А. Б. Гофман. От какого наследства мы не отказываемся? Социокультурные традиции и инновации в России на рубеже ХХ-ХХI веков



страница1/6
Дата18.03.2016
Размер0.83 Mb.
  1   2   3   4   5   6
I. Теория, история, современность

Глава 1. А.Б.Гофман. От какого наследства мы не отказываемся?

Социокультурные традиции и инновации в России на рубеже ХХ-ХХI

веков
Название настоящей главы содержит аллюзию, очевидную для старшего поколения российских социологов и не очевидную для младшего. Речь, конечно, идет о статье В.И.Ленина «От какого наследства мы отказываемся?» (1898). Сегодня, на рубеже ХХ-ХXI веков, мы вновь задаемся подобными вопросами, касающимися соотношения прошлого, настоящего и будущего, культурного наследия и обновления, традиций и инноваций, вопросами, которые волновали российскую интеллигенцию более века назад.
Радикальные реформы или радикальный традиционализм?
Со времен П.Я.Чаадаева сформировалось представление о том, что одна из главных российских традиций – это отсутствие или постоянное отрицание традиций. Одним из выражений этого явления Чаадаев считал кратковременность исторической памяти, связанной с отсутствием естественной преемственности в развитии культуры. «Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня; мы как бы чужие для себя самих. Мы так удивительно шествуем во времени, что, по мере движения вперед, пережитое пропадает для нас безвозвратно».1

Этот тезис выдающегося русского философа, сформулированный в 1829 году, впоследствии получил, казалось бы, ряд убедительных подтверждений в истории страны. В самом деле, сменяющие друг друга радикальные революции и контрреволюции, реформы и контрреформы, базировались на решительном и громко декларируемом разрыве с прошлым, либо длительным и давним, либо кратковременным и недавним. Отрицались огромные пласты социокультурного наследия.

Иногда это отрицание было преимущественно оценочным, принимая следующую форму: «Данная традиция имела место в прошлом, но мы оцениваем ее отрицательно, отвергаем и больше ее не будет». В других случаях, тесно связанных с предыдущим, оно принимало фактуальную форму: «Данная традиция «плохая», но у нас ее никогда не было, нет и не будет». Во второй версии речь идет об осознанной или неосознанной социальной амнезии, выражающей устремления определенных социальных групп, заинтересованных в том, чтобы общество помнило одно и забывало другое. Стремление начать все сначала, с белого листа, составляет постоянную характерную черту российской истории.

Тем не менее, положение о «традиционной антитрадиционности» российского общества будет выглядеть не столь бесспорным, если обратиться к другим историческим фактам и тенденциям. Прежде всего, следует подчеркнуть, что отмеченный постоянный отказ от собственного социокультурного наследия, его отрицание, в истории России парадоксальным образом идут рука об руку с не менее постоянной популярностью всякого рода традиционалистских идеологий и утопий. Речь идет о многочисленных и хорошо известных апелляциях к реальному или мифическому прошлому, воспевании того или иного «светлого» прошлого, постоянно или время от времени сопровождающих или вытесняющих прославление «светлого» будущего или настоящего.

Среди разного рода форм идеологического традиционализма необходимо в первую очередь отметить, разумеется, славянофильство. Сформировавшись под сильным влиянием западно-европейских консервативно-традиционалистских идей2, оно вместе с тем противопоставило Россию Европе. С тех пор это противопоставление приобрело традиционный характер, причем каждое новое поколение европейских антиевропейцев в России повторяет тезисы предыдущих так, как будто выдвигает их впервые, тем самым своим собственным примером как бы подтверждая тезис Чаадаева. Впрочем, эпигоны неизбежно добавляют к ним и нечто новое, поскольку очевидно, что буквальное повторение невозможно. При этом необходимо отметить, что западничество, противостоящее славянофильству, ничуть не в меньшей мере, чем последнее, представляет собой традиционное русское идейное течение.

Советская власть первоначально провозгласила радикальный разрыв с прошлым. Однако, несмотря на это, с самого начала и на протяжении всей советской истории власть так или иначе, явно и неявно, постоянно и в разных формах стремилась опираться на традиции и апеллировала к ним.

И сегодня, в России рубежа 2-го и 3-го тысячелетий мы наблюдаем очередное возрождение различных версий идеологического и утопического традиционализма, впрочем, мало чем отличающихся от старых и в этом смысле вполне традиционных. В самом деле, достаточно бросить беглый взгляд на идейную картину страны с начала 90-х годов, чтобы убедиться в этом. Конечно, в первую очередь в этом ряду следует упомянуть пеструю смесь националистических и нацистских взглядов, нередко называемых патриотическими.

Но и в других идейных течениях, не имеющих с предыдущими ничего общего, наблюдается достаточно устойчивая тенденция не только опоры на историческое прошлое, но и приверженности к тем или иным формам традиционализма. Широкое распространение получили ностальгические настроения, касающиеся давнего и недавнего прошлого, рассказы, в которых нередко в розовом цвете изображается «Россия, которую мы потеряли» (название известного фильма Станислава Говорухина) или Советский Союз, который не мы «развалили». На смену «человеку надеющемуся» конца 80-х гг., «тревожному» - начала и середины 90-х, на рубеже 90-х-2000 гг. приходит «человек ностальгический»3.

Понятие «советский», еще недавно трактовавшееся уничижительно и третировавшееся как «совок» (советский человек), «совковый», «совковость», теперь (в отличие, кстати, от дореформенного советского периода 60-80-х годов) в интеллигентском и массовом сознании стало все чаще восприниматься как явление в высшей степени положительное. Известный поп-певец Олег Газманов, который некогда участвовал в создании «Движения демократических реформ», выступившего против советской «административно-командной системы», уже в 2005 году выпустил диск с характерным саморепрезентирующим названием-лейблом «Сделан в СССР»; в одной из песен он бодро констатирует: «Я рожден в Советском Союзе, сделан я в СССР». «Старые песни о главном» стали постоянным элементом телепрограмм. В высшей степени символичным явился возврат к старому советскому гимну на музыку Б.А. Александрова и слова С.В. Михалкова. Сама фигура автора новых слов, много лет назад сочинившего текст гимна еще сталинской эпохи, казалось, должна была символизировать идею возрождения или продолжения советского прошлого.

Ряд аналитиков, характеризуя состояние российского общества рубежа ХХ-ХХI вв., констатирует рост традиционалистских тенденций в российском обществе, используя такие понятия, как «консервативный поворот», «взрывающаяся архаичность» (характеристика Томасом Манном германского нацизма), «волна архаизации», «неотрадиционализм».4 Эти тенденции наблюдаются и в массовом сознании, и в сознании интеллектуалов, и в политике властей.5

В 90-е годы многие представители российской интеллигенции, в том числе социальные ученые, стали гордо называть себя консерваторами.6 Уже в начале данного десятилетия социолог В.В. Радаев с полным основанием утверждал, что «Консерватизм наступает» и предсказывал, что «к какому-то союзу с Консерватизмом в ближайшем будущем будут стремиться все идеологические течения».7 И не только утверждал и предсказывал, но и солидаризировался с одной из его разновидностей. В последние годы «либеральный консерватизм» становится одним из ключевых понятий официального дискурса российской власти.8

Наряду с отмеченными идеологическими тенденциями в это время наблюдается и просто «нормальный» и повсеместный рост интереса к прошлому: историческому, социально-групповому, семейному, к поиску разного рода корней, иногда реальных, иногда мифических, что вполне объяснимо, учитывая «искоренение» всего и вся в предыдущие годы и десятилетия. Одновременно имеет место стремление «удлинить» родословную различных социальных институтов и организаций, ранее зачастую начинавших свою историю лишь с советской эпохи. Например, Сбербанк, который в советскую эпоху идентифицировался с государственными «трудовыми сберегательными кассами», основание которых датировалось 1922 годом, теперь датирует свое основание уже 1841 годом. То же самое относится ко множеству других ведомств, институтов и организаций, в последние годы «прибавивших себе возраст», учредивших соответствующие праздники и ритуалы и таким образом как бы усиливших свою «традиционность».

Само слово «традиция», как и его производные, в сегодняшней России стало модным. Его постоянно используют политики, религиозные деятели и деятели культуры, публицисты и социальные ученые. Мы встречаем его в маркетинге и рекламе различных продуктов, часто в сочетании со словом «русский», причем независимо от того, в какой мере эти продукты действительно могут считаться традиционными и русскими. Оно присутствует также в названиях различных фирм, банков и страховых компаний., например, в таких как «Русские финансовые традиции» (банк) или «Русские страховые традиции» (страховая компания).

Вместе с тем, еще с начала 90-х годов не только в политических кругах определенной ориентации, но и среди интеллектуалов, становится модным ругать «радикальные» («либеральные») реформы и, соответственно, вредных «младореформаторов», устанавливающих капиталистические порядки большевистскими методами и не желающих учитывать традиционные социокультурные особенности России. Постепенно широкое распространение получило противопоставление «конструктивных» 2000-х «разрушительным» 90-ым. Это противопоставление приобрело почти официальный идеологический статус.9

Можно было бы отметить и ряд других фактов, наблюдений и результатов исследований, свидетельствующих о «традиционализации» российских социальных, политических и ментальных реалий рубежа ХХ-ХХI веков.

Тем не менее, существует ряд фактов, свидетельствующих о том, что данная, бесспорно существующая, тенденция не столь однозначна и сочетается с иной, противоположной. Кроме того, важное значение имеет, разумеется, и то, как интерпретировать и оценивать сегодняшний российский традиционализм. Здесь, на наш взгляд, предстоит еще большая исследовательская и аналитическая работа.

Прежде всего, некоторые социологи подвергают сомнению тезис о больших масштабах традиционализма современного российского массового сознания. Наблюдаемая в последние годы ностальгия по советскому прошлому еще не означает желания вернуться к нему. При всей традиционализации официального дискурса российской власти, прежние цели и лозунги, касающиеся социального обновления, демократии, экономических реформ, построения гражданского общества, правового государства, всего того, что принято обозначать терминами «модернизация» или «трансформация», по крайней мере, явно с повестки дня не снимаются и продолжают рассматриваться как актуальные, особенно в сфере экономики. Можно, конечно, возразить, что в данном случае речь идет всего лишь об определенной риторике, о лозунгах, используемых для пропагандистских целей или представляющих собой некий постперестроечный пережиток. Но на это возражение можно в свою очередь возразить, что в известном смысле традиционализм также представляет собой совокупность лозунгов и риторических фигур. И можно ли считать отмеченную традиционализацию синонимом или симптомом отсутствия, деградации или исчезновения инноваций и инновационного потенциала в российском обществе? Ответ на этот вопрос представляется совсем не очевидным. Если, как было отмечено, слово «традиция» сегодня в моде, то не менее модно слово «инновация». Причем оно все чаще используется не только применительно к научно-технологической сфере, как это было в России сравнительно недавно, но и в таких областях, как культурное производство, потребление, маркетинг и реклама.10

Вышеизложенное ставит нас перед необходимостью снова задаться часто обсуждаемым в последние годы общим вопросом о том, как можно оценить социальные изменения в России на рубеже тысячелетий. Имеют ли вообще место изменения или речь идет о простом сохранении, воспроизводстве и реставрации доперестроечных культурных образцов и институтов? Или, возможно, речь идет об очередном возврате к неким устойчивым ментальным и институциональным структурам, прокладывающим себе дорогу вопреки всем и всяческим изменениям и пертурбациям, когда развитие происходит согласно французской поговорке: «Чем больше изменяется, тем больше остается самим собой»? Имеют ли вообще место инновации или нет? Насколько они фундаментальны и радикальны? Как они соотносятся с традициями? Не служат ли одни лишь оболочкой для других? Идет ли речь о «старом вине в новых мехах» или о «новом вине в старых»? В общем, можно ли говорить, что в российском обществе происходит модернизация или все опять возвращается на круги своя и очередная попытка обновления завершается очередной реставрацией старого? Ответы на эти вопросы требуют, на наш взгляд, дальнейшего осмысления, прояснения и уточнения некоторых принципиальных теоретических представлений о соотношении модернизаций, традиций и инноваций.


Модернизации, традиции и инновации
Процессы, происходящие в России и других посткоммунистических обществах на рубеже ХХ-ХХI вв., в общем виде обычно обозначают как модернизацию, переход (транзит), трансформацию и т.п. Эти и подобные категории так или иначе отражают соответствующие процессы. Их изучение, как теоретическое, так и эмпирическое, вполне обоснованно занимает сегодня важнейшее место в общей массе социологических исследований.11 Очевидно, однако, что для понимания этих процессов таких общих категорий недостаточно. Подобно таким категориям, как «индустриализация», «урбанизация», «массовая культура», «глобализация», «информатизация» и т.п., - это, по выражению французских социологов К. Гриньона и Ж.-К. Пассерона, «понятия-бульдозеры», которые так сильно разрыхляют исследуемые участки, что после использования этих познавательных машин иногда ничего невозможно различить.12 Вследствие своей всеохватности одна и та же категория такого рода дает простор для самых разных интерпретаций, что свидетельствует как минимум об ее недостаточности для концептуального и эмпирического анализа соответствующих процессов. Это не значит, что такие «понятия-бульдозеры» бесполезны, вредны и от них следует отказаться; да такое и невозможно. Они необходимы, как необходима работа аналогичной строительной машины. Но наряду с ними требуется использование более тонких концептуальных средств.

Сказанное в полной мере относится к таким фундаментальным категориям, как «современность», «модерн», «модернизация», не говоря уже о «постмодерне», «постмодернизме» и «постмодернизации». Применительно к понятию модернизации, так же как и к понятию трансформации 13, требуются концептуальные подходы и средства, занимающие промежуточное положение между этими понятиями и соответствующими теориями, с одной стороны, и эмпирическими исследованиями и интерпретациями, с другой. Понятия и теории социокультурных традиций, инноваций и их взаимодействия относятся к числу таких концептуальных средств. Правда, можно c полным основанием утверждать, что и эти, давно существующие в социальной науке концепты и концепции, являются в известном смысле «бульдозерами», но если это и так, то речь в данном случае идет уже о понятийных машинах гораздо меньшего масштаба: если это и «бульдозеры», то гораздо меньшие. В сочетании с общей теорией модернизации (трансформации, изменения и т.п.), они позволяют, на наш взгляд, более основательно, реалистично и конкретно осмыслить модернизационные процессы в целом, и в России в частности: происходят ли они вообще; если да, то в чем они состоят и каковы их характерные особенности.

Первоначально в социологии и смежных науках модернизацию рассматривали как процесс заведомо антитрадиционный, а модерн, соответственно, - как антипод традиции. Модернизация мыслилась как процесс, одну из сторон которого составляет отход от традиций, отказ от них. В известном смысле модернизация понималась как синоним детрадиционализации, а общество модерна считалось, соответственно, анти- или посттрадиционным. В качестве других антиподов традиции, помимо модернизации, рассматривали такие категории, как прогресс, разум, рациональность, индустриализм, науку, утопию и, конечно, инновацию. В дальнейшем в социологии все больше стало осознаваться, что и сами эти сущности и взаимодействие между ними носят гораздо более сложный характер. Модернизация стала представляться как процесс неоднородный и множественный.

Данная множественность выступает в двух аспектах: пространственном и временнóм. Пространственная множественность проявилась, во-первых, в многообразии форм модернизации в различных обществах, связанном с их культурными особенностями и традициями; во-вторых, в разнородном характере модернизации в различных социальных группах и областях социальной жизни. Временнáя множественность модернизации осознавалась как тот факт, что последняя может осуществляться неоднократно в рамках одного и того же общества, в разное время в разных обществах и сферах социальной жизни. В общем, социальная наука в последние годы пришла к выводу о том, что следует говорить не о модернизации, а о модернизациях во множественном числе, и это в полной мере относится и к России.14

В связи с предыдущим, традиции сегодня все чаще и вполне обоснованно рассматриваются не только как препятствия на пути инноваций (что, безусловно, также имеет место), но и как факторы, условия и средства их внедрения и принятия.15 Собственно, такую роль они играли и в прошлом, в том числе и в истории Европы. Хорошо известно, хотя об этом не часто вспоминают, что такие фундаментальные социокультурные инновации, как Возрождение, Реформация или Великая Французская революция, выступая против одних традиций, требовали возврата к другим, еще более «традиционным традициям», к античности или Священному Писанию.16

Из предыдущего следует необходимость и актуальность анализа, осмысления и переосмысления общих и частных механизмов социокультурных традиций, инноваций и их взаимодействия. Несмотря на то, что в данных областях существует немало достижений, серьезных и даже выдающихся трудов и исследований, в них по-прежнему остается множество темных мест, белых пятен, нерешенных проблем, загадок и, что, может быть, хуже всего, псевдоочевидностей.


О трактовке традиции в социологической теории
Понятие традиции принадлежит к числу наиболее широко используемых, важных, фундаментальных и одновременно наиболее туманных, многозначных и противоречивых понятий наук о человеке, в частности, социологии. Хотя литература по проблематике традиции огромна, если не сказать необъятна, собственно социологических трудов в данной области сравнительно немного. Некоторые классические социологические теории традиции рассматриваются ниже в другой нашей статье, публикуемой в настоящем сборнике. Здесь мы ограничимся указанием лишь на фундаментальные труды Ежи Шацкого и Эдварда Шилза, несмотря на свою давность, сохраняющие свое значение и сегодня.17 Ряд работ носит междисциплинарный характер и находится на стыке социологии, философии, теории культуры, этнологии, социальной антропологии и т.д.18 Интересная и содержательная дискуссия о теоретических аспектах исследования традиций, начатая статьей Э.С. Маркаряна, состоялась в 1981 г. на страницах журнала «Советская этнография».19 О большом значении, придаваемом данной проблемной области, свидетельствуют предложения придать ей статус особого учения или специальной теории со специфическим названием «традициология» или «традициеведение».20 Впрочем, на наш взгляд, само по себе использование такого рода названий так же мало может способствовать развитию данной области, как название «феминология» - пониманию женщин, а «маскулинология» - мужчин.

Если попытаться резюмировать существующие на сегодняшний день теории и идеи относительно социокультурной природы традиций, то их можно свести к двум противоположным подходам.

Первый основан на представлении о традициях как о своего рода социокультурных генах, которые однозначно детерминируют характер определенного общества или группы и выступают как аналог и (или) продолжение механизмов биологической наследственности или «инстинктов». В некоторых вариантах подобных интерпретаций имеют место прямые биологические коннотации, в других они отсутствуют. В последнем случае традиции трактуются в качестве специфических социокультурных эйдосов, характерных для определенных цивилизаций и обществ. Такая позиция прослеживается не только в поверхностных и дилетантских, но и в серьезных трудах и исследованиях. Конкретное общество или конкретная культура выступают как определенный набор традиций, образующий специфический культурный генотип и обладающий специфическим культурным кодом, аналогичным коду генетическому. Соответственно, исследовательская задача состоит в том, чтобы этот код расшифровать или разгадать. Нередко в подобных интерпретациях понятие традиции сближается с понятием архетипа, хотя сам Карл Густав Юнг, внедривший «архетип» в интеллектуальное обращение, различал эти понятия.21 Инновации в такой логике очевидным образом рассматриваются либо как девиации, либо как частные случаи или разновидности традиции, либо как мутации, нарушающие целостность исходного социокультурного генетического материала, либо как «псевдоморфозы» (термин Освальда Шпенглера).

Вторая тенденция заключается в истолковании традиций как процесса и результата конструирования, производства, изобретения и последующего воспроизведения чего-либо в качестве воспринятого из прошлого, в качестве социокультурного наследия, независимо от того, является оно этим наследием или нет. Эта теоретическая позиция стала особенно популярной после выхода известной книги «Изобретение традиции» (1983) под редакцией Эрика Хобсбаума и Теренса Рейнджера.22 В ней авторы на довольно большом историческом материале продемонстрировали, как в различных странах сравнительно недавно были «изобретены» как будто вполне «исконные» и существующие как бы «от века» «традиционные» культурные формы, политические и гражданские ритуалы и т.п. При этом сам Хобсбаум различал «изобретенные» и «подлинные» (“genuine”) традиции.23 Очевидно, главной трудностью оказалось определить, что такое «подлинные» традиции, и как отличить их от «неподлинных», «изобретенных». В последующих дискуссиях и интерпретациях, однако, в изначальной понятийной паре Хобсбаума понятие «подлинной» традиции отошло на второй план или исчезло, видимо, вследствие его расплывчатости.

Можно выявить также различные варианты теорий, стремящихся так или иначе соединять эти две тенденции или занимать промежуточную и одновременно более «реалистическую» позицию.

На наш взгляд, основной и достаточно очевидный, хотя и не единственный, недостаток первой из отмеченных позиций состоит в фаталистском и провиденциалистском характере интерпретации традиций и, шире, социокультурной реальности. Социальные акторы в таком истолковании выступают как пассивные реципиенты традиций; последние же наделяются мощью, активностью, колоссальными адаптивными и даже мистическими свойствами и возможностями. Кроме того, данному подходу свойственна недооценка роли инноваций и заимствований в социальном развитии.

Другая позиция также весьма уязвима для критики. В таком истолковании традиция выступает лишь как разновидность инновации; принципиальное различие между ними стирается. В определенном смысле все традиции являются сконструированными, «выдуманными», «изобретенными» (это справедливо отметил Гидденс)24; вопрос только в том, чтобы выяснить, где, когда и как то или иное изобретение подобного рода было сделано. Специфика традиции утрачивается, и она превращается в простое орудие манипуляции в руках определенных социально-политических сил или даже в некий эпифеномен. Фатализм первой точки зрения здесь преодолевается, но взамен предлагается истолкование упрощенное и волюнтаристское.

Принципиальные положения, выражающие наше понимание традиционных аспектов социального поведения, отчасти представлены в опубликованных ранее работах. 25 Вот некоторые из этих положений.


Каталог: data -> 2010
2010 -> Мир как театр в сознании Серебряного века
2010 -> Основные тенденции и перспективы развития социологии как научной дисциплины
2010 -> А. Б. Гофман. Теории традиции в социологической традиции: от Монтескье и Бёрка до Макса Вебера и Хальбвакса
2010 -> А. Б. Гофман живой мосс. Конференция в серизи // Личность. Культура. Общество. Международный журнал социальных и гуманитарных наук. Т. ХI. Вып №№51-52. М., 2009. С. 500-505
2010 -> А. Г. Габричевский о поэтике Гёте
2010 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности 01. 01. 06 «Математическая логика, алгебра и теория чисел»
2010 -> М. А. Краснов, И. Г. Шаблинский Российская система власти: треугольник с одним углом Москва 2008
2010 -> Программа дисциплины Психология развития и возрастная психологии для направления 030300 «Психология» подготовки бакалавра (030300. 62)


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница