке молодые грузди вверх пологими воронками; парила, как весеннее поле, отваренная рассыпчатая картошка; посередине стола в одной сковородке в почетном окружении холодных закусок дымился вскрытый рыбник из черных озерных карасей, в другой – пощелкивала с жару и дыбилась шапкой янтарная яичница.

Мы сели за стол. Отец достал поллитровку «ерофеича» – водки, настоянной на многочисленных травах по собственному рецепту, и налил всем по стакану с краями. Из вежливости предложил и матери, хотя знал заранее, что она откажется.

– Ну! Чтоб дрова были колкими!– сказал отец, бережно поднимая свою граненую чашу.

– И жаркими!– добавила мать, она как раз подгребала клюкой в русской печи последние уголья к загнетке, готовясь ставить на под большие круглые булки.

Мы подняли стаканы, осторожно соединили их, полные «с горкой», и разом, не отрываясь, выпили. От «ерофеича» пахло мятой, шалфеем, полынью…

– Как сено! – крякнул Клим, и сам рассмеялся удачному сравнению.

Заработали, застучали, зазвякали вилки о тарелки и чашки. Я, боясь дыхнуть после принятой дозы, поддел круглый, твердый, точно хрящик, мокрый груздь с аккуратно подрезанным корешком, круто загнутыми краями и целиком положил его в рот. Он еще не успел набрякнуть соком, просолиться окончательно, но тем крепче был его грибной осенний дух, тем вкуснее похрустывала на зубах его тугая шляпка.

Было странно, что горячая волна «ерофеича» ударила прежде не в голову, а пошла жарко по ногам, зажгла подошвы, потом растеклась по спине и рукам, приятно ноющим от усталости и, наконец, блаженно затуманив голову, как бы отдалила и приглушила звуки, голоса, которые слышались теперь словно сквозь воду. На душе стало тепло, спокойно. Пробудился поистине волчий аппетит.

После завтрака я ушел досыпать в прохладные сени на широкий деревянный диван, застланный старыми фуфайками, шубами, задремал разом, едва коснулся постели, и встал в полдень, чувствуя в теле упругость, в душе – радостную бодрость.


БЕЛЫЙ ПИМ


Солому, главный и почти единственный зимний корм домашнего скота (накосить сена «для себя» в те годы не всегда удавалось), мы держали в сеннике, пригороженном жердями к огородному дощатому заплоту. Это было очень удобно. Коровы и овцы зимой дневали в огороде, в небольших загончиках, и чтобы задать им корму, нужно было просто перебросить через заплот два-три навильника соломы.

– Корове корму дал? – то и дело спрашивала мать меня или отца, ибо считалось мужской работой.

Когда отец бывал в добром расположении духа, он обязательно отвечал «складными» словами: «Корму дал, да ить, поди, пора доить?» Это были слова из одной расхожей крестьянской присказки.

С овцами, впрочем, дело обстояло иначе. Им корм не бросали вслепую через заплот, а носили аккуратно кругом, через огородные ворота. И когда я однажды попробовал сократить путь и метнул из сенника навильник так, чтобы он сам долетел до овечьего пригона, мать тут же отхлестала меня половой тряпкой, которая оказалась у нее под руками в эту минуту. Очень обидно мне стало за скорую расправу, тем более, что я не знал еще, в чем, собственно, состоит моя вина.

Но, как оказалось, я действительно поступил крайне не разумно: одним махом шерсть на овцах испортил.

Мякина из соломы, брошенной мною через забор, попала на овечьи шубы, а весной, когда овец стригли, мать показала мне остье, шелуху, колючки, которые туго свалялись с шерстью и образовали шишки. Мало, что их с трудом вытеребливать пришлось, так еще сколько шерсти пропало при этом. А она в нашем доме ценилась особо, потому что отец был пимокатом; редко кто из сельских мастеров мог соперничать с ним в этом ремесле.

Мороз стоял будь здоров какой! Жгучий. Пронзительный. С колючим хиузком. «Со звоном», как говорили у нас в Таскине. А говорили так потому, что лишь при изрядном морозе, когда все звуки обострялись, доносился до села звон пилы-циркулярки, работавшей в логу у молочной фермы. В оттепели же ни слуху, ни духу от нее не было, хотя циркулярка не менее сердито вгрызалась серебристыми зубьями в березовые кряжи, распиливаемые на дрова.

Да, морозец был знатный. Белесые дымы из труб сверлили небо. И снег резко взвизгивал под моими новыми катанками, когда я ни свет ни заря бочком трусил в школу.

Школа была уже открыта, но еще совершенно пуста. Я это понял сразу, как только, обработав голичком белые катанки, шагнул в коридор. Дверной скрип гулко отдался в пустоте школы, и я, признаться, почувствовал разочарование. Но когда открыл шестой «б», навстречу мне поднялась с тряпкой в руках уборщица тетя Саня.

– Раненько что-то, Ларионыч. Еще и петухи не пропели.

– Да это… по истории подучить надо, спросят, – нашелся я, деловито направляясь к своей парте.

– Ну-ну,– подмигнула тетя Саня.– А пимы-то у тебя, парень, загляденье! Ловко сработаны. Отец, небось, катал?

– Вообще-то сам,– сказал я гордо, но на последнем слове почувствовал в горле некоторое стеснение.

– Неужели?– удивилась тетя Саня, и даже тряпка выпала у нее из рук, повиснув на дужке ведра. – Маста-ак, парень! Видать в отца пошел.

– Ну, не совсем уж сам,– сказал я тихо и отвернулся к окну, потому что кровь прилила к моему лицу, как это бывает в тепле после жгучего мороза. – С отцом стирали. Но я и сам две сложки дал. И на рубцах обработал, и палил, и пемзой чистил …

Было заметно, что все эти пимокатные слова произношу я с особым шиком и удовольствием.

– Понятное дело, – пропела тетя Саня не без лукавства.– Гляди, и мне чесанки скатаешь к будущей зиме.

А когда домыла последние половицы, на минуту остановилась в дверях и серьезно добавила:

– Учись, Шурка. Ремесло за плечами не носить. С ём не пропадешь. Попомни мое слово.

Оставшись один, я прошелся по классу туда-сюда. Новые валенки, еще не растоптанные, немного жали в пальцах и в подъеме, но все равно приятны были на ноге своей податливой упругостью и гладкой белизной.

Хлопнула дверь. Кто-то пробежал, стуча стылыми катанками по коридору. Я быстро вернулся за парту и открыл учебник истории вверх ногами. Так и просидел до самого звонка. Но все равно моя обнова стала известной в классе. На первой же перемене. Вернее – даже еще на уроке. Как только соседка по парте, черная и шумная, как галка, Римка Юркина, которая жила рядом со школой и поэтому неизменно опаздывала на занятия, нырнув в дверях под руку учителя, плюхнулась на сиденье вместе с пузатой сумкой, она тотчас, еще не отдышавшись, громко заметила:

– А пимы-то! А пимы-то! Фабричные, столичные, на лебяжьем пуху! Или – мэде ин Таскино?

Я порывался заткнуть Римкин рот историей, но слово, как известно, не воробей, вылетит – не поймаешь.

На перемене меня вытащили на круг, поставили перед доской, чтобы лучше разглядеть обнову. Катанки домашней работы отнюдь не были редкостью в нашем селе, но чесанки все же имел далеко не каждый, к тому ж – белые, как у районных начальников.

Мне бы молча пережить эту малоприятную процедуру, когда твои товарищи хлопают тебя по ногам и по шее, как цыгане, покупающие лошадь, да при этом похваливают с наигранной, неумеренной восторженностью, но я возьми да ляпни с вызовом:


  • Еще бы! Сам катал…

Только сказал я это, как в круг не успевших опомниться от шока пацанов вломился долговязый Володька Закутилин, проворный на язык, и протянул мне свою костлявую, но гибкую, как щупальца, руку:

  • Поздравляю тебя, Белый Пим Чертово Ухо!

Естественно, хохот и грохот потрясли шестой «б». От дальнейших измывательств меня спас только звонок на урок. Следующей перемены ждал я с тягостным чувством, предполагая еще более тяжкие пытки на кругу, однако, к моему изумлению, ничего такого не произошло, если не считать частушки, которую сочинил за урок Володька Закутилин:

Меня тятька насмешил,

Сапоги с карманом сшил,

Белы катанки скатал,

Чтобы я приметней стал.

Но она успеха не имела. Да и в самом деле, причем тут сапоги с карманом? Нелепо, глупо. А кто смеется над глупостью, кроме глупца? Более того, я заметил очевидную перемену в тоне насмешек, в них теперь не было яду, а напротив – сквозило что-то от приятельской, как говорится, белой зависти. И я совсем успокоился, когда мой дружок Ванька Уваров, улучив минуту, доверительно спросил:



  • А правда – сам?

– Ну, не все, конечно, сам. Застил не мой, материн. Первую сложку отец дал. Помог на колодку посадить, – ответил я не менее доверительно и невольно отметил, как загорелись у Ваньки глаза при таинственных пимокатных словах.

  • Возьми посмотреть в другой раз, а?– сказал он.

  • Чего посмотреть?

  • Ну, как ты валяешь, и вообще всякий там инструмент.

– Что ж, это можно. Давай хоть сегодня . Правда, валять мне нечего, но инструмент покажу.

– Идет,– сказал Ванька и с почтением пожал руку, скатавшую белые пимы.

Давно замечено, что у каждого села свое неповторимое лицо, свой норов, свой характер, а еще я бы добавил – почти у каждого свое любимое ремесло. Как приходит это ремесло и почему именно в это, а не в соседнее село, сказать трудно. Корни подобных традиций теряются в глубине веков. По всей вероятности, родоначальником целой плеяды таскинских мастеров, или, как у нас чаще говорят, мастаков, был когда-то живший в деревне особенно даровитый умелец, который не только прославился сам, принес славу односельчанам, но и завещал им свое мастерство, сноровку, разные хитрые секреты. И передавались эти секреты от отцов к детям, от дедов к внукам, и упрочивалась годами за селом слава тем или иным мастерством, ремеслом, промыслом.

Вот, положим, у нас в Таскине рядовую кадку под капусту да под огурцы могли сделать и сами, но чтобы заказать водянку (то есть кадку, в которой питьевую воду держат) – настоящую, плотную, чистой работы, с резной крышкой и затейливыми ушами, – нужно было ехать в Верхний Кужебар, под тайгу, или в райцентр Каратуз. Особенно знаменит был каратузский мастер дед Козлов. Он, правда, запивал частенько и тогда метался по улицам с кадушкой на плече в поисках покупателя. Со встречными односельчанами чудаковатый старик разговаривал только стихами, рифмуя их смежно, и при этом чисто по-козлиному тряс жидкой бородой. Когда же наступала пора трезвости, старик переходил на прозу, набрасывался яростно на работу и кадки мастерил преотличные. Недаром, если в районе критиковали местпром за нерасторопность, то корили нерадивых примером деда Козлова, который почти один «покрывал потребности» района в бочкотаре.

Или взять мукомольное дело. На обычный хлеб насущный зерно у нас мололи дома, на колхозной вальцовке, и не обижались хозяйки – караваи выходили куда с добром. Но все же, чтобы смолоть муки к празднику, поровнее да помельче, чтобы как пух была она, а не стояла в сельнице, чтобы шаньги из нее выходили пышные, лакированные сушки – словно сахарные, а хрустящий хворост во рту бы таял, смолоть вот такой муки все норовили в Худоногове, на водяной мельнице. И дело было вовсе не в жерновах, а в тамошнем мельнике, который славился на всю округу.

Но уж если кому нужно было скатать сибирские катанки, да такие, чтоб ноге тепло в них было, как на печке, мягко, как в гнездышке, и чтобы век износу им не было, – тут уж все тянулись к нам, в Таскино. Не знаю, кто был первым, так сказать, патриархом таскинской пимокатной общины, основателем таскинской катальной школы, но только всему району и поныне известно, что живут в Таскине наилучшие пимокаты.

А у нас и вправду, что ни дом – то катальщик. Взять хотя бы наш край села, который называют Саратовским (видимо, переселенцы из Саратовской области здесь первыми обосновались). Начнем подряд: Сергей Калачов катает, Александр Борисов катает, Викул Тютюкин катает, Николай Филимонов, Евстигней Закутилин, Царствие им Небесное, катали, Прохор Филимонов катает, Семен Гужавин катает, отец мой – тоже катал… Конечное дело, не все одинаковые мастаки, один лучше валенки сработает, другой – похуже, но уметь все умеют. И уж для своей-то семьи всегда сами зимний обуток спроворят, не пойдут чужому дяде кланяться.

Впрочем, хороший пимокат смастерит не только обуток. Он может из бросовой шерсти и войлочек скатать, и потничок под седло, и стельку на подшивку старых валенок, и домашние шлепанцы, и даже… шляпу. Да, и шляпу. Когда-то мой школьный приятель, Володька Закутилин, нашивал шляпу, которую смастерил ему отец-пимокат, ныне покойный дядя Макар, огромный седобородый старик, про которого, когда он шел по улице, таскинцы между собой говорили: «Вон Макар куда-то зайца в зубах понес» – так бела и длинна была его старообрядческая борода. Ту Володькину шляпу теперь никто бы не надел, наверное, даже на маскарад, но в скудные послевоенные годы она казалась вполне сносной и даже модной. Володька Закутилин выглядел в ней довольно эффектно, особенно когда играл в инсценированной крыловской басне того путешественника, который на вопрос: «А видел ли слона?» – с ленивой небрежностью отвечает: «Нет, братец, виноват, слона-то я и не приметил».

…Ванька Уваров примчался в тот же день, когда я еще сидел за обедом. Отец был дома, отдыхал, вытянувшись на лежанке, шуршал районной газетой. У Ваньки отца не было, он не вернулся с фронта, и Ванька, выросший с матерью, робел перед отцами своих друзей, все они казались ему чересчур строгими и надутыми. Вот и теперь он робко присел на краешек лавки у порога и вопросительно уставился на меня: мол, вовремя ли пришел, коли отец дома. Я понял его взгляд и, чтобы рассеять все страхи и опасения, нарочно громко и непринужденно сказал:

– Тять, вон Ванька пимокатным делом интересуется. Можно посмотреть твой инструмент?

Отец, отбросив газету, сел на лежанке, почесал затылок и добросердечно подмигнул Ваньке Уварову:

– Похвально, Иван. Знаешь, как мой отец, а Шуркин дед Григорий говаривал? «Не умеем, пока не беремся». Понял? Браться надо. Ремесло карман не тянет. Вон Шурка уж кой-чего кумекает в нашем деле.



  • Ты ему бы, тять, о шерстях рассказал.

– Это другое… Но и о шерстях, конечно, знать надо. Тут, брат, целая наука. Какие бывают шерсти?

Вопрос этот отец поставил, собственно, самому себе, для начала рассказа, а Ванька с испугу подумал, что обращаются к нему. Он зарделся в растерянности, однако быстро собрался с мыслями и стал перечислять:

– Овечья, коровья, собачья, иманья …

– И мамонтовая, – закончил отец и расхохотался. – Это Шурка как-то читал, что один геолог нашел на Севере мамонта в шкуре и из его шерсти свитру связал. Но я говорю только про овечью шерсть.



  • Вы же спросили про шерсти? – смутился Ванька.

– Точно. Тут такое дело. Шерсть-то одна, овечья, но все же шерсть шерсти рознь. Не всякая пойдет для добротного катанка. А лучше всего годится летнина – шерсть, снятая с овцы в конце лета. Она мягкая, пропитана жирком и потом и хорошо сваливается, скатывается в войлок. Ее сразу определишь по острому «овечьему» запаху. И на ощупь она, как бы сказать, вязкая, липкая, не то что суховатая жесткая зимнина, которую состригают в конце зимы. Ну, а бывалый пимокат отличит зимнину от летнины и просто на глаз. В летнине – всегда комочки репейника, вилочки череды, другие летние липучки. А в зимнине – тут сенная труха, мякина, ухвостье. Пухлая зимнина не скатывается в пласт, сколько ни потей. Но она на другой службе хороша – из нее делают пряжу на варежки, шарфы, носки, а раньше пряли и на домотканое сукно. У нас его шабуром звали. Вот я, к примеру, вырос в шабуре, женился в шабуре: и пальтишонко у меня было шабурное, и штаны, и даже тулья шапки из шабура. Ничего был материал, ноский, но только колючий больно, собака.

Ванька даже шею вытянул, слушая отца, и все удивлялся, что он, оказывается, совсем не строгий и угрюмый, как со стороны, а очень даже разговорчивый мужик.

– Есть и другие сорта шерсти,– продолжал отец.– Примерно, поярок – первая стрижка с молодой овцы, или еще клочья – линька, собранная ранним летом, после небольшого отрастания шубы. Эти шерсти тоже несподручны в пимокатном деле, но другой раз и их берут как добавки к хорошей.

Отец поднялся с лежанки, достал с печки катанки, большие, гладкие, с острыми носами и с заворотами в ладонь. Позевывая, начал обуваться. А когда обулся, постучал пятками валенок об пол и сказал:



  • В моих «вездеходах» пять с половиной фунтов. Слыхал про фунт?

  • Мы проходили,– кивнул Ванька.– Это четыреста грамм.

– Около того. Шерсть мы по старинке весим фунтами и на коромысловых веслах. И гири дедовские – такие фунтики с дужками. Так привычнее. На фунт легче равняться, тут уже все до нас определено. Положим, на тонкие выходные валенки, чесанки, идет всего около двух фунтов, но зато самой отборной длинноволосой летнины. Притом, раньше брали обычную белую. Белый чесанок и сам по себе красив, и его при желании в любой цвет покрасить можно. На обычные же валенки шерсти поболе надо – на женские два-три фунта, на мужские четыре-пять. Но если нужны особенно теплые пимы, в тайгу, в дорогу, на крещенский мороз, то в них вгоняют и шесть, и семь, и даже восемь фунтов! Как-то Иван Китов, покойник чудак был, девятифунтовые себе на лесозаготовки свалял. Но теперь уж таких не делают. Теперь в обозы никто не ходит. В тайге на машинах работают. Да и обуток такой, хоть и теплый, а неловкий, тяжел на ноге.

Отец поднялся с лавки, прошел по избе на негнущихся ногах, показывая, как может быть неловок многофунтовый валенок, и потом стал надевать полушубок. Ванька из-за спины отца скорчил гримасу, по которой я должен был понять, что теперь самое подходящее время напомнить об инструменте. Но отец будто подслушал наши немые переговоры.



  • Заходите в катальню, увидите там, что к чему,– сказал он.

Едва отец вышел, Ванька стал торопить меня. Ему казалось, что отец может забыть о своем обещании. Ванька никогда не бывал в пимокатке. Пацанов там не очень-то жаловали: «Чего шляетесь, избу студите?». Но не всех, понятное дело. Я был в пимокатной мастерской своим человеком, потому что отец уже несколько лет (вернее зим) там работал, и мне случалось к нему забегать по разным делам. Кроме того, мастера знали меня уже как «начинающего» пимоката и потому заговаривали со мной как с младшим братом по цеху, который пусть еще далек от совершенства, но уже может поддержать профессиональный разговор, поскольку посвящен в тайны и каверзы пимокатного ремесла. Правда, свои новые катанки я катал не в колхозной мастерской, а на домашнем верстаке, устроенном в бане.

– Может, лучше я свой инструмент покажу? – спросил я Ваньку.

– Потом, потом. Сперва давай в катальню. Ведь отец же сказал! Ты что, уже дрейфишь, да?– нажал на меня Ванька, использовав хитрый маневр. Естественно, я не «дрейфил».

К пимокатной мастерской, или попросту – катальне, как зовут ее в селе, мы бежали с Ванькой проворной рысью. Хоть и вовсю сияло полуденное солнце, мороз был по-прежнему крут, а не сильный, но жесткий, как наждак, ветер, который у нас называют хиусом, вроде даже стал еще свирепей, чем утром. Ванька, семенивший сбоку, хотел было о чем-то спросить меня, но едва раскрыл рот, как захлебнулся жгуче-холодной волной и закрутил по лицу варежкой. Я бежал, прижав подбородок к плечу и выпуская из ноздрей фонтаны пара, как разгоряченная лошадь.

Старая, обшитая коричневатым тесом катальня, стояла на ослепительно-белом пригорке, закуржавелыми окнами к солнцу, и над крышей ее кудрявился и кренился тугой дымовой столб.

Чуть перескочили мы высокий порог катальни – сразу невольно замерли на месте. Во-первых, после яркого, как электросварка, зимнего солнца катальня показалась нам темнее могилы, а во-вторых, в нос шибко ударил влажный и вонючий пимокатный дух. Я толкнул Ваньку в живот, чтобы вернуть его к жизни, и первым уверенно шагнул в густые сумерки, увлекая за собой Ваньку. Из мглы красновато светилось округлое поддувало печи. Слышно было, как постреливают дрова.

Вскоре обозначились фигуры пимокатов, склонившихся над верстаком, затем сами верстаки вдоль стен, закопченных, насквозь пропитанных сыростью. В углу над печью – огромный чан. В нем клокотала вода под шапкой густого пара. С печью соединялся патрубком громоздкий жестяной куб с помятой и выщербленной дверцей – сушилка.

– О-о, пимокаты прибыли! – воскликнул отец поощрительным тоном, и все мастера тотчас повернулись на его голос – Степан Гужин, Прохор Филимонов, Викул Тютюкин…

– Пополнение? Давай, давай, а то верстаки пустуют,– горласто закричал из дальнего угла длинный и сутулый Прохор.

– Теперь их не больно заставишь работать вальком, все больше к бумажке, к ручке тянутся, в начальство норовят,– усмехнулся бородатый Викул.

– Да еще в музыканты,– поддержал Прохор.– Вон у меня племянник с техникума приедет, по хозяйству палец о палец не ударит, чуть проснется – сейчас за гитару. Да хоть бы играл подходяво, а то лупит с плеча по струнам «трень-брень, трень-брень», будто шерсть на лучке бьет, и визжит, как под ножом: «Шинель мне перешила тетя Лена…»

– Не, у меня дочери помощницы. Таких, брат, пирогов другой раз нагнут, кренделей разных – куды там моей старухе!– сказал пухлолицый Степан Гужин, известный в селе тем, что при всяком удобном и неудобном случае спешил похвалиться своими дочерьми. На его слова никто не обратил внимания, ибо все уже заранее знали, что он скажет непременно о дочерях и что именно он скажет.

– Подходи ближе, – махнул отец. – Раз пришли, начнем урок по пимокатному делу.

Я встал с ним рядом, а Ванька робко пристроился в торце верстака, где горкой лежали граненые железные стержни, похожие на напильники, и гладкие палки, вроде коротеньких бит для игры в городки. В катальне теперь стало совсем светло – солнце ударило прямо в закуржавелые окна.

– К нам поступает от застильщиков вот такой застил, – отец развернул большущий пухлый валенок, который в пору был бы разве слону.– Мы скручиваем его вот эдаким макаром, перевязываем бечевкой и опускаем в чан с горячей водой. Чан перед вами. Он у нас тут, как домна, всегда под огнем. А потом – смотрите …

Отец вытащил из чана застил и, налегая всем телом, стал мять его и прикатывать. Это больше походило не на стирку, а скорее на то, как мнут и прокатывают тесто для пельменей.

– Затем его снова мочим в чану и снова бросаем на верстак, вон как сейчас дядя Викул делает.

Мы с Ванькой взглянули на верстак и увидели, что Викул Тютюкин действительно бросил на доски темный комок, который тотчас развернулся и задымил паром, точно зимний новорожденный ягненок.

Волоокий Викул кашлянул в кулак и добавил к объяснению отца:

– Только теперь обрабатываем не голыми руками, а прутом, – он показал Ваньке четырехгранный железный стержень, тонкий по концам, потом положил его на застил и ловко стал катать ладонями, как скалку.

Отец немного подождал, не скажет ли еще чего старый мастер, но немногословный Викул уже будто и забыл про нас. Он так усердно ездил прутом по застилу, что тот выгибался под его руками рыбиной, выброшенной на берег.

– После стирки прутом вставляем внутрь валенка вот такую палку, пимокаты зовут ее балка, в носок тоже проталкиваем маленький каточек, называемый катарулькой, и начинаем катать вот этим рубчатым вальком. Валек сменяется прутом, прут – вальком. И так – до нужной посадки заготовки, когда она уже начинает походить на валенок. Вот как этот.

Отец положил перед нами пару мокрых валенок, плоских, будто вынутых из-под пресса.

– А как узнать, что валенок готов?– спросил я.

Мне, конечно, был известен этот секрет, но хотелось, чтобы отец еще раз пояснил – для Ваньки.

– Обычно пимокат определяет, ладно ли простиран валенок, просто на ощупь. Вот пощупайте. Если он стал плотным и жестким, как говорится, заремнел, значит, готов.

Ванька потрогал теплое, мокрое голенище, почувствовал, что оно в самом деле «заремнело», и подмигнул мне удовлетворенно.

– Теперь самое трудное – валенок надо посадить на колодку. Дело ответственное. Принеси-ка, Шурка, из сушилки катанок с колодкой, – сказал отец.

Я откинул заложку мятой жестяной дверцы, сунул руку в темное нутро куба и вытащил настоящий катанок, только он был лохматым и из его голенища торчал, как протез, деревянный обрубок. Я подал катанок Ваньке, и тот чуть не выронил его от неожиданности – столь тяжел был влажный и «небритый» пим. Отец подхватил валенок, поставил на пятку, покрутил туда-сюда.

– Дело, говорю, ответственное. Требует не только сноровки, но и тяма, толку то есть. Не тямлишь – лучше не берись за насадку. Всю прежнюю работу на нет сведешь. Фасон во многом зависит от колодки. А хорошую колодку не всегда достанешь, за ней, брат, погоня. Бывает, что и в очереди стоишь: отбросишь простиранный готовый застил и ждешь, когда получше колодка освободится. А добрую колодку можно узнать сразу. Она обычно самая темная, самая старая на вид, подбитая гвоздиками, подвязанная тряпочками. Небось, самую интересную книжку тоже сразу видно в вашей библиотеке …

– Тя-ать, о мастерах по колодкам, – взмолился я.

– Ну, мастер, чтоб сделать добрую колодку, встречается теперь редко. Да и раньше они табунами не ходили. Мастер, он всегда редок. Тут должен быть талант, нюх особый. Не зря пимокаты хорошего колодочника почитают и говорят о нем всегда уважительно. Вот у нас в Таскине, к примеру, до сих пор охотятся за петуховскими колодками. Мало их уж осталось, единицы сохранились у старых катальщиков. Откуда слово такое – «петуховская колодка»? А это жил когда-то в Каратузе, когда еще Каратуз, форпост казачий, и райцентром не был, мастер Петухов, который мог из березовой болванки выточить колодку без единого изъяна. Как говорится, по всем требованиям науки. А ведь никаких чертежей у него не было. Ничего – кроме чутья! Поняли? Петухов давно помер, а колодки его живы.

Однако и колодка еще далеко не все. Плохой катальщик, дай ему хоть распетуховскую колодку, фасонистого валенка не сделает. На колодку валенок еще надо как следует насадить. А тут уж дело полняком зависит от твоего умения и вкуса. Настоящий мастер не будет стараться ради одной красоты да аккуратности, он учтет и особенности ноги своего заказчика, подвернет, где нужно, тряпочку, поднимет или опустит взъем, согласует голенища – пошире-поуже, пониже-повыше. На молодую ногу простирает валенок пожестче, а на старую – сделает помягче. Для парня обязательно даст завороты, хотя бы самые простые – вниз. А бывает заворот и двойной, и даже тройной: широко вниз, потом поуже вверх и еще раз вниз. Теперь уж не стало таких, не вижу. Мода – дело переменчивое. А в деревне она еще и своя, местная. Я, к примеру, когда был молодой, нашивал и с тройным заворотом, у нас это называлось «чертово ухо».

– Теперь валенок идет на рубцы, - подсказал я.

– Точно. Насаженный на колодку валенок последнюю шлифовку

проходит на рубцах. Вот видишь: как стиральная доска из дерева? – обратился отец к Ваньке. – Это и есть рубцы. Они делаются из лиственницы, чтобы сырости не боялись.

Ну, теперь катанок осталось как следует просушить, для этого служит вон та специальная камера – сушилка. Дома лучшая сушилка – русская печь. Заложишь валенки с вечера, когда уже чугуны вынуты, но угли еще в загнетке не совсем остыли, и к утру – готово дело. На одну-две пары катанок тепла вполне достаточно.

Потом высушенный валенок палят на огне, прижигая ему ворс, как поросенку, потом обрабатывают пемзой, пока поверхность не станет ровной.

– Видел пензу? – спросил я Ваньку.

Ванька отрицательно замотал головой.

– Не пензу, а пемзу, – поправил отец и достал с полочки, прибитой над

верстаком, серый ноздреватый камешек, похожий на застывшую грязную пену, передал его Ваньке, и Ванька, как я и ожидал, с удивлением обнаружил, что камень этот невероятно легок.

– Пемза – вулканическая порода, – почти торжественно сказал отец. – В

нашем Таскине вулканов нет, потому добыть хорошую пемзу не так-то просто. Тут в цене даже и отирушек величиной в полтинник. Ну, а когда вовсе нет пемзы, обходимся простым обломком прокаленного кирпича. Однако кирпич уже, конечно, далеко не то…

Теперь осталось валенки подкрасить; если черные — сажей, размешанной в керосине, если белые – мелом или мучной пылью, освободить от колодок, подложить в проемы под пятки по клочку шерсти или ваты, и они готовы. Обувайся – и можешь идти без горя хоть в тайгу на охоту, хоть в клуб на танцы, сибирский пим тебя нигде не подведет. Ну, а теперь, Шурка, дуй за новым застилом к матери, заодно и Ванюшке застильню покажешь.

Через дорогу, окна в окна с катальней, – застильня. Приземистый дом с двухскатной крышей. От солнца. И потому с темными хмурыми окнами.

Первое, что поразило Ваньку, когда он следом за мной проскользнул в застильню и сквозь морозный пар оглядел длинную, с низким потолком комнату, была широкая машина с круглым барабаном, по которому параллельно бежали валики. То есть валики никуда не бежали, а лишь крутились, поблескивая металлическим ворсом, и по ним пеленой текла шерсть. На разных по толщине валиках и ворс был разный, то крупный и жесткий, как ежиные иголки, то мелкий и искристый, как соболиный бархатец. К подножию машины шерсть, отбиваемая от крайнего вала прыгающей щеткой, ниспадала воздушной пенообразной массой.

Две женщины, налегая на рукоятку привода, с усилием крутили эту машину.

– Шерстобитка, – кивнул я с подобающей пимокату небрежностью в сторону шуршащего, пощелкивающего валиками и стучащего отбивной щеткой агрегата.

Но Ванька и без того чувствовал, что я здесь тоже давно свой человек. Женщины, которые работали за одним сплошным, от стены до стены, верстаком, напоминающим нары, приветствовали меня одобрительными возгласами. А пискливая тетка Домна, когда мы проходили мимо нее, даже хлопнула меня по плечу:



  • Наш пимокат пришел. Выдать ему лучший застил!

Я приблизился к матери и стал шептать ей на ухо, чтоб она растолковала Ваньке застильное дело. Мать, наклонившись, слушала меня и улыбалась. А потом громко, чтобы все слышали, сказала:

  • Бабочки! Гости интересуются, как застилают валенки.

– Посылай их ко мне, растолмачу, что по учебнику, – визгливо закричала сухонькая, седая тетка Домна.

Я махнул Ваньке, который пристыл к шерстобитке, и подвел его к Домне Васильевне.

– Валенок идет от застила, – по-учительски строго сказала тетка Домна, развернула сложенный письмом застил – огромный рыхлый валенок во всю ширину верстака – и стала подробно объяснять, как он делается. А закончив, спросила: – Просто? – и засмеялась, довольная.

– Дело просто, да не хватает роста,– пропела бабка Макарьиха, высоченная, худая старуха.

– Было бы желанье,– подмигнула лукаво тетка Домна.

Женщины засмеялись.

– Не мужское занятие. Лучше пимы стирать научитесь, – вставила Марина Саранина.

– А теперь нет разницы в работах. Вон Шурка как-то читал, что в других странах мужики вязать и вышивать на пяльцах стали. Мода такая. Сойдутся, берут спицы и вяжут, – сказала мать.

– Поди, и в юбках с фартуками? – взвизгнула Домна, и по застильной прокатился смех.

Мы с Ванькой тоже прыснули в ладошки – так уморительно изобразила Домна мужиков в юбках.

– Погодите, погодите, еще не все, – задержала нас с Ванькой Домна Васильевна, когда, почуяв, что женщины напали на излюбленную тему, мы потихоньку стали пятиться к двери.– Значит, главное – сделать заготовку ровной. Брак пимокат обнаружит сразу. На месте застила будет дыра, ее не закатаешь, приходится просто зашивать суровьем. И получается новый валенок со старой дырой. Второе: рассчитать размер застила. Если он велик, его не посадишь, если же мал – так сядет, что и колодку не вобьешь. Да и красота валенка тоже закладывается в застиле. Примерно, у многих валенок (у фабричных так сплошь) голенища подрезаны. А ведь хороший застильщик так аккуратно обработает край, что и обрезки не потребуется. Толщину голенищам и головкам он даст соразмерную, и валенок у него не будет смотреться «кувалдой» – сам худ, голова с пуд, или наоборот «самоваром» – в голенище пузатым, в носке – тощим. Поняли?


  • Поняли.

  • То-то. Приходите. Место за верстаком найдем.

Когда я занес отцу застил и мы побежали домой, зажимая варежками рты, Ванька крикнул:

  • Вот бы здорово – научиться!

На другой день уже вся школа знала, что мы с Ванькой решили стать пимокатами. Мои белые катанки «чертово ухо» стали знаменитыми. Взглянуть на это чудо приходили даже старшеклассники. А мордастый Донька Шураков, прежде чем рассмотреть изделие новоявленного мастера, бесцеремонно сдернул с меня правый пим, повертел его перед носом и пустил по рукам. Я вынужден был всю перемену прыгать в одном валенке, скрючив босую ногу. Белый пим вернулся ко мне уже после звонка на урок. Он влетел в приоткрытую дверь и приземлился прямо на тетрадь. В этом было мало приятного, но я все же радовался, что он упал не на чернильницу.

Долгорукий Володька Закутилин, неистово жестикулируя, с подвывом прочитал стихотворение, которое посвятил мне, «известному пимокату Шурке Ларихину». В нем было немало язвительных строк, но, как ни странно, на этот раз его вирши не сорвали ожидаемых аплодисментов. А Ванька, прослушав Володькины строки, заметил:

– Видать, дядя Викул в точку попал: не быть тому пимокатом, кто к бумажке тянется.

Володька посмотрел на него пронзительным взглядом мыслителя и поэта и вдруг вполне серьезно, с вызовом сказал:


  • А вот возьму и научусь!

Володька и впрямь научился, стал потом неплохим пимокатом. Но, правда, не стал поэтом.

«Потянувшись к бумажке», со временем растерял я навыки в пимокатном деле. Единственное, что напоминает мне сегодня мое «пимокатное прошлое»,– добротные валенки отцовской работы, которые храню я на антресолях своей городской квартиры. Шестифунтовые, черные, гладкие, они, конечно, хоть куда, но не пойдешь же в них по городскому асфальту! Предлагал однажды сыну, когда тот собирался с классом в загородный зимний поход, но он покрутил их в руках, поморщился и сказал: «Носи сам. Не модно …»

Пусть лежат. Мода переменчива. Жаль только, что с годами выветривается из них такой прекрасный пимокатный запах – паленины, керосина и сажи из нашей русской печи.

ИЮЛЬСКИЕ ЛИВНИ


Загоны в огороде были и тем удобны, что совсем рядом с ними стоял колодец. Носить воду ведрами не было нужды, скот сам шел на водопой, стоило только вороту скрипнуть да загреметь колодезной цепи. Летом же пути к колодцу для скотины, понятно, не было. Тогда я носил из огорода воду на коромысле, с трудом ковыляя по узкой тропе, протоптанной среди высоченной картофельной ботвы, носил в ограду, к большому долбленому корыту – колоде.

Из этого корыта пили все: и курицы, и собаки, и овцы. Но привередливая корова Катька брезговала такой компанией, и каждый день под вечер, перед тем, как явиться ей с пастбища, я менял воду в корыте, приносил свежей. Однако привередливость Катьки простиралась еще дальше. Она не хотела пить студеной, только что вынутой из колодца воды, и мне приходилось сначала наполнять кадку у колодца, чтобы вода немного нагрелась на солнце, а уж потом носить ее в корыто. Катька любила также, чтобы воду лили прямо при ней. Это создавало впечатление струящегося ручья, такого же прозрачного, как в Мортяшкином или Фанкином логу.

Сходство с родниковой водой при этом усиливалось еще тем, что в нашем колодце и на самом деле была особенная, почти ключевая вода. Он был вырыт у подошвы косогора, на «жиле», как говорили старые колодезники. В других колодцах бывает «нажимная» вода, которая медленно настаивается, «нажимается» из влажного грунта, а в нашем – «жильная», то есть почти ключевая. Только ключ, питающий его, пока блуждал в темноте, не находя выхода на поверхность. Такая вода не дает накипи. Картовница или горошница, приготовленные на ней, получаются отлично разваристы. Да и просто на вкус ее сразу отличишь от обычной колодезной, которая бывает вроде бы немного недосоленной, пресноватой.

Недаром, собираясь на пашню и беря воды про запас, отец наполнял лагун обязательно в нашем колодце или же, если было по пути, в колодце-кипуне под Татарской горой, который стоял на подгорных ключах-кипунах, и вода отливала в нем небесной бирюзой.

Заправлять большой артельный лагун водой из нашего колодца нередко поручали мне. И я делал это с удовольствием. Ведро над лагуном нужно было держать повыше, чтобы конец вытянутой голубоватой струи стал как можно тоньше и угадывал бы точно в круглое, как в скворечнике, отверстие сверху лагуна. Если же струя не вмещалась в скважину, лагун начинал фыркать, будто лошадь, и разбрасывать по сторонам студеные брызги. От лагуна и холодной воды пахло утренним лугом и невольно вспоминалась покосная пора, какая-нибудь старая история, связанная с нею…

Июльские жары стояли невыносимые, душные, липкие. Небо ясным бывало только ночью, когда на нем четко проявлялись высокие звезды, и ранними утрами, на солнцевсходе. А днем (обычное явление в пору долгого зноя) его затягивало мглой, синевато-белой, как снятое молоко, сплошной, неподвижной и бесконечной.

Тяжелые колеса телеги, когда мы ехали проселком на покос, по спицы тонули в сером пухляке. Пыль поднималась по ободу, будто примагниченная к нему, и потом клочьями падала на дорогу, образуя длинное облако. Лошади отчаянно фыркали и мотали головами. Все придорожные травы, и особенно разлапистая белая полынь, были покрыты седой пылью, как инеем.

Росы давно уже не выпадали. Ласточки вечерами носились над самой землей, почти прикасаясь к ней атласными брюшками. Когда возвращалось с пастбища стадо, первыми в село не раз входили и черные, и пестрые коровы, предвещая ненастье. Однако, вопреки всем приметам, дождя не было. А если и случалось, что появлялись на небе облака и даже тяжелые, дышащие прохладной влагой тучи, то их обязательно сваливало или в село Кочергино,

к Тубе (говорили: река притягивает), или в Кидринские боры (леса притягивают), а наши высокие открытые поля несли почетную, но грустную обязанность «водораздела».

Метать в такую пору сено – занятие малоприятное. Пересохшая, ломкая сенная масса крошится в лапшу, проваливается сквозь рогулины вил, остается на кошенине лохмотьями позади волокуш. Труха липнет к потному телу, разъедает шею, спину, так что на коже вскакивают зудящиеся волдыри.

Особенно же трудно приходится собственно метчику. Под зародом в то лето бессменно стоял Андрей Кулагин. Высокий, жилистый, чубастый, он прохаживался, как норовистый конь, вдоль стога, поглядывал на небо, то ловко втыкал длиннющие стоговые вилы в землю, то, выдернув, бросал их на плечо и, сложив ладонь рупором, охрипло кричал:

– Се-е-на!

Это был верный признак того, что Андрей нервничал.

Когда подъезжала волокуша, он, по пояс голый, поблескивая ореховым

загаром, откидывал небрежным движением веревку, втыкал вилы в копну и, подморгнув сам себе покриком «х-хоб!», одним духом вскидывал её на зарод. И каждый раз при этом стогоправ Иван Зайцев, щупленький, с морщинистым черным лицом мужичонка, как бы защищаясь, взмахивал граблями и ворчал:

– Но куда ты суешь? Мне надо пластиком, навильничком, вершить

начинаю, а он – целой копной! Ат, заполошный!

– Дак это ж не сено, дядь Иван, куриное перо.

– Какая разница? Ты мне дай завершить, да не рви шибко, надорвешься

не то…


В ожидании следующей волокуши Андрей, опершись на вилы, снова крутил головой, разглядывал небо, потом долго тянул воду из лагушка через дягилевую трубку, приятно пахнущую лесной сырью, росной свежестью, и, оторвавшись, с удовлетворением хлопал себя по животу, оставляя на нем поперечные полосы. Но тут же, снова увидев в раскаленном небе солнце, окутанное маревом и проглядывающее как через матовый плафон, сердито сплевывал в сторону и надсадно кричал:

– Се-е-на-а!

Вниз по речке, по логам и распадинам, катилось эхо. Он молча слушал

его, вяло отмахиваясь от комаров и слепней. Потом обращался к стогоправу:

– Глянь, как парит. Пуще вчерашнего. Духота… Поди, дождь будет?

– Должен быть. Хлеб в стрелку вышел. Наливается. А без дождя какой

налив? – спокойно отвечал Иван, присев на корточки.

Андрей уже слышал это не раз. Они говорили так каждый день. Но сегодня ему действительно казалось, что наступил предел и надо что-то делать, ждать больше нельзя, поэтому обычный почти равнодушный ответ стогоправа его не удовлетворил и даже подействовал раздражающе.

– До-о-олжен, до-о-олжен, – передразнил Андрей сердито, – ты не

должен, ты мне точно скажи. Век доживаешь, а ни бельмеса не знаешь в приметах, и чутьем – пень трухлявый. Да тебе кости должны сказать лучше барометра.

– Не дергайся, я те не Бог, чтоб по желанию открывать хляби небесные, – сказал Иван, поднимаясь на стогу: сверху он увидел приближающуюся волокушу сена.

– А вот мы проверим сегодня твоего Боженьку, – последнее слово Андрей

приперчил. – Если Он есть, то пусть с обеда дождя даст, а если не будет дождя, значит, и нет Его самого и болтать о Нем попусту нечего. Что за Бог такой, в самом деле: здесь все горит кругом, а Он спит.

– Бери вилы, садовая голова. Разве можно эдак на Него замахиваться!

Язык ведь отсохнет.

С обеда знойная духота вдруг разрядилась порывом ветра. Он был сух и

горяч, но все же приятно скользил по мокрому лицу, освежающе пронизывал волглую рубаху. Позади стога на паровом поле закрутило высокие серые вихри. И вскоре на западе из-за далекого хребта показалась длинная грязно-синяя полоса. Иван Зайцев заметил её первым.

– Андрей, держись бодрей, туча идет из Минусинска! – закричал он

метчику с несвойственной ему бодростью.

– А я тебе что говорил? – взволнованно сказал Андрей, тоже заметив

край тучи, стоявшей у горизонта круто, словно скат крыши.

Она становилась все шире и шире, надвигаясь и точно шторой затягивая белесое небо. За тучей по земле следовала молчаливая темь. Солнечный свет все тускнел и тускнел, как перед затмением, и в лесу, в поле, в лощине стало так, как будто включили бледные лампы дневного света.

А туча между тем, приближаясь к солнцу, все чернела и чернела, пока, коснувшись его кромкой, не стала совсем аспидной. Засверкали молнии, извилистые, ломаные, подобно нитям гигантских электрических ламп. Вдалеке раздались первые сурово-сдержанные раскаты громов.

Но совсем поглотив солнце, туча вмиг перестала быть кромешно темной, изнутри посветлела и больше не внушала суеверного страха. Молнии хлестали все чаще, вспарывая небо с шипением и треском. Гром гремел гулко, распахнуто, беспрерывно, и уже невозможно было понять, какая вспышка сопровождается каким раскатом.

Потом откуда-то с вершины лога пошел нарастающий шум, похожий на тот, какой бывает от ветра в вершинах высоких деревьев, но только более пронзительный, если можно так говорить о шуме. Он катился на нас оглушительно и неотвратимо, как всемирный потоп.

– Град идет! – закричал Иван Зайцев и, скользя по черену вил, как по шесту, с неожиданной ловкостью и проворством съехал на землю.

Все мы – копновозы, гребельщики, накладчики волокуш, ребятишки,

девчонки, женщины – опрометью бросились к стогу и, выдергивая с боков его охапки сена, стали спешно строить навес от дождя. Белый свет мигом исчез. Все застлала матовой белизны мгла. И хлынул дождь, сливной, бьющий чуть наискось, тяжелый и прохладный.

Под стогом я оказался рядом с Андреем и дядей Иваном. Стогоправ, худой, с фиолетовыми подглазьями на желтоватом лице, узкоплечий, как мальчишка, сидел на кукурках, слегка подрагивая, словно искупанный собачонок.

– Во благодать, а! Что по заказу! Хлеба будет – завались, такой налив

пойдет, прям на виду, а! Андрей, никак Он услышал тебя, а?

…Потом мы ехали домой на широком рыдване. Из-под колес летели

ошметки сочной грязи. По колеям, пенясь, петляли ручьи. На западе, в нешироком бирюзовом просвете, вот-вот должно было брызнуть солнце. А напротив, высоко в небе, разукрашенной дугой стояла радуга. Густо пахло черемуховым листом, лопоухими борщевиками и чайно душистым белоголовником. Над полями, как весною, трезвонил невидимый жаворонок, а где-то совсем близко у межи били перепела.

Андрей верхом на разгоряченном Карьке догнал нас у Заимской горы. Взнузданный мерин, сияя мокрым крупом, шел с приплясом. Туго подвязанный хвост придавал ему гордый, воинственный вид. Поравнявшись с нашей телегой, Андрей приопустил поводья.

– Смотри, дядь Иван, как зелень прёт. Прямо – вторая весна наступает.

Только все же Боженьки твоего, видать, нету. Иначе бы Он не позволил нам усомниться в Себе. Спалил бы все к чертям!

Андрей поправил кепку, которую всегда нашивал назад козырьком, и

хлестнул Карьку по крупу. Конь острожной рысью, боясь поскользнуться, но все же довольно ходко понес его вперед, под семицветную арку радуги.

– Ат, заполошный! Не сносить тебе головы, – сокрушенно, однако и не

без восхищения сказал ему вослед дед Иван.

Андрей действительно вскоре погиб. Погиб странно, нелепо, как говорится, ни за понюшку табаку. Случилась однажды между пришлыми шабашниками, которые строили колхозный свинарник, глупая пьяная драка. Оказавшийся рядом Андрей, конечно, не выдержал, бросился разнимать. А один из драчунов возьми да пырни его ножом… И сникла бесшабашная Андреева голова.

СТОРОНЫ СВЕТА


Огород наш был невелик, каких-то четырнадцать соток, однако при заботливом уходе исправно кормил нашу семью и всю домашнюю живность от собаки до коровы. Хотя у большинства сибирских крестьян, исстари привыкших к тучным, еще не обессилевшим землям, навоз заведено выбрасывать за огороды, отец мой, однако, побывав на трех войнах и пройдя многие западные земли, вел свое огородное хозяйство скорее на немецкий, чем на сибирский лад. Все, что могло служить удобрением, было прибрано к месту. С осени он вывозил назем в огород, складывал его в ровные буртики, а весной разбрасывал и аккуратно запахивал отлично перепревшее, дымящееся удобрение. Унавоженная земля рожала на диво хорошо. На небольших сотках деляны, отводимой под картофель, мы, бывало, накапывали его по полсотне мешков.

Но мне более памятны урожаи другой «огородины».

Вдоль забора, пригреваемого солнцем, располагался сплошной парник шагов на двадцать в длину. В его лунках, заправленных лучшей землицей, обильно вызревали тугие и гладкие огурцы. Не знаю уж, как точно назывался тот наш деревенский сорт, но огурцы были исключительно белокорыми, крупными и не горчили даже при самом жарком лете. Вырастала их тьма-тьмущая. Когда шел сбор, огурцы носили в ведрах на коромысле и каждый «рейс» отмечали зарубкой на огородных воротах. А через каких-нибудь три-четыре дня начинался новый сбор, который был столь же обильным. Огурцы сперва ели свежими с солью, раздвоив и натерев дольку о дольку, или с медом, потом – малосольными, а потом засаливали впрок с хреном, чесноком и укропом. Их хватало, как говорится, до новых, — зачастую уничтожать последние запасы приходилось корове, чтобы освободить кадки под новой урожай.

За парником начинались гряды, длинные и частые. В них, в прогретой земле, нежились брюква и свекла, морковка, репа и редька, лук и чеснок, бобы, фасоль и горох. Горох бывал всякий: и ползунец, и сахарный, и «немецкий» с плоскими и широкими, как вареники, стручками. На гороховую гряду имел монополию я, на бобовую – отец. Он очень любил бобы, казавшиеся мне совершенно безвкусными. Частенько, приехав летом с поля и поужинав, отец набирал полную шляпу бобовых стручков, а то и, если уже было позднее лето, целый сноп стеблей, садился на крылечке и начинал шелушить бобы. Подоив корову, рядом присаживалась и мать. Они заводили неторопливый разговор о том, о сем и засиживались до глухой темноты. Мне очень нравились эти их мирные сидения за бобами на нагретом за день крылечке, их незатейливые беседы, и я огорчался, когда отец, расщелкнув последний стручок, встряхивал шляпу, поднимался и говорил:

– Однако мы засумерничались, мать. Шурка, ворота заложил? Амбар

замкнул? Собаку накормил? Давайте – спать. Завтра пораньше

встанем.

– Встанем пораньше – напрядем побольше, – с шутливой серьезностью

поддерживала его мать.

Над грядами возвышались свекольные, брюквенные, редечные и капустные «садушки» – зрели будущие доморощенные семена.

Специальные делянки отводились в огороде помидорам (на солнцепеке, на земле с песочком), капусте (поближе к колодцу, потому что она пить чаще всех просит), табаку (подальше от гряд, в углу, чтобы не слышать его приторного запаха). Зато хрен, тыква и подсолнухи совершенно не имели своей земли. Эти изгои неудельные должны были довольствоваться или межой, как хрен, или, как тыква, жестким ложем канавы, по которой через огород проходили сначала вешние, а потом дождевые воды; или, как подсолнухи, – обочинами узких дорожек, разделяющих участки более почитаемых культур. Впрочем, подсолнухи росли и по меже, и по канаве, и по помидорам, и по капусте, а по картошке их было просто видимо-невидимо.

Ранним июньским летом, когда только начинали зеленеть грядки первыми всходами и прочикались редкие картофельные ростки, подсолнухи пока не бросались в глаза, и я даже упрекал мать, что на этот раз она их посадила слишком мало, должно быть, пожалев для них земли.

– Погоди еще, встанут лесом – вырубать придется, – говорила мать.

К концу июля подсолнухи и вправду «лесом вставали», опережая в росте

всех своих соседей и по-особенному ярко зеленея широкими лопоухими листьями. Но все же настоящий праздник у них был впереди, во весь голос они заявляли о себе несколько позднее, в августе, когда однажды утром вдруг поднимали к солнцу свои золотые чаши и, словно тысячетрубый оркестр, трубили гимн солнцу. В полдень, когда чаши запрокидывались почти к зениту, когда каждый лепесток пружинился и горел язычком свечи, казалось, что в огороде вообще больше ничего нет, кроме подсолнухов и высокого солнца над ними. И не потому ли до сих пор летний день представляется мне именно в образе солнца, которое висит над цветущими подсолнухами вон в той стороне, в конце нашего огорода, и не потому ли, когда я бываю в чужих краях, мне неизменно кажется, что там оно ходит совсем другой стороной…

Долго не мог я понять, зачем людям понадобился компас. Разве недостаточно, рассуждал я, знать, что в той стороне север, а в этой - юг? Тем более – ведь в любой точке земли стороны света остаются все те же: на юге – юг, на востоке – восток.

Мне всегда было известно, что там, где восходит солнце – приблизительно в стороне Мартяшкиной пашни, – восток. Потом оно поднимается вверх и ровно в полдень зависает где-то над Кругленьким озером – на юге. Закатывается солнце за Мельничным маяком или немного левее – за Староверским кладбищем, это смотря по времени года, но все равно – на западе. Ну, а с севером еще проще. С севера параллельно главной улице тянется отмежеванная речкой крутая гора, называемая у нас Татарской.

И если даже я, допустим, зажмурюсь и не буду видеть ни одного из названных ориентиров, я все равно безошибочно покажу все стороны света. Это же так просто! В чем же тогда ценность такого человеческого изобретения, как компас? Кому нужна эта игрушка с чуткой стрелкой на острие, мелко подрагивающей, как хвост трясогузки? Мне объясняли, что, мол, особенно необходима она морякам, когда идут они бескрайними океанами, не видя ни солнца, ни берегов. Но неужели же моряки, думал я, такие бывалые люди, завзятые бродяги-путешественники, не знают, что север всегда там – в северной стороне, а юг здесь – в южной?

Учитель географии Михаил Петрович посадил голос, доказывая мне, что все не так, что он сам тысячу раз убеждался в этом, объехав полсвета и побывав во многих странах мира… В конце концов, обессиленный, он махнул на меня рукой. Самое же обидное – я единственный в классе не понимал столь очевидной мудрости изобретения магнитной стрелки, которая в любом уголке земли безошибочно показывает полюсы. Все ученики, даже мои близкие друзья, смотрели на меня с сочувствием, как на больного. Но я не верил, что они были искренними, когда вслед за Михаилом Петровичем, отчаявшимся вразумить меня, тоже наперебой долдонили, будто не всегда видно, где какая сторона света. Они тоже не понимают, они просто прикидываются понимающими, думал я. Мне тогда уже была известна сказка Андерсена о новом наряде короля, изготовленном искусными заморскими ткачами. Мои друзья боялись признать очевидное, чтобы не прослыть дураками…

Когда я заявил им это, они всерьез рассердились на меня и, как я теперь понимаю, не без основания. Что может больше оскорбить человека, чем обвинение в неискренности? Тогда ребятишки решили разом: довольно споров, надо доказывать примером, практикой. Пусть упрямый слепец убедится на собственном опыте!

И вот после уроков они повели меня за Татарскую гору, в лес, откуда не видно было ни села, ни кладбища, ни Мельничного маяка. Туго завязали мне глаза шарфом, взяли под руки, долго кружили по березовому мелколесью, потом заставили повернуться несколько раз на месте и, предвкушая курьезность моих ответов, стали спрашивать, где север.

Жалею, что у меня были завязаны глаза и я не видел их вытянувшихся физиономий, ибо, ни секунды не колеблясь, указал не только на север, но и на все остальные стороны белого света. Ребятишки не поверили собственным ушам, они решили, что все это не более, чем случайность. Опыт был повторен, но мои ответы прозвучали еще уверенней прежнего.

– Он подсматривает, – чуя что-то нечистое, предположил Федька Савватеев. – Надо плотнее завязать глаза.

К шарфу, стянутому так, что перед глазами пошли зеленые круги, теперь добавился пиджак Ваньки Теплых, наброшенный на мою голову. Однако ни шум в висках, ни кромешная тьма с вкраплениями красноватых искр не помешали мне и в третий раз подтвердить абсолютную ненужность компаса. Друзья мои всерьез призадумались. Видимо, и в их уверенности зашевелилась тень сомнения. Но все же они не хотели, не собирались сдаваться, имея столь прочные тылы. Их было больше числом, а главное – за ними стояли учебник географии и старый учитель Михаил Петрович, в войну доходивший до самого Берлина. За мной же никого не было. А когда, скажите, признавался авторитетом упрямый одиночка?

– Надо отвести его подальше от знакомых мест, – сказал Володька Григорьев.

Все тотчас согласились с ним и стали придумывать самый глухой угол в окрестностях. Называли Каменный, Пожарный и Мамаев лога, заброшенный Репинский выселок, Уджейские вершины, слывшие волчьими лесами. Наконец, кто-то предложил Моховое болото, и сразу всем стало ясно, что другой такой глухомани не сыскать.

Пошли на Моховое. Дело это нескорое. Отмахали километров восемь по распадкам и косогорам, по лесам и топким, как просяной ворох, осенним пашням. Пересекли тоненький голубой ручей за Репинским выселком, перевалили еще один хребет и в разложине уткнулись в носок болота.

Ребятишки с удовлетворением оглянулись на глухо шумящий, осыпающийся лес, на высоченный, почти отвесный косогор, подпирающий небо, и особенно на рыжевато-зеленую от плотных мхов чашу бесконечного болота. Солнце было затянуто осенней хмарью и лишь едва заметно проглядывало сквозь пелену белесым пятном. В глубине болота гортанно кричали журавли, прибывшие полакомиться клюквой перед отлетом на юг.

И вот голова моя снова, как обручем, была туго-натуго стянута шарфом. Долго водили меня под руки, как слепого, по каким-то кочкам, оврагам, сворачивали то направо, то налево, заставляли крутиться волчком на одной ноге, отчего у меня кружилась голова и к горлу подступала тошнота. Однако всякий раз, к изумлению знатоков географии, моя рука не хуже стрелки компаса неизменно указывала на север. Меня уже начинали раздражать бесполезные старания этих заблуждающихся людей, не понимающих такой элементарной вещи, что север всегда находится в северной стороне, вон там, а юг – в южной, то есть в противоположной. Ведь это же как дважды два!

…И только потом, через годы, попав впервые в чужой город, я обнаружил удивительное, невероятное явление: солнце здесь всходило где-то на западе, а днем висело вроде бы в северной стороне. Улицы мелькали, как в кинокадрах, то и дело меняя первоначальное направление, и чтобы вернуться на квартиру, мне приходилось обращаться за помощью к прохожим. Только здесь я понял назначение компаса с чуткой красно-синей стрелкой, подрагивающей, как хвост трясогузки. И еще открыл простую истину: лишь дома, в родном краю, можно обойтись без него. Я отчетливо вспомнил, что тогда за Татарской горой до меня доносился знакомый брех деревенских дворняжек, а в Моховом болоте привычно кричали невидимые журавли. Они кричали вон там – в северной стороне света. В городе же собаки если и встречались, то молчаливые, в намордниках, а журавлей вообще никаких не было…



1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница